Птицы одного пера собираются вместе

Отчего-то Создатель не был милосерден к Ричарду Окделлу сегодня. Впрочем, как и в предыдущие дни. Несмотря на поздний час, Ричард стоял на коленях перед алтарем и усердно молился, но вскоре почувствовал, что молится почти небрежно, бездумно. Он шептал слова, прикладывал ладонь к губам и груди, но был словно не здесь. Словно кто-то другой делал все за него, а он оставался лишь сторонним наблюдателем, потерянным в вихре мыслей и пороков. Немудрено, что Создатель оставался глух и не внимал его мольбам о смирении, освобождении от нечистых помыслов и великой слабости, что есть плотское вожделение. Пусть губы шептали, но мысль была далека от покаяния и послушания. Ричард думал о непозволительном. О том, о чем благородным мужьям думать было никак нельзя ни при свете дня, ни под покровом самой темной ночи. То, что засело в нем было мучительно и скверно — единственная совершенная ошибка, что как семя, брошенное в добрую землю, дало росток. Стоило лишь раз поддаться влечению, познать чувственные наслаждения, как тело отказывалось забывать то, что вкусило. И теперь изводило Ричарда от утренней до вечерней зари, не оставляя от соблазнов даже в серенькой сырой молельне, где он преклонял колени перед ликами святых и самим Создателем. Чтобы унять греховные помыслы, Ричард с пламенным усердием начал «Создателю всего сущего». И едва стал проваливаться в блаженную, полную торжественного смирения тишину, где только-только зарождалось высшее ощущение Создателя, как вдруг подле раздалось насмешливое: — Замаливаете грехи, унар Ричард? Или коротаете досуг? Ричард вздрогнул, оборвав молитву на полуслове, но глаз не открыл. Облизнул пересохшие губы, задышал чаще, сдерживая в себе жгучую, клокучущуя ярость — столь небрежны, столь снисходительны были чужие слова. Ричард воспринял их как личное оскорбление. Несмотря на пламя, взбунтовавшееся внутри, он остался недвижим. И молчалив. — Прошу, продолжайте. Нисколько не обращайте на меня внимания. Я подожду, — тем же небрежным тоном произнес Эстебан. Голос его теперь звучал несколько в отдалении. Передвигался тот бесшумно, как закатная кошка, что лишь добавляло нервозности. Ричард сделал вдох, — ненадолго задержал дыхание, — выдох, пытаясь вновь сосредоточиться, обратиться к Создателю, но все было тщетно. Одно лишь присутствие Эстебана не давало духу возвыситься над телом: рассудок мутился от ярости, стыда и низких страстей, что кипели в голове и в сердце. То и дело запинаясь и путаясь в словах, Ричард дочитал молитву. Приложил левую руку к губам, затем к груди и в последний раз склонил голову. Встав с колен, он зашагал к боковой двери — не поворотил головы и ничем другим не показал, что ему было хоть какое-то дело до бродящего по молельне Эстебана. — Невежливо оставлять вопрос без ответа, унар Ричард. И поворачиваться к собеседнику спиной. Вас не учили манерам? Замерев рядом с фреской со Святым Адрианом, Ричард стиснул зубы. Воцарилась тишина. Ричард не заговорит с ним, не посмотрит на него — он поклялся сам себе в тот день, когда… когда Эстебан осквернил его, — но губы отчего-то произнесли: — Зачем вы здесь? Эстебан двигался все так же бесшумно. Ричард скорее почувствовал, чем услышал, как к нему подступили сбоку. — Отвечать вопросом на вопрос всё еще невежливо, унар Ричард, — с насмешкой отозвался Эстебан совсем рядом. Ближе, чем позволяли приличия. Ричард упрямо не смотрел на него, оставаясь верным клятве — хотя бы ее части. — Должно быть это унизительно, — вдруг произнес Эстебан тише, чем до этого. Почти шепотом. Ричард дернулся. Стало как-то болезненно не по себе. Как в тот день, когда туман наслаждения, вскруживший голову, рассеялся, и нахлынуло осознание происшедшего события, а вместе с тем ужас и уязвленность. Он тяжело сглотнул и спросил: — Что именно? — Молиться в окружении этих стен. Они вам не близки. Насколько мне известно, — Эстебан медленно обошел его со спины и теперь стоял по левую руку, словно случайно касаясь теплыми пальцами холодной