Мечта

Сережа был мягким, Сережа был добрым, Сережа никогда бы не смог ударить кого-то. Именно таким Рыжий всегда был в моих глазах. Я думал, что достаточно знаю его, но сейчас он казался мне абсолютно чужим. Я перебирал в руках браслет с маленькой луной, который он когда-то подарил мне. Сережа сиял ярче солнца, я всегда был сзади, боясь ослепнуть. Сережа сидел на кровати, чуть согнувшись над какими-то бумажками. В последние дни он был особенно молчалив. Близилось время экзаменов и я чувствовал все большее напряжение, исходящее от него. Мне было больно смотреть, как он все чаще отодвигает от себя тарелку с едой, как вместо того, чтобы рассказать мне какую-то очередную историю перед сном, сжимается калачиком и отворачивается к стене, не произнося ни слова. Я боялся с ним заговорить, я боялся ранить его и никогда больше не увидеть. Сережа после того дня редко появлялся в комнате. Я не знал, что с ним, где он проводит время и что происходит в его голове. Мне так хотелось узнать, что за крылья у него растут, почему у него меняется цвет глаз и что же он в итоге сказал Шиле о ранах, что та продолжает как ни в чем ни бывало со мной здороваться. Мне было ужасно стыдно за то, что я его подвел, за то, что так и не смог сдержать свою агрессию и выплеснул ее в самого нежного и дорогого мне человека. Но больше всего меня волновал вопрос: «Кто же был там, вместе с нами?» — Олег, нам пора собираться. — Он сказал это обреченно, выдавливая из себя каждое слово. Он больше не называл меня Волк или Волч, только по имени, из-за чего у меня собирался неприятный ком в горле. — Куда? — Я не помнил, чтобы мы строили каких-то планов, но был взволнован тем, что Сережа заговорил со мной. — На обед, конечно же — Сережа посмотрел на меня с недоумением, и я увидел, как его левая бровь взметнулась вверх. Я подавил смешок. Точно… Обед. Со своими извечными переживаниями я вообще забыл о каких-то банальных вещах. Мне было настолько тошно, что я выдавил улыбку и кивнул головой. Мне надо было с ним поговорить. Но после обеда Разумовский куда-то исчез и до вечера не возвращался. Я пытался его найти, спрашивал у педагогов и даже сходил на пляж, но никто и нигде его не видел. Я был обессилен и встревожен. Сидел на кровати и прокручивал в голове все, что хотел ему сказать. Я прокручивал миллиард слов извинений, представлял, что готов встать на колени и завыть, если эта пытка продолжится. Я готов был сделать, что угодно, чтобы заслужить его прощения. Что угодно, лишь бы увидеть снова его улыбку. Всю жизнь я ненавидел себя. Все мое детство мне говорили какой я никчемный, больной, я выливал эту агрессию на всех. Но он, он никогда не отказывался от меня. Сережа был рядом. Он мягко гладил меня по плечу, он говорил насколько я важный, насколько я потрясающий человек. Но ненависть ко всему, ко всем, она была сильнее. Сильнее даже той любви, той бесценной дружбы, которую я так долго жаждал. И я все же сгорел. Из раздумий меня вывела поворачивающаяся ручка двери. Сережа выглядел уставшим, и я заметил как он похудел. Вместо привычных небольших щечек, зияли острые скулы и впадины под глазами. Глаза его не сияли, как раньше, а побледнели и стали будто бы серыми. Внутри меня все сжалось, ведь именно я, уничтожил его. — Сережа, где ты был? — Я вскочил с кровати, тут же подлетая к нему. Только сейчас я заметил покрывшиеся корочкой алые порезы. Я схватил его руку и задрал рукав на синей мятой рубашке. Слезы собрались в уголках моих глаз. Я сломал его. — Сереж… — он выдернул руку и прошел мимо меня. Я во что бы то ни стало решил поговорить с ним. — Сереж, прости… — он сидел на кровати, пытаясь не смотреть мне в глаза. Кисти его были испачканы в чернилах, видно, что он долго что-то писал. — Олег, — он наконец-то посмотрел в мои глаза — Давай, просто забудем все. Я отчаялся, увидев как он сдирает кожу у ногтей. — Нет, Сереж, прости, но я должен все объяснить, я не могу видеть, как тебе больно. — Я присел на корточки возле него, взяв его руки в свои. — Я был ужасно зол, мне хотелось разорвать того, кто сделал это с тобой. — я показал на ссадину на его щеке. — Я полная мразь, мои эмоции настолько затуманили мой разум, что я сорвался на тебе. — я выждал паузу, не в силах посмотреть ему в глаза. — Ты единственный, кто есть у меня. И я никогда больше не позволю себе или кому-либо еще причинить тебе боль. Я, наконец, поднял голову, смотря, как глаза Сережи заблестели. — Волче, послушай — Я выдохнул, когда он вновь назвал меня по кличке. Значит, мои слова подействовали положительно — Ссадина, — он указал пальцем на затягивающуюся рану на щеке — Это Шило оставила. — Я напрягся. — Дело в том, что в последнее время у меня кружится голова, и недавно я плюхнулся на пол прямо в коридоре. Она просто пыталась меня поднять, и я случайно проехался лицом по бирюльке на ее пиджаке. — Я выпрямился. Действительно, Шило очень любила разные булавки — Розы из бисера, металические объемные цветы и все в этом духе. Я посмотрел на Сережу. — Я не мог тебе сказать, потому что ты бы меня не выслушал, а вскочил бы и побежал бить ей морду. — Он вздохнул, протягивая руки мне навстречу. Мне стало очень горестно. Ведь Рыжий был прав. Увидев кровоточащую ссадину на его лице, я потерял всяческое самообладание. Мне хотелось рвать и метать. И я совершенно не заметил, как загнал Сережу в угол. Я собственноручно душил его, совершенно не замечая, насколько ему больно. — Ты не думай, что я как-то злюсь и виню тебя, — Он продолжил наш диалог, — Просто в последние дни я себя плохо чувствую, — Он прижался к моей груди, и я задержал дыхание — Я просто боюсь того, что с нами будет, Волче.

