Воины Вэрэнэ

— Расскажи про свою жизнь, — попросил Синься. Гаиго проигнорировал его просьбу, будто не услышал, что Ньянь что-то сказал. — Гаиго Мхара, перескажи нам свою биографию, — повторил сирюкё. Дух снова пропустил его слова мимо ушей. — Рэрт, Замада, я знаю, что ты слышишь лучше всех нас вместе взятых, и если ты будешь игнорировать Синься, клянусь, я воткну тебе меч в спину, он расплавится, металл будет циркулировать по твоим сосудам и ты будешь страдать от этого всю свою бесконечную жизнь! — Минхэ обнажил меч. Обречённо, голосом задолбавшегося пленника, жестикулируя в такт собственной речи, будто пел песню, Маното нараспев, растягивая гласные, начал рассказывать в стиле информационной заметки на объявлении о смерти опасного преступника, даже добавив отличительную фразу таких листовок: — Найден, пойман, предан огню... — Рибу, в смысле ты к себе в третьем лице обращаешься? — тут же перебил Рёхо. Все остальные воины Вэрэнэ тут же зашипели на него: — Рёхо, рэрт, это не важно, важна информация! А Шайгэма даже не прерывался, спокойно продолжая говорить в том же стиле; убийца ловил какой-то настолько неопимуемый кайф от собственной речи, что закрыл глаза и перешёл на такой же шёпот, как ночью, только теперь не вымученный, а состоящий из чистой нирваны: — Почему он звался "самым жестоким вайто-убийцей во всей Аэма, если не во всём Эзимоёахэ"? Вроде вайто-убийцы всегда выкашивают много народа. И всё-таки Мхара был особенным. Таких, как он, в Эзимоёахэ никогда не видели, да и не увидят, будем надеяться. Кровь была буквально единственной составляющей его рациона, в то время как другие вайто вполне питались и другой органикой. Он почти никогда не чувствовал голода.... как и жалости. Будучи слепым почти с рождения, он не знал, что такое "видеть" и имел идеальные нюх, слух, вкус, осязание и память. В крови он ценил всё: и вкус, и запах, и текстуру. Он умел различать разные виды крови вплоть до рода, к которому принадлежала его жертва. На ощупь он отличал иррсодержащую кровь от неиррсодержащей. Мхара предпочитал артериальную кровь, поэтому прекрасно знал анатомию всех существ в Эзи. В принципе, ему было всё равно, какую кровь пить — ему нравились все виды, только иррсодержащая была жизненно необходима. В Каэёме он ориентировался как в своём сознании, — Маното начал рассказ на ритху, но постепенно перешел на аэма, свой родной, тянущийся и переливчатый язык. — От зрячего его отличала только неспособность к чтению, писал же он даже лучше любых каллиграфистов, при чём не только на аэма, но и на ритху, и на гитии. Среди вайто Мхара считался кем-то вроде недостижимого идеала. Однако прославило его не бытие виртуозом своего вида. Его прославила жестокость, — невозможно передать это в переводе, но здесь речь Роанысё — Гэманысё незаметно перетекла в стихи, сперва сбивающиеся и нерифмованные, но с речью становящиеся всё более складными и приятными слуху. — Он убивал примерно с шести лет; сначала просто убивал и пил кровь, но вскоре это наскучило ему и он начал изворачиваться. Сперва он выпивал столько крови, сколько хотел, и просто сжигал ещё живую жерву. Потом стал высасывать кровь и прожигать некоторые жизненно важные места, например, низ лёгких. Жертву он вроде бы оставлял в живых, но она неизбежно медленно и мучительно умирала уже без вмешательства Мхара. Дальше — хуже, старше — извращённей. К семнадцати годам он начал писать на жертвах текст. Поначалу это были отдельные фразы, часто идиомы, просто дополняющие его излюбленный метод мучительной смерти. К восемнадцатилетию убийцы его имя, Мхара, стало как будто запрещённым в Каэёме. Тому, кто произносил это слово, зажимали рот и принимались рассказывать что-то из темы "ты хоть знаешь, кто это такой?!". Мхара называли как угодно, кроме Мхара: Замада (аэ. убийца), Шайгэма (аэ. вестник смерти), Гоэрэго (аэ. тёмный), Маното (аэ. поветрие), Роанысё — Гэманысё (аэ. увидишь — умрёшь)... Дальше — хуже, старше — извращённей. Когда Мхара исполнилось двадцать три, там, где он появлялся, стали находить трупы, сплошь испещерённые текстом. Стихами. Он сочинял стихи и писал их на своих жервах. К его двадцати пяти годам трупы, оставляемые им, превратились в отдельный вид искусства. Раскалённым лезвием, глубоко вдавливая кончик меча в плоть, он выводил на ещё живых дояталю уже бесконечные, зацикляющиеся стихи своим каллиграфическим почерком, на ощупь добавляя орнаменты, декоративные элементы, проводя углём утолщённые линии букв. Красный и чёрный вместе стали напоминать об убийце-виртуозе, поэтому сочетать эти цвета каэёмцы сами себе запретили. Порой Мхара проводил за убийством несколько десятков йнэ, даже при том, что писал быстро. Он не знал, как это выглядело, а выглядело это бесподобно красиво и бесподобно жестоко. Наверное, именно Мхара ввёл в Эзимоёахэ такое сочетание. Трупы его жертв заспиртовать бы и хранить в музее для потомков. Долгие извращённые убийства и погубили Мхара. Убивай он быстро — ещё бы столько же прожил. У него была привычка не оставлять дело незаконченным, поэтому даже когда он за убийством чувствовал, что к нему подходит кто-то не из своих, он никогда не оставлял стихи незаконченными, продолжая писать, игнорируя опасность, — чем дольше говорил Гоэрэго, тем тише становился его голос; теперь те, кто ещё пытался понять что-нибудь, вынуждены были наклоняться к нему, чуть не обжигаясь, чтобы услышать хоть звук. — Так он попал в Каэёму Раэо Гиманаэд Замадут (аэ. Каэёмский Пункт Сожжения Убийц). Его чудесным образом вытащил оттуда его сводный брат Шамаэ, и Мхара стал первым и единственным побывавшим там и избежавшим сожжения вайто. Этот жуткий опыт, казалось, сломил убийцу, так что ещё почти декаду после побега вся Каэёма думала, что Мхара мёртв. Однако прийдя в себя после пыток он вернулся к виртуозным убийствам, напомнив о себе. Шамаэ больше никуда не отпускал его в одиночку — мало ли что ещё может случиться с этим психом! Но вскоре напомнили о себе охотники из Пункта Сожжения. Шамаэ не смог ничего сделать — в этот раз на казнь нарвались оба, — дух закончил речь уже совсем ритмичной рифмованной песней, беззвучно произносимой одними губами, сделал паузу, вдруг резко открыл глаза и сказал на ритху, отчётливо разделяя слова, выделяя краткость гласных: В сорок первый день Лосинхо 22213 года по летоисчислению квэи, в праздник Ришани, был предан огню Гаиго Мхара, самый жестокий вайто-убийца в Аэма, если не во всём Эзимоёахэ. Да будет ненавидим во веки веков! — последнюю фразу Араэнамэих буквально прокричал вникуда, глядя в бесконечность. — А ты умеешь красиво говорить, — восхищённо прокомментировала только что вернувшаяся Имга.