ладони, — эсператистские храмы несколько отличны от олларианских. Ричард едва подавил малодушное желание отдернуть руку и немедленно броситься прочь — опасная близость Эстебана тревожила, мутила кровь, склоняла к необдуманным, жестоким поступкам: хотелось толкнуть, ударить по лицу, сделать что-нибудь дурное, нехорошее. Он мотнул головой, зная, что не решится ни на что подобное в святом месте. Потому лишь сдержанно стряхнул с руки чужое прикосновение, как стряхнул бы паука, а после ответил резко и как-то неожиданно хрипло: — Создатель не в стенах, а в сердце. Место не имеет значения. Эстебан задумчиво хмыкнул. — В самом деле? Если так, то слова, должно быть, тоже. Вы могли бы молиться на талиг, но делаете это на мертвом языке. — Мне так привычней, — повел плечом Ричард. Отчего-то в словах Эстебана ему слышался упрек — или так только казалось. Эстебан хмыкнул вновь, тронул пальцами руку, чуть выше запястной косточки, и, прежде чем Ричард успел возмутиться, непринужденно сказал: — Научите меня. Вашим молитвам. Резко повернувшись, Ричард уставился ему прямо в лицо — так неожиданно это было сказано. Эстебан ухмыльнулся привычно, самым краешком губ, и невозможно было разгадать, о чем он думает, в то время как сам Ричард по обыкновению растерялся и не знал, что ему следовало сказать или сделать. — Зачем? — наконец спросил он настороженно. — Добродетель смирения вряд ли придется вам по нраву. Ваши аппетиты несколько иного толка. Эстебан чуть-чуть приподнял брови. — Как часто вы думаете о моих аппетитах, если пришли к такому поразительному умозаключению? — Вовсе я о вас не думаю! Ричард отшатнулся. Пальцы Эстебана соскользнули с его руки. Он тут же прижал ее к груди и сомкнул ладонь на том месте, где невидимо горели следы чужих прикосновений. — Как очаровательно вы обманываете, — улыбнулся Эстебан чуточку шире, проследив за тем, как Ричард неловко потер запястье. — Загляденье. В лицо бросился жар. Наверное, его был не в силах скрыть даже полумрак, царящий в молельне, усугубляемый поблескивающими лампадками у ликов святых и тревожно дрожащими огоньками на сальных свечах, что без подсвечников стояли прямо на камнях, выступающих из стен. — Зачем вы здесь? — твердо повторил Ричард вопрос, который волновал его сильнее прочих. Эстебан немедленно сделал шаг навстречу и доверительно сообщил: — У меня к вам дело. Ричард напряженно сглотнул. — То самое, что в прошлый раз, когда вы насмеялись, надругались надо мной, осквернили мою плоть? Всегда насмешливое лицо Эстебана изумленно вытянулось, глаза широко распахнулись, и Ричарду подумалось, что он впервые видит что-то искреннее в этих чертах. Неприкрытое бравадой и острой, как осколок, ухмылкой. На мгновение вокруг сделалась странная тишина, в которой раздавалось лишь потрескивание свечей, и вдруг изо рта Эстебана вылетел неприятный смешок. Он тотчас сомкнул рот так, что зубы клацнули, выступили желваки на скулах, однако, не смотря на все старания, ему не удалось совладать с собой: плечи дрогнули, а горло конвульсивно сократилось в отрывистом, сдавленном смехе. Задетый за живое, Ричард вспыхнул сильнее, повернулся и вознамерился идти прочь. Это было хуже пощечины и хуже всех оскорблений, что ему доводилось терпеть. Эстебан немедленно кинулся следом. Ухватился за руку, рванул к себе и толкнул, наваливаясь, зажимая между собой и стеной. Ричард стал отчаянно отбиваться от него руками и ногами. — Пустите! Сейчас же пустите! — успел воскликнуть он перед тем, как горячая ладонь нащупала и заткнула рот. Он мотнул головой, пытаясь сбросить ее, но бестолку — Эстебан надавил сильнее, так, что затылок плотно прижался к стене и голову стало не повернуть. Все что ему осталось, так это злобно глядеть, мысленно призывая Создателя и ожидая проявления его какого-то особенного гнева на Эстебана за все его темные деяния. Однако, как прежде, Создатель оставался глух к мольбам, не стремясь ни наказать, ни вразумить свое сбившееся с праведного пути дитя. — Порой я забываю, что вам внушали совсем не то, что мне. Не устаю