Шкатулка Дьявола для Цзян Чэна

      Прошла целая неделя, и в течение этих семи дней жизни Цзян Ваньинь каждый божий день просыпался с тошнотворным, удушающим ощущением, которое словно окутывало его, как холодный осенний дождь, насквозь промочивший одежду, неприятно липнущую к телу. И, как бы он не старался, как не отвлекался, не настраивал себя, он не мог избавиться от мысли, что где-то поблизости, незримо, кто-то постоянно наблюдает за ним, даже когда он полностью погружен в сон и его сознание отключено. Каждый раз, как по наитию, он механически и в каком-то смысле автоматически выключал свой будильник, после чего безмолвно всматривался в идеальный, безупречно белоснежный потолок комнаты, который был настолько чистым, что на нем не было ни малейших пятен или трещин. Странно, но замеченная ранее камера будто испарилась. Словно дымка или больная игра разума. Он часто лежал, смотря в ту точку, словно надеялся, что она снова даст о себе знать неосторожным подмигиванием механизмов. Но все было тщетно. Он словно сходил с ума, но упрямо держал это в себе. Всё вокруг него, казалось, было чрезмерно чистым, аккуратным и ровным, но, что самое важное, настораживающе тихим — именно это странное молчание, шепотом заполняющее воздух, вызывало у него чувство настороженности и тревоги, как будто его окружение скрывало какие-то опасные тайны.       С первого же утра после ночевки, как только они прибыли в это загадочное место, им мгновенно раздали обязанности, сделав это крайне просто, без каких-либо объяснений или официальных церемоний. Спокойный и молчаливый сопровождающий с идеально прямой осанкой вручил каждому из них наглядную схему организации пространства их нового жилья и, не произнеся ни единого слова, внезапно исчез из их поля зрения, оставив после себя лишь легкое недоумение. С того момента Ваньинь больше никогда его не видел, и это добавляло еще одну каплю таинственности в его общее восприятие этой ситуации. Усянь лишь отмахивался от его замечания, говоря, мол, что тот либо прохлаждается где-то, наконец отдав работу новичкам, либо занят чем-то более важным.       Цзян лишь закатывал глаза, нисколько не веря в эти слабые предположения. Но что ему оставалось делать? В его ведении оказались второй и третий этажи этого странного и непривычного здания. Второй этаж представлял собой длинный и ровный коридор, который освещался мягким, приглушённым светом, а его зеркальные окна не отражали живую жизнь, как это принято, а лишь пустоту, что добавляло внушительное чувство нереальности происходящему. Третий этаж, напротив, привлекал больше внимания и можно сказать, навевал зловещие мысли. Там располагались жилые комнаты самих владельцев дома, однако о них никто не сообщил никаких подробностей — только строго и настойчиво подчеркивалось, что входить в эти комнаты можно исключительно в тот момент, когда владельцы отсутствуют. Запрещалось и даже категорически наказывалось переступать порог тех дверей, которые были обозначены яркой красной меткой. Проникновение в эти святые для владельцев владения пространства ни при каких обстоятельствах не было позволено.       Каждый раз, когда ему приходилось подниматься на третий этаж, Ваньинь ощущал, как в его груди сжимается нечто тяжёлое и давящее, словно предвещая что-то важное. Это не был страх в привычном понимании слова — это было скорее чувство настороженности, живущее на грани инстинкта самосохранения. Он совершенно не относился к тем людям, которые боятся темноты или чего-то мистического; однако это место по своей природе излучало такое напряжение и дискомфорт, что для него не требовалась темнота, чтобы оно казалось пугающим. Здесь все вокруг, каждый предмет и каждая деталь были… ненастоящими, и это осознание пронзало его до глубины души, заставляя чувствовать себя крайне неуютно и осторожно.       Однажды, он задержался в комнате дольше, чем обычно, занимаясь тем, что поправлял шторы на окнах. Когда он, наконец, повернулся, то заметил нечто необычное — часы, стоящие на тумбочке, почему-то шли назад. Он не мог в это поверить и снова проверил их, стараясь понять, что именно происходит. Через несколько минут они, казалось, снова начали двигаться вперёд. Он не сказал никому и об этом. Причина этому заключалась в том, что странное и тревожное чувство запретности огласки вновь сжало ему виски, лишив его возможности говорить. Его напряженный и никогда не успокаивающийся ум подсказывал ему сохранять молчание, словно это могло служить защитой от того, что было для него непонятным и пугающим. Он лишь вытер пыль со стола, вышел из комнаты и попытался избавиться от этих мыслей, сосредоточившись на более обыденных мелочах.       Со временем, наконец, они столкнулись с другими работниками, что дало обоим парням словно ощущение глотка свежего воздуха. Для старшего из группы это и вовсе стало весомым подтверждением того, что вокруг них всё прекрасно и привычно. Ваньинь же, наоборот, просто отвлекся на новые знакомства с другими сотрудниками и в процессе неожиданного общения забыл о своих странных переживаниях. Бытовые разговоры и рутина так увлекли его, что он не заметил, как постепенно из его памяти начали стираться любые воспоминания о той загадочной камере, исчезновении дворецкого и о стрелках часов, которые вели себя странно. Словно его мозг сам по себе отторгал эти инородные воспоминания, пытаясь таким образом защитить его психику. Или, возможно, что-то “извне” облегчало эту борьбу его разума.       