Воины Вэрэнэ

Сёятша, казалось, имел единую душу — издавал тихие шорохи, гудел, шептал что-то, хрустел стволами и ветками. Каждую ниу что-то двигалось, трещало, шуршало, свистело, переговаривалось вполголоса. Перед тем, как ступить внутрь леса, Маното успокоил свою спутницу, сказав: "Самое страшное из того, что ты здесь увидишь — я". Лаё смотрела на него и думала: "Вот, снова гордый дух гения, жесточайшего вайто-убийцы в Каэёме, если не во всей Аэма. А всего несколько ита назад [ита ≈ 80 минут] Ао нёс его на руках по Гитии. Что ж он за существо такое?" Здесь была примерно такая же тьма, как в подземелье, из которого они выбрались пару дней назад, сглаживаемая только белизной снега и огнём у ног Шайгэмы. Звёзды сквозь плотно сомкнутые над дорогой ветви деревьев совсем не просвечивали. Где-то вдалеке послышалось пение. Сначала это был один голос, потом к нему добавился второй, поющий совершенно другую песню. Не мешая друг другу, они аккуратно переплелись в единую мелодию; тем не менее было совершенно ясно, какой голос откуда исходил. Вскоре приплёлся третий голос, звучащий, казалось, в нескольких ша от дороги. — Кто это? — спросил Роанысё — Гэманысё, оборачиваясь к спутнице. — По голосам похожи на нечистых. — Сааγаниŋ, верно, — ответила Ваэнга. — Тут главное не идти на голос, игнорировать их. Перемолвившись парой фраз, путники возобновили молчание. Сааγаниŋ — одинокие души, которые обитают на болотах и поют, чтобы заманить к себе путников, свою пищу. Если непрерывно повторять слова песни, приближаясь к такой душе, то когда она попадёт в поле твоего зрения — испарится дымочком. Где-то завыл одинокий илюрт. Сааγаниŋ вскоре затихли по очереди. Воцарилось безмолвие, только узкие острые листья сёи шуршали из-за лёгкого ветерка. Здесь верхние ветви ненадолго разомкнулись, обнажая глубокое тёмное небо. Лаё запрокинула голову наверх, но всего через пару ша деревья снова сомкнулись, и смотреть сверху было уже не на что. Опять тихое шуршание листьев, опять лёгкий ветерок, опять биение собственного сердца громче любых звуков. Снова затянули где-то песню сааγаниŋ. Вдруг что-то сверкнуло между деревьями. По шесть пар жёлто-рыжих огоньков с обеих сторон уставились на путников, посмотрели на них и потянулись за ними. Замада шёл, даже не видя их, а вот Ваэнге тяжело было не оборачиваться: аэма то и дело озиралась по сторонам, пыталась отыскать источники странного света. Думалось: "Точно нечисть". Путники шли, огоньки тянулись за ними, хрустели ветки под чьими-то ногами по краям дороги, шуршали сёи. Ничего не происходило, и от этого становилось жутко. В какой-то момент огоньки стали приближаться, смыкая круг. Лаё обернулась — сзади, всего в полша за её спиной на дороге появились две тёмные фигуры с горящими янтарными глазами. Тут же из-за деревьев вышли ещё два таких же существа. Во мраке сёятша были видны только их горящие очи и лишь слегка угадывались силуэты. С другой стороны всё симметрично повторилось; путники оказались в кольце сияющих рыжеватых огоньков. Мхара остановился, лёгким движением вынул меч Лаё из ножен, оправдав это парой слов шёпотом: "Мой остался в подземелье", — резко повернулся к лесу и, казалось, наугад провёл лезвием по воздуху. Пламя, возникшее на ручке меча от касания духа, осветило пространство меж сёи, и на ниу стало видно существ, которые прятались там — поднятые волей их собственных душ трупы, израненные, в изодранных, грязных лохмотьях, с длинными чёрнеющими на концах когтями и клыками — аланиŋ. Гаиго не просто махнул мечом по воздуху, а отсёк кисть одному из нечистых — от этого очи аланих потухли, он упал на землю, а из вновь полученной раны вился светящийся желтоватый дымок. Не теряя ни мнгновения, Ваэнга побежала в лес, пользуясь прорывом кольца. Она остановилась только когда оказались уже довольно далеко от дороги. Отсюда сквозь деревья происходящее на дороге было видно плохо; Лаё отдышалась, присела на корточки и высунула голову из-за ствола сёи, чтобы наблюдать за происходящим. Сначала можно было разглядеть сполохи пламени и силуэты Мхара и аланиŋ, но всего через пару ниу дух будто сам обернулся огнём, фигуры смешались, уже невозможно было понять, что конкретно происходит. То и дело кто-то падал, что-то вспыхивало и тут же тухло, что-то перемещалось, вертелось, стонало, что-то скрежетало, шуршало, капало, что-то ломалось, слышался звон металла, треск горящих веток, шипение... Лаё уже окончательно запуталась в этом аду; аэма отвернулась и зажала костяшками пальцев глаза, болящие из-за перехода от яркого света к кромешной тьме. Вдруг всё затихло и в темноте раздался голос Мхара: "Извини, не удержался." Ваэнга встала и вышла на дорогу. Выбравшись из зарослей, она узрела такую композицию: дух с виноватым видом стоит посреди выжжёной проталины, держа в левой руке меч Лаё, плащ заляпан золой и кровью, вокруг догорают окровавленные трупы. Земля вся в угле и закоптившейся крови. Ваэнга внимательно посмотрела на трупы: каждый был полностью изрисован тем самым орнаментом будто из веточек вэрэнэ с центром в потухшей печати на лбу аланих. — Мхара, зачем ты нарисовал на них этот узор? — смотря прямо в кровоточащие глаза духа, спросила аэма. — Взялся делать — делай идеально, — ответил Мхара. — Идём дальше, они сами догорят. Они продолжили путь. Через гжы дороги путники увидели ветхие сани, запряжённые парой ларэ. Около них сидел на корточках тшатэ и пытался приделать отвалившийся кусок полоза. Заметив идущих, он крикнул: — Нэнайи тэилю! Рыи-унлю, вари-эп унлю! — Гидиа! — осознав ситуацию, ответила Лаё. Её немножко учил языку тшатэ Сёитха. Аэма в паре слов объяснила спутнику, чего хочет тшатэ, и принялась помогать местному. — Замада, иди-ка сюда! — позвала Ваэнга, после того как поняла, в чём проблема. У сеней поржавело крепление полоза, то есть можно было просто приварить его и дело с концом. Грех в таком случае не использовать способности духа, не так ли? Оказалось, этот тшатэ ехал в Тшаяй после торговли в Килё, поэтому путники попросили его их подвезти — тоже ведь туда. Торговец согласился.