удивляться, чем только забита ваша хорошенькая голова, — шепнул Эстебан, глядя в глаза. Его — все еще лучились весельем. Ричард сморщил нос в отвращении и дернулся еще раз — держал Эстебан все так же крепко. Они постояли так недолго, учащенно дыша и глядя друг на друга с упрямством, пытаясь прогнуть один другого под свою волю. Внезапно Ричард осознал, что бороться не имело смысла. Чем сильнее он противился, тем шире и довольнее ухмылялся Эстебан. Борьба, возражения, протесты его только тешили. А Ричард вовсе не желал его тешить. Он обмяк и больше не сопротивлялся. Когда его дыхание сделалось ровнее, а руки повисли вдоль тела, больше не пихая кулаками, Эстебан буднично спросил: — Не станете плеваться? Ричард возмущенно фыркнул и как мог качнул головой — он что, дворовая девчонка, плеваться всякий раз, едва что-то было ему не по нраву? — Хорошо, — Эстебан медленно отнял ладонь ото рта. Ричард поспешил отвернуться — быть к нему так близко становилось невыносимо. От их возни внутри мало-помалу растекалось гадкое, знакомое тепло, от которого хотелось избавиться, вылив на себя ведро ледяной воды. И в то же время, с этим теплом ничуть не хотелось расставаться. Ричард боялся, что Эстебан непременно обо всем догадается, если еще хотя бы мгновение посмотрит ему в глаза. — Я искал вас, — теплое дыхание коснулось щеки. На шее, спине, руках проступили мурашки. Ричард поежился и мученически свел брови. — Зачем? — Я поступил непорядочно, когда пообещал и не исполнил. Он тронул за подбородок, повернул к себе лицом — Ричард не стал противиться — и внезапно прижался ртом ко рту, прихватывая по очереди губы, касаясь языком ложбинки между ними. В то же мгновение Ричарда пробило крупной дрожью от плеч до пят. Он вскинул руки по бокам от Эстебана, не зная, что делать — толкнуть, прижать ближе? — да так и замер, оробевший. В конце концов, он так разволновался, не зная как быть, как поступить, как целовать кого-то в ответ, что его хватила желудочная колика, и он всхлипнул. Эстебан отстранился и снова посмотрел ему в глаза. — Создатель, как вы дрожите, — казалось, он был удивлен и от того приятно взволнован. — Я вас поцеловал, а не пустил кровь. Тише, я научу. Делайте как я. Он с нажимом провел ладонями от напряженных плеч до локтей, от них до запястий, опуская, подчиняя руки, переплетая между собой ладони, и снова прижался ко рту. Все клятвы Ричарда осыпались пеплом, когда он решился ответить, робко перенимая науку неспешных коротких касаний губ и языка, скользящих по его робкому рту. Сам себе он показался нелепым, беспокойным и неловким, однако Эстебану, очевидно, это было безразлично. Он издал одобрительный звук и на мгновение сильнее сжал ладони в своих, прежде чем отпустить. После расстегнул застежки колета, ослабил ворот рубашки и принялся целовать в шею. Ричард прикрыл глаза, слабея в ногах не только от волнующего вкуса первого поцелуя на губах или от осязания самой большой и опасной близости, но и долетающего до слуха смущающего шепота. — Научите и меня, Ричард, — говорил Эстебан, водя по коже приоткрытым ртом, трогая руками взмокшие бока и живот под рубашкой. — Смирению, покаянию. Мне этого недостает. — Замолчите. Прошу вас, замолчите, — отвечал Ричард, не зная куда деваться от стыда и непристойного томления. Под шнуровкой с каждым мгновением становилось все тверже и жарче, и то, как Эстебан нашептывал слова, прихватывал зубами кожу, потирался между ног бедром лишь сильнее подогревало кровь. Густая и горячая, она билась тугими толчками в паху, шумела в голове, пьяня, дурманя рассудок обещанием скорого наслаждения, и тем самым наводила на странные мысли. Ричард вспомнил вдруг, что в книге — в той самой, с непотребными картинками — говорилось, что партнер на ложе, что партнер в танце — к нему не нужно бояться прикасаться, иначе ничего не выйдет. Отчего-то захотелось, чтобы непременно вышло. Все еще чувствуя скованность от полного непонимания, незнания правил телестностей, он неуверенно погладил Эстебана по волосам. Те оказались очень