***

Мы никогда не обозначали, кем являемся друг для друга. Без лишних слов, мы оба понимали, что мы больше, чем соседи по комнате, друзья, или названные братья. Возможно, кто-то считал это неправильным, и я всегда боялся, что этот кто-то может навредить Сереже. Поэтому бросался на всех, кто позволял себе колкие высказывания в его адрес. Они прозвали меня «Собакой», считали невменяемым и агрессивным. Возможно, что я и был таким, со всеми, кроме него. Только когда я начал задумываться, понимал, что сам создаю «нездоровость» наших отношений, что сам душу и гиперопекаю его. Но Сережа никогда ничего не говорил. Он лишь мягко обнимал и говорил, что «все в порядке», хотя я понимал, что нихуя не все в порядке. Но продолжал вестись и забивать на это. Это я доводил его до истерик. Я заставлял его чувствовать себя брошенным и виноватым. Я вселял в него уверенность в том, что люди не хотят его видеть. Хотя он многим нравился, — нравилась его улыбка, его рисунки и неловкие выступления перед толпой. Но он был моим. Я думал, что это благодаря мне Сереже легче справляться со своей головной болью, со своей усталостью и отвращению к еде. Но только уйдя на фронт я понял, что все это время вел себя как последняя эгоистичная мразь, не давая ему даже продыху. И в конце концов просто оставил его одного подыхать в своей маленькой пустой квартирке, где он только и делал, что писал коды и думал о том, как сделать лучше людям. Всем, кроме себя. Я обозначил тогда для себя цель — Выжить, чтобы приехать только к нему одному, и сказать: «Я выжил ради тебя». Я так хотел исполнить каждую его мечту. Так хотел, чтобы он почувствовал, что он не один и я безумно люблю его и хочу быть рядом

В С Е Г Д А

И если бы он сказал «Нет», то просто раствориться и уйти из его жизни, понимая, что только я во всем виноват. И он был прав — я любил деньги. Я думал, что благодаря ним, я обеспечу нам достойную жизнь и Сережа будет счастлив и будет любить меня. Совершенно не замечая того, что Сережа итак меня

Любит

Он любил меня и тогда, когда я бил стены кулаками умоляя его остаться со мной подольше в кровати, а не идти на учебу. Любил и тогда, когда я проливал кофе на только вымытые им полы. Он любил меня в нашей маленькой квартире, когда в холодильнике не оставалось еды, когда вырывалась наружу птица, когда я приходил домой весь в ссадинах и в крови. Он подписывал каждое письмо мне в армию: «Люблю, Твой Рыжий» И я не замечал, как же ярко он улыбается, когда я возвращался домой. Я плакал. Безутешно рыдал, сидя у входа в Психиатрическую лечебницу. Рыдал, потому что не знал, как снова увидеть его глаза. Голубые, — не рыжие.