На первом этаже осуществлял свои обязанности Усянь, занимаясь уборкой холлов, библиотеки, приемной и подсобных помещений. А также он не возражал против помощи в прачечной, как бы он ни пытался отрапортовать, что это не его дело. По началу Усянь воспринимал всё, что происходит вокруг, как очередную увлекательную игру: он дразнил повара, отпускал шутки, с некоторым сарказмом реагируя на извивающиеся камеры, и порой корчил смешные гримасы, когда Ли Хуа, местная горничная, делала вид, что его не замечает.       — Здесь всё как в театре, — шептал он своему младшему брату Ваньиню в узком коридоре, создавая атмосферу шутливого представления. — Только вот актёры боятся.       К сожалению, Ваньинь не проявлял никакого желания улыбаться и не реагировал на шутки и лёгкость своего брата. Его взгляд, полон размышлений, был устремлён в стены вокруг, и казалось, что он внимает чему-то гораздо большему, чем просто материал, из которого были построены эти стены. Он ощущал совершенно иные чувства, более глубокие и мощные, чем те, к которым привык. Это напоминало животных, имеющих интуитивное восприятие, которые могут почувствовать приближение бедствия, как например пожар или землетрясение. Ваньинь очень чётко ощущал это всё: движение вокруг, тревожное дыхание, беспокойные взгляды, словно они были способны проникнуть сквозь стены, и внимали каждому их шагу. Это чувство было подавляющим, как тяжесть, которая давила на его грудь, не давая нормально дышать, и он не мог избавиться от навязчивого ощущения, что весь дом вокруг него живёт, дышит и ощущает, будто был прямо создан для того, чтобы следить за ними. Каждый их шаг казался ему трещиной в тонком, хрупком стекле, которое пока ещё не разбилось, но в любой момент могло разлететься во все стороны, разрывая тишину и покой.       В то же время, остальные работники не проявляли особого интереса к общению или взаимодействию. Короткие, бытовые или светские разговоры. В основном по работе и совсем редко - разбавить гнетущую тишину. Вокруг них была лишь небольшая четвёрка.       Первый из них — повар, человек с крепким телосложением и хмурым, сосредоточенным лицом. Он двигался быстро и уверенно, действуя слаженно и умело, при этом говорил только, по существу. От него исходила едва заметная, но ощутимая тревога, подобная тому ощущению, когда оружие на предохранителе, но все же может быть использовано в любой момент, как только возникнет угроза.       Горничная по имени Ли Хуа была как тень, облачённая в скромное женское одеяние. Она передвигалась беззвучно, как призрак, говорила очень редко и всегда старалась не поднимать взгляда от пола. Ваньинь чувствовал, как она постоянно следит за ними — особенно за ним, особенно в те моменты, когда он ощущал, что оказался единственным в комнате, лишенным компании и поддержки.       Тётя Мин, работающая в прачечной, была женщиной с тяжёлой работой и усталыми глазами, которые казались знающими гораздо больше, чем можно было бы ожидать. Однажды, когда он зашёл в помещение, чтобы забрать Усяня, она взглянула на него с неожиданной строгостью и резко спросила, что-то, что повергло его в лёгкое замешательство, заставляя почувствовать себя не в своей тарелке.       — Ты видел, как одна из дверей вдруг открылась?       — Нет, — ответил тогда он, искренне и честно, без всяких уловок и предвзятостей.       Она кивнула, словно делая пометку для самой себя, запоминая это в своём сознании, как важный момент в разговоре. В тот момент Цзян, провожая ее странным взглядом, заметил, что это странное ощущение каким-то образом напомнило ему о чем-то, что он уже переживал ранее. Его охватило тугое, но в то же время отчетливое чувство дежавю, как будто нечто необычное уже встречалось и ему, и он почему-то не задался вопросом о том, что именно это могло быть. В его голове мелькали обрывки воспоминаний, но сам предмет раздумий полностью выскользнул из его сознания. Но вот что это за воспоминание, что он мог упустить в тот момент?.. Его размышления в тот день прервал появившийся Усянь.       В этом удивительном месте, которое словно застыло во времени, жил еще садовник, человек, который с одной стороны выглядел обыденным, но с другой, его молчаливость и неподвижность подчеркивали его непохожесть на остальных. Его молчание напоминало ледяную мраморную статую, стоящую в тени величественных деревьев, где он всегда сосредоточенно работал с ножницами в руках. Нельзя было не заметить, что его взгляд, будто бы лишённый эмоций, никогда не пересекался с глазами других людей, словно он специально избегал любого прямого визуального контакта. Из всех присутствующих, именно этот садовник внушал Ваньину наибольшее беспокойство и тревогу, его замирание и тишина вызывали в нём странные мысли. Что-то в его неподвижности казалось чересчур тревожным, почти нездоровым, как будто он знал нечто, что скрыто от остальных. В течение всей недели события развивались строго по установленному расписанию: каждый день начинался с завтрака в одно и то же время, затем следовала работа по заранее составленному расписанию, а после – вечерний ужин, который завершал день долгими часами полной тишины. Каждый день неотъемлемо напоминал предыдущий, и всё же ощущение неотвратимой опасности продолжало преследовать Ваньина, нарастая с каждым новым днём, сгущаясь над ним, как грозовые тучи, готовящиеся к буре.       И буря пришла.