мягкими на ощупь, гладко и приятно скользили под ладонью. Ричард погладил еще раз. Эстебан выдохнул резко, носом, а затем, словно поощряя трогать себя дальше, бесцеремонно ощупал между ног, потирая раскрытой ладонью вверх-вниз. Тело беспомощно дернулось, подаваясь навстречу бедрами, плечами. Руки вцепились в Эстебана: одна потянула за волосы, другая сжала в кулаке рукав форменной куртки, то ли желая придержать, то ли, наоборот, требуя большего. В ответ раздался тихий смешок. — Что вы говорили про мои аппетиты? Как погляжу, ваши едва ли отстают от моих. Знаете, никогда не понимал тех, кто ограничивает себя, пробуя лишь кусочек, или, что еще хуже, отказывается от блюда вовсе. — Я… я не намеревался. Пробовать вас, — задыхаясь, пробормотал Ричард. — Не намеревался, слышите?! Это все вы! Вы и ваше бесстыдство. Что вы делаете со мной? З-зачем вам я? Эстебан усмехнулся: — Какое упущение. А что до вас… не могу смотреть, как вы мучаетесь, лишая себя удовольствий плоти. Считайте, что я вам благодетельствую, — и широко лизнул местечко, где шея переходит в плечо. — Вы!.. — Ричард распахнул глаза и осекся: лик Святого Адриана наблюдал за ним с кроткой улыбкой. Во рту сделалось сухо, и тотчас накатил такой стыд, какого, казалось, не испытывал ни один человек прежде — ни во грехе, ни в покаянии. Ричард поспешил отвести от фрески взгляд. Создатель, как низко он пал — осквернять похотью и нечистыми деяниями святое место! Что бы сказала Матушка, знай на что его искусил Леворукий? А отец Матео? Позор! Стыдясь себя самого, своей слабости, темной порочный страсти, что околдовала его, Ричард запрокинул голову и часто-часто заморгал. Его душили невесть откуда взявшиеся слезы — бессильные и злые, — но он не давал им воли. — Да, вот так. Повыше поднимите, — мурлыкнул Эстебан, целуя натянутую шею под подбородком. — У вас такая тонкая кожа, напросвет почти. Я давно заметил: едва тронешь — пятнами идет. Не у всякой девицы так бывает. Ричард закусил губу. Каждое новое прикосновение, нескромное слово и неправильное, мучительное наслаждение, что они несли, только усугубляли тяжесть его нравственных страданий. — Не здесь, — вдруг слабо произнес кто-то настолько жалко и испуганно, что Ричард не сразу понял, что это был он сам. Отчего с губ слетело именно это, а не требование прекратить, оставить его, он не знал. — Тут? — шепнул Эстебан перед тем, как поймать ртом дрогнувший кадык. Ричард негромко охнул, шмыгнул носом и повторил четче: — Не здесь, — а затем отпихнул от себя в отчаянном порыве. Эстебан, растрепанный, с шальными темными глазами, глянул вопросительно. И внезапно изменился в лице, словно вдруг понял что с ним. — Здесь только вы и я, — сказал он доверительно. — Никто не увидит. Никто не узнает. Мыши давным-давно завершили свои ритуалы, менторы спят, а унары, — он расплылся в улыбке, — унары, уж поверьте, проводят досуг не в молитвах. Ричард только сокрушенно покачал головой на его увещевания: — Дело не в мышах. Не в менторах и не в унарах. — А в чем? — Эстебан, казалось, непритворно недоумевал. Или все же насмехался? Ричард не мог разобрать. — Это святое место, — шепнул он, беспокойно комкая в ладони чужой рукав. З-здесь… здесь нельзя так. Так нельзя, а тут тем более. Эстебан быстро оглянулся по сторонам, словно забыл, где находился. Лицо его приняло притворно-испуганное выражение. — Стыдитесь взоров святых? — наконец усмехнулся он. — Или страшитесь их гнева? Мне всегда казалось, они любят смотреть на грешников. Иначе в чем суть молитв, покаяний, исповедей? За столько лет они, должно быть, повидали всякого. Одним блудом мы с вами вряд ли сможем их удивить. Это стало последней каплей. Ричард возмутился до ярости — злодей! святотатец! развратник! — и сильно толкнул в плечи. Эстебан качнулся, невольно отступив назад. — Вы просто отвратительны! Вы насмехаетесь над Создателем, потакаете Врагу. У вас черная и злая душа! — И очень жадная, — ничуть не смутился тот. Его глумливое лицо так и напрашивалось на кулак или жесткую пощечину. — Вы