Вечность

      Оставшийся день будто и не касался Эммы. Девушка не замечала ни смены лиц перед собой, ни разговоров, ни приемов пищи. Лишь изредка она просыпалась, когда Оливер настойчиво просил ее внимания; она недолго беседовала с ним, а потом вспоминала обеденный конфуз, и облитая досадой снова забывалась, слегка поглаживая косточку руки. Так в течение дня Эмму бросало то в приятный жар воспоминаний, то в невыносимый холод, что совершенно выбило ее из сил.       Оливер же не находил себе места: это был первый случай, когда Эмма была к нему так равнодушна, и потому всю вторую половину дня пытался это исправить. Однако сколько бы раз он не начинал с ней разговор, девушка обходилась лишь краткими согласием или отрицанием. Еще утром Эмма смеялась с его шуток, и эта резкая перемена настроений словно выбила из-под его ног всю землю. «Девчачий каприз, жажда внимания», - просто думал офицер и винил во всем полуденное недоразумение. Недоразумением он считал, конечно же, господина Катакура. Гостем поначалу был именно Оливер, но надо же было появиться этому индюку и все испортить…

***

      Дневной зной нехотя сменился прохладой наступившей ночи. Сумеречный бархат заполнил воздух, и в окнах расцвели бутоны желтых фонарей. А дом Барруа-Ито, подобно летнему дню, еще не спешил готовиться ко сну.       Не в силах больше разделять с кем-либо свою компанию, Эмма поспешила скрыться в своих покоях. Из гостиной все же иногда слышались взрывы мужского хохота, но уединение наконец позволило ей сосредоточиться на себе. Девушка плавно опустилась на татами возле зеркала, однако не успела и поймать взглядом своего отражения, как его тут же перехватили цветы, стоящие за ее спиной. Она развернулась к ним, не вставая, и лицо ее тут же обдало их сладким ароматом. Химико, как и было сказано, принесла оба букета в ее комнату, и первые цветы, подаренные Оливером, заняли почетное место на тумбе, пока вторые, розовые от Нормана, разместились на полу. Эмма аккуратно подняла вазу с красными бутонами, сравняв два букета на татами, и устало замерла. Ее глаза бегали от одной цветочной охапки к другой, и девушка просто опустила голову, избегая «юношей» в цветах. Но в глубокие раздумья нырнуть не успела - в дверь внезапно постучали. - Позволишь войти? – выглянула из-за проема Изабелла и, дождавшись согласия дочери, медленно вошла в комнату.       Немного погодя, за ней нырнуло несколько служанок и, пока они занимались расстиланием футонов, Эмма вспомнила причину матушкиного визита.       Помимо приобретенного статуса дебютантки, в жизни мисс Барруа появилось еще несколько новых обязанностей. Не то что бы эти правила были ей незнакомы, просто теперь они касались ее обыденности напрямую. Как, например, с устоем, что «незамужние мужчина и женщина не могут спать под одной крышей». И поскольку сегодня в их доме ночевали Дейли, Изабелла обязалась «охранять» постель своей незамужней дочери. - Давно мы с тобой так не спали, - улыбалась мадам Барруа. – Побудем вместе в как старые добрые… - но видя, что дочь совсем не весела, решила сменить тему. – Комната вся благоухает. Очаровательные цветы.       Эмма лишь утвердительно промычала, не отрываясь от расчесывания волос, но в зеркале еще раз нашла букеты взглядом. - Красные цветы кричат о любви и битвах. Розовые спят: их аромат молчит в молитвах, И лепестки словно в небо манят, - прочитала танка Изабелла, перехватывая гребень из рук дочери.       Теперь в отражении Эмма видела двоих: грациозную женщину за своей спиной, чьи тонкие, почти белые пальцы аккуратно тянули ее пряди, и яркую рыжеволосую девчушку. На мгновенье ей захотелось стать такой же, как Изабелла. Не точной копией, но… такой же достойной. Она внезапно вспомнила их первую встречу, вспомнила как испугалась ее – ее ювелирной элегантности, невидимой силы, инкрустированной в хрупкое женское тело; поначалу Эмме даже казалось, что эта женщина попытается сделать из нее свое подобие, идеальную фарфоровую куклу, исправив все погрешности ее характера, но все оказалось куда приятнее. Сейчас Изабелла стояла за Эммой и расчесывала ее длинные волосы, освобождая девичьи плечи от долгого напряжения. - Будет очень сложно выбрать один из этих прекрасных букетов, - тихо говорила женщина. – Но ты ведь уже сделала свой выбор, не так ли, милая?       Девушка взглянула на матушку. - Это… так явно? – смутилась она. - Главное, чтобы это было явно для твоего сердца, Эмма. Цветы завянут, но чувства не цветы - увяданью не подвластны.       Изабелла развернула дочь к себе. - Скажи мне, милая, - ее голос слегка качнулся под волнением. - Ты ведь любишь Нормана Катакура?       