Неделя в борделе

      Началась наша история в самый наитоскливейший день-понедельник. Ранним утром открылись шикарные дубовые двери в “Пассифлору” и туда хлынул вялый поток людей. Утром в борделе практически никого не было- люди зажиточные, способные оплатить визит в это сомнительное заведение, уже работали, а безработным и пьянчужкам, которым всегда хватало на всё времени, не хватало денег даже для того, чтобы их просто пропустили внутрь. Утро было временем отдыха, когда жрицы любви могли отдохнуть от бурной ночи и залить свои спутанные чувства вином. Но мы отвлеклись- вот и первый клиент из многих, кто посетит это злачное место за неделю. Купец, слегка потрясая обильными телесами, входит в дверь. Страж кидает на него пытливый взор, но купец не выглядит хоть сколь-нибудь опаснее продаваемых им на рынке хлебов, так что его пропускают. Купец вялым шагом доходит до конторки и смотрит на привратницу. -Здравствуйте, могу ли я помочь вам найти избранницу для отдыха? Какие вам нравятся, худые, или, может, в теле? - вежливо испрашивает купца девушка. -Правду ли говорят, что у вас какие угодно виды блуда есть? - с ухмылкой спросил он. -Истинно так. -Тогда приведите мне... беременную. -Подождите, сейчас приду. Страсть к беременным встречалась очень редко- лишь развратные аристократы, перепробовавшие все удовольствия подлунного мира, опускались до такого.       Привратница ушла в комнату, где отдыхали после сложной ночи "бабочки". Там она разбудила Еву и отвела еë к купцу. Тот внимательно окинул взором еë тело, словно жаждая залезть глазами в еë прелести, кое-как прикрытые розовой батистовой ночнушкой, которая к тому же вздулась от живота, так что лишь бахрома на подоле закрывала узкую полосу бёдер. Купец ухмыльнулся и кинул привратнице пару серебряных монет, после чего ушёл, прочно взяв Еву за руку.       Дева, медленно ступая босыми стопами по шикарному ковру, вела клиента по тёмному коридору. Сердце еë трепетало, душа была неспокойна. Вот и дверца, ведущая в колыбель разврата, вот и ручка, сей ящик Пандоры открывающая. "Бабочка" сжала плотно ручку, и, дрогнув сердцем, еë дёрнула. Пред ней открылась знакомая комнатушка, кровать, где она ублажала клиентов, благовония, чей запах отводил все мысли, занавеси на окне, скрывающие еë позорную работу. Ева вздохнула и шагнула внутрь, затем разлеглась на кровати, широко раздвинув ноги. Еë лицо было полно ужаса, как в первый день, когда она сюда пришла. Тот несчастный год, тот стыд, та боль- все эти шрамы искалеченной души лишь покрылись кожей снаружи, но всë ещё кровоточили внутри.       Жрица любви тряхнула головой, прогоняя следы дней давно минувших, и слегка протянула руку вперëд, подзывая купца. Тот стоял на месте, взгляд его скользил по телу Евы, оставляя практически реальный след похоти. Взгляд его скользил по грудям- малым, но отягощенными молоком; животу- вздутому, с явственной жизнью внутри; узким рукам, стыдливо сложенными на груди; складкам кожи, меж которых скоро вылезет младенец; батистовой ночнушке, что сжимала естество в стенки разврата.       Купец медленно шагнул к ней, сорвал ночнушку, после чего похотливым тоном приказал Еве встать на четвереньки. Несчастная выполнила его приказ, и он внезапно с громким хрипом напрыгнул ей на спину. Девушка застонала от оказавшегося в интимном месте уда, а ещё- от того, что еë живот, самое ценное, оказался прижат к кровати. "Бабочка" словно наяву чувствовала, как еë дитя мучается от сжатия чрева, а ещё- от того, что длинный уд купца бил прямо по шейке матки. Она кричала и извивалась, пытаясь унять боль, но у неë не выходило. Хуже того- вспомнился первый день здесь, когда ещё юная Ева пришла работать сюда.       Она упëрлась в подушку и заплакала, но купец даже не заметил этого. Он продолжал проникновение со всей своею силой, он продолжал шлёпать девушку по ягодицам, он продолжал говорить пошлости, он начал совать пальцы в другое отверстие, расположенное чуть выше. Он засопел от одышки и начал ускоряться. Теперь его удары были так сильны, что после каждого удара Еву толкало вперëд, но купец вновь и вновь натягивал еë на свой словно пылающий уд. Стенки девушки дрожали, тщась вытолкнуть чужеродный объект, но терпели неудачу. Она кричала и плакала, хватая ртом подушку, но хрипы и стоны купца заглушали еë слабый ропот. Он внезапно схватил Еву за бëдра и голову и начал проникать с неимоверной скоростью. Голова "бабочки" стукалась о стенку кровати, а еë крики тонули в массе сладострастного сопения клиента. Наконец он остановился и закончил эту пытку тем, что излил свои соки на лицо девушке и обозвал еë, после чего просто ушёл.       Ева валялась на кровати, всë тело тонуло в боли- не столько телесной, сколько душевной. Она плакала от стыда и боли, от того, что еë использовали как вещь для удовлетворения низменной похоти, от страха за то, что ей придётся и дальше работать здесь, даже когда еë дитя родится, от воспоминаний о безбедном прошлом. Слезы обильно истекали на подушку, пропитывая еë соленой влагой.       