грубый, непочтительный, безнадежно испорченный мерзавец, — выговаривал Ричард, продолжая пихать его в плечи. — В вас нет ни капли уважения ни к Создателю, ни к ближнему. Как вы можете?! К-как?! Как вы только смеете?! В пылу гнева Ричард не заметил как вжал Эстебана в стену, но потом вдруг с глаз спала пелена, и он ужаснулся: вокруг темных, растрепанных его же пальцами кудрей тускло золотился диск, обрамляя голову короной праведника. Вкупе с дерзким лицом Эстебана, что заслоняло лик Святого, выглядело отвратительно — и прекрасно. Ричард мотнул головой. Немедленно захотелось сжать в кулаке эсперу и сотворить молитву, отгоняя от себя всякое демоническое наваждение. Эстебан не был красив — он был несносен, глуп и невоспитан. Не было в нем ничего прекрасного. Отчего-то убедить себя в правильности этих мыслей оказалось трудно. «Это случайно, временно, — думал Ричард. — Лишь помутнение, помешательство. Я знаю, что должен сделать, чтобы покончить с этим раз и навсегда». Он правда знал: нужно отпустить Эстебана, развернуться и уйти. Лечь спать. Не думать, забыть о настойчивых губах, бесстыжих глазах и руках, чьи прикосновения несли бесчинство и блаженство. Назавтра отмолить эту грязь, испросить прощений и никогда — никогда! — не позволять подобного вновь. Он знал — и оставался на месте, не в силах отпустить. Под ладонями, даже сквозь форму, Эстебан был теплым, и Ричарду стыдливо хотелось его тепла. Его рук и губ и, безусловно, того освобождения, в котором было радостно и легко. Как же это было неправильно! Отчего только Создатель сотворил его таким? Если бы в нем изначально не было этой скверны, то он смог бы дать Эстебану отпор — смог бы! — и не вздумал грешить такой мерзостью. Мужеложство — грех. Он знал, знал и пытался жить правильно. Не уподобляться преступным прелюбодеям-гайифцам и не впадать в эту позорную слабость. Он каялся, молился и просил, но его не слушали. Им пренебрегали, как недостойным, за оплошность, в которой не было его вины. Это было нечестно. — Вы на редкость занимательны, унар Ричард, — внезапно сказал до того молчавший Эстебан. Ричард с великой тяжестью на сердце посмотрел в его бесстыжие глаза. — Вы так старательно пытаетесь презирать мои желания, прикрываетесь именем Создателя, а сами тайно меня вожделеете. Или не тайно? — Эстебан прижал руку туда, где невыносимо тянуло и почти болело от притока крови. — Да, вовсе не тайно. Втянув воздух сквозь сжатые зубы, Ричард трусливо зажмурился. Захотелось совсем уж ужасного — захотелось попросить. Распустить завязки, потрогать, погладить, сделать с ним то, что Эстебан делал в библиотеке. Это оказалось унизительно и очень страшно. Еще страшнее оказалось понимать, что Эстебан был прав: во всём. Ричард винил его в том, чего в нем самом было излишне много. Винил — и желал. Желал — и винил. И не было этой грешной петле ни конца, ни края. — Вам, кажется, неудобно, — ядовито-ласково выдохнул Эстебан, чуть-чуть шевельнув пальцами. — Я бы с радостью вам помог, но боюсь вы будете против. Это все же святое место. Ричард медленно открыл глаза. Эстебан скалился нахально, возмутительно самодовольно. Нимб праведника Адриана неуместно золотился вокруг его головы. Ком из противоречивых чувств в груди медленно, но верно переплавлялся в отчаяние исстрадавшегося, измученного человека, чья внутренняя борьба была кончена. Ричард проиграл той скверне, что сидела в нем. Он сдался, оказавшись бессильным перед низменными желаниями глупого слабого тела. — Однако я знаю одно место, — продолжил Эстебан, царапнув шнуровку, — Ричард едва не захлебнулся острым удовольствием. Вероятно, что-то такое отразилось на его лице, от чего Эстебан хитро и довольно прищурился: — Возможно, там вы позволите мне. Он издевался. Недобро дразнил, прекрасно понимая, что теперь ему позволят всё: трогать, сжимать, шептать постыдные, гадкие речи — всячески услаждать (теперь уже) их общую похоть. Наверное, чужая безотказность и беспомощность нравились ему также сильно, как прямой отпор. Ричард не сумел ничего ответить — быть