Тишина обрушилась внезапно: то спала таинственная вуаль негласных подозрений, и теперь остался только он – простой прямой вопрос. И такой же ответ. Сердце забилось быстрее: будто стоит признать это вслух, признаться в этом матушке, и все изменится. Эмма робко опустила взгляд, дрожащими пальцами нашла край рукава – для какой-нибудь опоры. - Да.       Голос получился тише, чем хотелось бы. Но он не дрогнул. Как и не дрогнул мир вокруг нее. Она вдохнула снова, глубоко, будто вдыхала облегчение от признания, и подняла глаза. - Да, - четко сказала она. – Я люблю Нормана Катакура.       Мадам Барруа нежно улыбнулась и взяла дрожащие руки дочери в свои. - Значит, нам пора заговорить о свадьбе. - Вы… вы серьезно? – подхватив радость в ее тоне, проговорила девушка. - Разумеется, я серьезно. Потому что вижу, как молодой господин любит и тебя.       Одно ошеломляющее чувство сменялось в Эмме другим таким безумным вихрем, что она просто нырнула к женщине на колени. - Но я бы хотела спросить тебя еще об одном, милая, - Изабелла осторожно гладила ее по волосам. – Действительно ли готова ты к этому союзу? - Да, - промычала юная леди где-то в животе женщины. – Я хочу за него замуж. Но… мне очень страшно. - Чего ты боишься, мой лисенок? - Я боюсь… - Эмма высунула нос, слова ее снова задрожали. – Я боюсь… что не смогу быть… достойной женой.       В ответ на это Изабелла лишь крепче прижала девочку к себе, словно запечатывая ее признание в сердце. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал уже серьезнее: - Я бы хотела поведать тебе одну историю. Историю о девушке, что никогда не молила богов о браке.       Она была единственной дочерью своего отца и очень рано усвоила, что их фамильное дело – настоящая драгоценность, которую непременно нужно беречь. Этим занимался ее прадед, дедушка и отец, однако ей выпала несколько иная доля продолжения наследства – выйти замуж и родить сыновей. Но женихов начали рассматривать только с тем условием, что старший сын будет носить ее фамилию для сохранения их семейного сокровища. Так партия нашлась достаточно быстро, и многоуважаемый дом воинов принял к себе невесту. Поэтому в счастливый брак она никогда не верила. Семейное благо – вот что было для нее настоящим счастьем. Она пыталась создать его и в своей семье, однако от почетной самурайской фамилии оказалось только название: пьянство, грезы об успешной военной карьере и редкое появление дома. Не знаю, считала ли ее достойной супругой ее семья, но она до последнего пыталась ею быть и закрывала на все это глаза. И вот, после рождения ребенка, она впервые помолилась – попросила богов об истинном счастье. Ради своего сына. - Он оставил нас, когда Рею было всего пять. По глупой причине, - грустно улыбалась женщина, - из-за дуэли, хотя об этом принято не говорить. Я не любила его, но всем сердцем полюбила Рея, и потому не стала настаивать на фамилии. Но он выбрал ее сам. И тогда мне показалось, что я счастлива, что я – достойная дочь своей семьи. А потом я встретила тебя с твоим отцом, - Изабелла теснее приобняла Эмму. – Именно твой отец показал мне, что я могу быть просто счастливой женщиной, без всяких обязанностей и сложных ролей. Я всегда мечтала о дочери, и получила самую лучшую – тебя. Ты учишь меня радоваться каждому дню, Эмма, с тобой я будто заново проживаю эту жизнь. И я поняла, что быть достойной - не значит заслужить всех благ тяжким трудом. Это никогда не было плодом усилий, это - состояние сердца, право, которое рождается вместе с тобой. Ты всегда будешь достойным человеком, достойной дочерью и женой, только если ты сама позволишь себе это.       Блестящие дорожки слез тихо растворялись в тканях платья. Нежная женская рука скользила по девичей макушке, затем аккуратно облокотила ее о грудь, и на висок Эммы упал материнский поцелуй. - Ты справишься со всем, милая, - голос Изабеллы стал похож на колыбельную. – Да, семья Катакура не совсем обычная, а их госпожа – человек достаточно… сложный. Но ты не должна бояться. По крайней мере потому, что мы всегда будем рядом. И с тобой будет молодой господин.       Мадам Барруа говорила о чем-то еще, но Эмма уже не помнила. Журчание голоса, легкие покачивающиеся объятия и дыхание под ухом незаметным танцем увели ее в сон так далеко, что очнулась она только утром. Однако, не обнаружив матушку в постели, ее настигла страшная тоска, будто она не виделась с ней вечность. Но тоска эта была благодарной – никогда еще Эмма не просыпалась такой ясной. Впервые за долгое время спокойствие настигало ее в каждом движении, в каждом ее шаге. И когда девушка покинула свои покои, с тумбы ей тихо помахали розовые цветы.