Дева встала с кровати, еë тело дрожало, ноги не держали тело, а руки тряслись. Она пошла в комнату отдыха, и, не отвечая на праздное любопытство других жриц любви, взяла полную бутыль самого крепкого вина и начала пить еë прямо из горла, не останавливаясь до тех пор, покуда бутыль не стала такой же опустошённой, как еë душа. Вино не помогло, даже наоборот- от него боль усилилась, словно спирт обжигал не стенки желудка, а стенки души. Ева расплакалась и начала жаловаться на горькую судьбину. Другие "бабочки" утешали еë как могли, но дева была безутешна. Она выпила ещё одну бутыль. В глазах начало мутнеть, к горлу подступила тошнота, дитя задёргалось, словно призывая мать к благоразумию. Ева закачалась и упала прямо на ковёр. Она попыталась встать, но руки разъезжались, а через несколько секунд она потеряла сознание. Жрицы любви отнесли еë на кровать, где она обычно спала.       В это время в бордель зашëл ещё один посетитель. Его умное лицо обрамлялось бакенбардами и кудрявыми волосами, а в руках была перепачканная краской сумка. Привратница удивлённо взглянула на гостя, затем еë лицо расплылось в улыбке. Она сделала стражу знак, чтобы он пропустил гостя, и сама выплыла ему навстречу. -Леонардо, что привело вас в наше заведение? Какую девушку хотите снять? -Свободна ли Гетера? -Да, свободна, но хватит ли вам денег еë взять? Она дорого берëт. -Простите, но я хочу лишь написать портрет еë чудесного лика!       Привратница лично отвела художника к Гетере. Та лежала на диване, лицо еë выглядело скучающим. Единственное, что прикрывало еë тело- узкая тога, шедшая от плеча к бедру, из-под которой выбивалась дерзкая грудь, и сквозь которую виднелись соблазнительные складки еë промежности. Гетера двусмысленно облизала губы и провела пальцем меж ног. -Для меня большая честь быть музой столь славного художника. Можете рисовать- я не возьму с вас и медяка.       Привратница ускользнула из комнаты, оставив "бабочку" наедине с художником. Леонардо поставил мольберт, достал кисть и начал творить. Он медленно переносил жизнь на бумагу, быстрыми движениями карандаша создавая набросок, нечёткий и бесцветный, но узнаваемый. Дева лежала на постели, изредка поправляя волосы. Художник нежно переносил образ девы на бумагу, стараясь не думать о давлении в штанах и о своих желаниях про Гетеру. У него это даже получалось до тех пор, пока у жрицы любви "случайно" не опала тога, оголив вторую грудь. Леонардо бросился оправлять тогу и нечаянно тронул грудь Гетеры. Он смущëнно отстранился, и дева грудным, томным голосом спросила: -Не по нраву моя грудь? -Очень нравится, но вам же неприятно эта моя невежливость! -Мне очень приятно, так что можешь гладить столько, сколько хочешь. Художник медленно провëл пальцами по груди- она была мягкой и упругой, шелковистой на ощупь. Дева в это время посмотрела на его штаны, и, увидев на них бугорок, хищно улыбнулась. Она слегка приспустила его брюки, после чего взяла уд и начала его поглаживать. Леонардо с наслаждением выдохнул и продолжил ласкать грудь. Гетера взяла его орган в кулак и начала жёстко, с силой двигаться, параллельно с этим облизывая кончик. Художник шумно выдохнул и плеснулся на грудь "бабочке". В ответ она ухмыльнулась и начала слизывать липкую жидкость. Слизав всë до последней капли, она поправила тогу и легла в прежнюю позу.       Леонардо успел нарисовать портрет наполовину, когда наступил вечер. Дева встала с кровати, показывая, что время работы закончилось. Она улыбнулась, ласково потрепала художника по щеке и вышла. Он удивлённо посмотрел на дверь, вздохнул и вышел в прихожую. Вокруг него творился безумный чад и дичайший разгул страстей- и «бабочки», и их клиенты обильно напивались алкоголем, и предавались разврату прямо в зале, вокруг творилась дичайшая оргия. Леонардо переступил через сплетение из сразу нескольких пьяных тел, чуть не попал ногой по неадекватному существу, некогда бывшему солидным человеком, увернулся от прыгнувшей на него развратницы и удивился бившейся в конвульсиях среди лужи рвоты беременной- что она забыла в этой юдоли греха? Он прошёл через всю эту мерзость, рассуждая о превратностях темной человечьей души. Сложно представить, что все эти тела, слившиеся в дичайшем разгуле разврата, являются людьми. Больше всего сия куча дрожащей и вспотевшей, жалко хрипящей и кричащей плоти напоминала кучу змей, слившихся в клубок. Что заставляет этих людей творить эти грехи и мерзости? Демоны, проникшие в их сознание? Или нечто скрытое в их мозге, пробуждающееся тогда, когда усыплялись ограничения человечности?       Среди всего это бездумного, животного разврата, выглядевшего словно собачья свадьба, привратница выглядела подобно пастору в госпитале с умирающими. На еë лице было написано чистое отвращение, но сжатая поза выдавала извращённое желание. Она тяжко дышала и смотрела на Леонардо, словно пытаясь нашарить чистый разум и обхватить его подобно водоросли, обвившей якорь. Художник указал на холст, и привратница кивнула, разрешая рисовать. Леонардо быстро зарисовал картину- даже простой набросок, лишь немного зарисованный цветами, излучал чистую похоть. После нанесения последнего мазка он развернулся и бросился вон.