честным, даже не пытался. На ум и язык ничего не шло, да и не пришлось ему отвечать: Эстебан резко стряхнул с себя руки, схватил за запястье и потащил куда-то в угол. Туда, куда не доставал свет от свечей и лампад. Где было темно, как ночью. — Ступайте боком. Ступени очень узкие, — раздался в темноте его негромкий голос. Ричард, безропотно следовавший за ним, удивился: в углу была лестница. Эстебан втянул его наверх — Ричард старался ступать как можно осторожнее, но все равно спотыкался — и толкнул дверцу. За ней оказалась небольшая комнатушка. Через мутное оконце внутрь проникал лунный свет, квадратом падая на нищенскую лежанку, очень похожую на ту, что была у Ричарда в келье. Эстебан подвел его к ней. Сел — в лунном свете лицо его было белее льдов на горных вершинах, а глаза чернее самой темной ночи. Не сводя с Ричарда страшных жадных глаз, он в два счета расправился с рядом пуговок на колете, стянул форменные бриджи и остался в рубахе и чулках. Исподнего на нем не было. Ричард, неловко топчущийся рядом, задержал дыхание — но ненадолго. Громкий выдох, похожий на нескромный, трепетный стон, стек с губ, когда Эстебан схватил рукой за выправленную из бридж рубаху, притянул к себе и принялся молча разбираться с одеждой. Он ловко распутал узел на шнуровке, в одно быстрое движение спустил штаны до лодыжек. После занялся тесьмой на чулках. Ричард безропотно позволял себя раздевать, дрожа от каждого случайного или намеренного прикосновения к обнажившейся коже. — Лучше бы вы с таким рвением становились на колени передо мной, — Эстебан провел руками по худым ногам. Ричард знал, что кожа там была темной от синяков. — Я в отличие от ваших святых усилия оценю. Он наговорил такой вздор, что Ричард ничего не понял — какие усилия, причем тут колени? — и с трудом выдавил из себя: — Преклоняются в почтении, а не в стремлении заслужить одобрение. — Ох, Ричард, — как-то снисходительно оскалился Эстебан, усадив себе на бедра. — Свое почтение вы можете оставить при себе, мне нужен лишь ваш рот. Но так — в другой раз. «Какой другой? Как — так?!» — хотел воскликнуть Ричард, но Эстебан заткнул его поцелуем. Смял губы, зачем-то пропихнул между ними язык и скользко завозился им во рту. Ричард позволил ему такую вольность и вдруг — понял. Перед глазами тут же встали страницы из книги, на которых мужчины и женщины изображались с непотребной частью тела во рту. Это были гадкие картинки. Ричард старался их пролистывать, надолго не задерживаясь на абзацах с описанием этих уродливых причуд. Они вызывали омерзение, смущение, негодование и вместе с тем по-странному будоражили кровь. Иногда Ричард против воли задумывался каково это — ощутить там губы, — но тут же спохватывался, сердился сам на себя и запрещал себе такие мысли. Оказывается, Эстебан тоже думал об этом, но едва ли ограничивал широту мысли раз предлагал — обещал — Ричарду подобное бесстыдство. Невозмутимый, самонадеянный, его захотелось осадить, чтобы не смел даже думать о том, о чем думал. Не успев сообразить, что делает, Ричард укусил его за кончик языка. Эстебан ощутимо вздрогнул, застонал — Ричард ни за что бы не признался, что ему понравился этот тихий, полный страдания звук — и отстранился. Лицо его выражало вопиющий восторг. — Надо же, — выдохнул он и с тем же воодушевлением, с каким целовал, принялся трогать за все места: бока, поясницу, ноги, ягодицы. Мять последние нравилось ему больше всего. Он гладил, сжимал, забираясь пальцами в расщелину, пока Ричард впивался пальцами ему в плечи, медленно варясь заживо изнутри от томительного сладкого жара и смущения. — Ну-ка, чуть повыше, — шепнул Эстебан и потянул на себя. Ричард послушно переступил коленями. Горячая плоть легла между ягодиц на всю длину, а ноющая, изнемогающая плоть самого Ричарда скользнула между животами, путаясь в складках рубашек. Она пульсировала, горела, требовала внимания, но от трения сухой грубой материи стало скорее больно, чем приятно. Эстебан это видел. — Потрогайте себя. Вы же читали книгу — должны знать как, — сказал он, глядя прямо, испытующе. Ричарду немедленно захотелось спрятаться от этого взгляда. Он мотнул головой, то ли в отрицании — не думайте, не читал, — то ли безмолвно показывая, что не притронется к себе. Хотя хотелось. Очень. Отчего-то услаждать самого себя казалось неправильным. Неправильнее, чем позволять это делать Эстебану. Словно Ричард собирался взять то, что ему не принадлежало. Эстебан сам пропихнул руку между телами. Нашарил под рубашкой плоть и сжал, одновременно вскидывая бедра и потираясь о ягодицы. Трепет, что Ричард ощутил, вызвал головокружение и, кажется, на долю мгновения лишил сознания, потому что в следующий миг он обнаружил, что ткнулся Эстебану в шею. Взмокшую, пахнущую свежим потом и горьким казенным мылом. Запах, как и твердое тугое касание, был непозволительно приятен. — Почему? — шепнул Эстебан, начиная двигаться вверх-вниз — бедрами и рукой. Дыхание его стало тяжелее. — Я знаю, вы читали. Вам понравилось? Я думал о том, как вы, должно быть, смущались и краснели от наглядности данного пособия. Не хотите почитать вместе со мной? Мы могли бы провести время с пользой: сразу на деле испробовать приглянувшиеся наставления. — Никогда, — упрямым шепотом ответил Ричард, — ни за что, — а сам только сильнее отвердел от мысли, что Эстебан думал о нем. Пришлось вдохнуть поглубже — новое знание этого требовало. Запах Эстебана вновь забил нос и горло — запах кожи, волос, соли, горького мыла, страсти и жара. Ричард выдохнул, вдохнул — дышал им. Чувствовал его столь близко, как ни единое живое существо прежде, и медленно дурел. Иначе он не мог объяснить то, зачем прижался губами к дрогнувшему в низком стоне горлу, пробуя на вкус горечь и соль, и дернул бедрами навстречу. Короткое, совсем бездумное, импульсивное движение, от которого Эстебан шевельнулся под ним резче и ткнулся лбом в плечо. — Внизу вы были разговорчивее, — хмыкнул он, но как-то сдавленно, совсем не насмешливо. — Ну же, Ричард. Поговорите со мной. Не молчите. Хотите дам вам пищу для размышлений? Моя вера учит, что вожделение точно такое же чувство тела, как голод, жажда и боль, которое нельзя презирать и игнорировать. Ричард не желал говорить, не желал размышлять. В нем росло наслаждение, которое не хотелось перебивать никакими разговорами и рассуждениями. Оно было плотным, жарким и его было так много, что держать его в себе становилось невмоготу. Как и заученную, десятки и сотни раз внушенную ему мысль: — Ваша вера — ересь и отступничество. Эстебан издал тяжелый, короткий звук полный согласия, как будто только и ждал этих слов. Словно знал, что будет сказано. Ничуть не сомневался в своем знании. Будь обстоятельства иными, Ричард бы вспыхнул гневом, но в моменте тяготел совсем иным чувством. Тело, плененное страстью, стремилось лишь к удовольствию — трепетному изгнанию, исторжению солнечного тепла, что копилось внизу живота, — а не к недовольству и злобе. Ричард плотно зажмурился, проглатывая колючий комок в горле, и услышал, как Эстебан задышал чаще, через рот, коротко и неровно, словно его ударили в грудь и он никак не мог восстановить дыхание. Он дернулся рывком раз, другой, гладко и липко ударяясь сзади, и вдруг изогнулся, крепко вжимая в себя. Его рука судорожно сжала, разжала, снова сжала тяжелое от крови естество и замерла, каменея. От этой заминки нестерпимо напряглись мышцы, бросило в пот, одновременно пробило дрожью. Ричард попытался податься навстречу, толкнуться в щедрый тугой кулак, но их тела были так близко, так плотно сжаты… А в следующее мгновение Эстебан сорвался глухим хрипом. На ягодицы брызнуло теплым и влажным. Ощущение было до страсти волнующее, словно Ричард за эти дни успел позабыть, что с мужчинами так бывает, когда им хорошо, и теперь узнавал об этом заново. А еще… еще захотелось взглянуть. Узнать, какое у Эстебана лицо, когда тот… когда с ним происходит это. Ричард не решился. Задушил свое любопытство. Оно показалось чем-то неуместным и жалким. Но ему представилось, что Эстебан сосредоточенно хмурился, чуть кривил губы, может, кусал воротник его колета, чтобы не быть слишком громким. Ричард читал — иногда люди кричат, когда им хорошо. Но не Эстебан. Эстебан не кричал ни в библиотеке, ни сейчас: он глотал стоны и вел себя до обидного сдержанно, чего за ним обычно никогда не водилось. Впрочем, эта непривычная сдержанность не продлилась долго. Ртом, влажным и настойчивым, Эстебан скользнул по щеке к уху и витиевато выругался, поминая Леворукого, Создателя и имя Ричарда разом. Одновременно его рука прошлась вверх-вниз по спине, вернулась, легла на плечо, тронула лицо, подтягивая к себе. Губы жадно поцеловали в рот. Целовать его и ощущать неподвижное твердое касание на ноющей плоти было почти пыткой. Ричард не представлял, какими словами нужно просить избавить его от мучений. Сделать приятно, вернуть резкие, почти саднящие рывки. В отчаянии он сильнее стиснул плечи Эстебана. Под взмокшей от пота рубашкой тот был раскален, как полдень. Вдоволь намяв губы своими, Эстебан отстранился. Взглянул из-под ресниц хмельно, сыто и в то же время оценивающе. — Я знаю, что вам нужно, — шепнул он, двинув рукой, — и это не отпущение грехов. Он тягуче потянул снизу вверх, и Ричарду впервые стало все равно что он там болтал. Пусть говорит что хочет, лишь бы только не останавливался. Еще никогда не было настолько прекрасно и невыносимо одновременно. Сердце в груди билось с такой силой, что его звук отдавался в ушах, дыхание перехватыватывали всхлипы, а когда все кончилось, выплескиваясь жаром и желанием, пальцы на руках и ногах свело судорогой. Бешеное удовольствие и легкость после стали наградой за терпеливое ожидание. Однако, в мгновение ока они превратились в боль. Бедра задрожали. Ричард попытался отпихнуть от себя настойчивую руку, но та оказалась неуступчивой и твердой, скользя по чрезмерно чувствительной плоти. Это не было похоже ни на что из того, что Ричард когда-либо испытывал. Несомненно больно, но не как от пореза или удара. Это чувство заставило передернуться, словно в каждую часть тела впилась тысяча игл. Ричард умоляюще взглянул на Эстебана, но никак не мог сосредоточиться на его лице — перед глазами все распадалось на черно-белые куски. — Прекрати! — жалобно попросил он, чувствуя себя слабым и невероятно униженным, потерявшим контроль над собственным телом. — Пожалуйста. Эстебан не прекратил и не ответил, либо Ричард просто не услышал. Когда он был готов выползти из собственного тела вон от переизбытка ощущений, пришло облегчение. Оно не было таким ярким или восхитительным, как в первый раз, и не несло за собой приятной неги. Только опустошение и саднящее чувство между ног. Ричард сгорбился. Каждый нерв, каждый мускул в теле обмяк — и он вместе с ними, готовый в любое мгновение рухнуть в темноту. И действительно, он почувствовал падение, но удар был безболезнен, почти нежен. Ричард не сразу понял, что Эстебан спихнул его со своих колен на кровать. Тянуло прижать руку туда, где чувствительно подергивало, желая усмирить это, унять. Но едва Ричард прикоснулся самыми кончиками пальцев, стало хуже. Бедра мелко задрожали, а сам орган отозвался тянущей болью. Ричард стиснул зубы и отдернул руку. Когда мир перед глазами перестал вращаться, полностью вернулись чувства, запахи и звуки, Ричард услышал это — влажный ритмичный звук. Он скосил глаза: Эстебан невозмутимо ласкал себя, напряженный и полностью поглощенный своим занятием. Ричарда резко затошнило. Развратник. Бесстыдник. Злодей! Он вскочил, быстро похватал вещи. Кое-как натянул на себя, стараясь на обращать внимание на липкость спереди и сзади, и на дрожащих ногах бросился прочь, на лестницу, с которой чуть не скатился кубарем. — Помолитесь и о моей душе, унар Ричард. Будьте так добры. Только не забудьте! — выкрикнул Эстебан вслед. Ричард пробежал мимо ликов святых, не поднимая глаз. Пристыженный, с пылающим лицом, умирающий от неловкости. Он не хотел упасть перед ними на колени. Он хотел спрятаться, найти себе самый темный угол и остаться там на века, до тех пор, пока не истлеют даже кости.