прости меня.

Если хотите умереть, не вешайтесь. Ваше тело будет выглядеть ужасно. Особенно лицо. Смерть должна быть гламурной.

Отбрось весь свой интеллектуальный пафос, давай поговорим на реально сложные темы. Что ты чувствуешь прямо сейчас? Твои чувства — это тяжелее, чем теории возникновения мира. Хватит ли тебе смелости дать честный ответ? Расскажи о себе, нежно откровенничая обо всем. У Дженни не получается. Ей нравятся люди с огромным и пульсирующим. Интеллектом. И эмоциональной зрелостью. Но быть честной не получается. Прошло уже несколько недель. У Дженни есть только ее тревога и лисина улыбка. Сладкая. Вкусная. В ее воображении. Пока что. Обглодай меня до последней косточки, медленно оближись, и я подумаю, стоит ли открывать тебе свою душу. Лиса пригласила ее в кафе. Сегодня на пятиминутный монолог удается отвечать рубленными фразами. Сегодня получается улыбаться в ответ. Криво и неестественно. Зато искренне. Дженни совершает преступление, сидя здесь вместе с ней, но non bis in idem, верно? Лиса — это кружевные перчатки и курить в первый раз. Лиса эмоцией отдается в затылке. Чувствовать — страшно. Любовь с первого взгляда — ересь для дураков. Лиса — это играть со спичками. Спичка горит примерно минуту. Дженни сгорела за семь секунд. Хочется почувствовать себя последней каплей дождя и исчезнуть. Ее облик стал противен и неузнаваем. Потому что она противна бытию. Люди просыпаются от кошмаров. Но Дженни засыпает, чтобы их не видеть. Ты заплакал, когда узнал, что деда Мороза не существует? А что если я скажу, что не существует даже тебя? Я хочу увидеть твою очаровательную истерику, когда ты поймешь, что человек и жизнь не имеют абсолютно никакого значения. Без привязки к чему-то великому человек остается вошью. Твоя жизнь — не высшая ценность. Твоя жизнь — это колесо страданий. Я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты поймешь, что после смерти будет только темнота и холодная земля. Потому что ты жалок и слаб. Но ты боишься. Отдайся страху, иначе он съест тебя. Потому что правда намного глубже, чем наше о ней разумение. Потому что пока человека не начнет тошнить от самого себя, ничего не изменится. Потому что в человека верит только безумец. Приставки "бес" и "без" означают раскрытие отсутствия. У Дженни все в рамках цветочного аромата. Пахуче. Идеально. Она знает, что обманывает себя. Потому что истина только для людей, которые верят в хорошее. Хорошее — выбор. Проще всего выбрать сторону идиотам. Они еще не знают, что этот мир не создан для хорошего. Дженни знает, что она давно уже мертва. Потому что смерть — это когда человек, жуя информационную жвачку, думает либо о прошлом, либо упрямо устремлен в будущее. Обыкновенное рабство. Раб — это состояние души, это дерзость духа. Вяло-раскатистым голосом Дженни отвечает очередное "угу", впихивая в себя вилку гастрономического фейерверка. Ким — это . Пробел перед точкой. — Это нормально, когда с тобой не все в порядке, Джен, — лисин печальный голос трогает. Берет и касается. Все мокро. Разукрашено криво, выходя за края. Дженни не знает, что Лиса нашла в ней. Видимо, общение с эксцентричными, измученными и самокопающимися женщинами доставляет ей удовольствие. ЯМЫ. МЫЯ. Эскапизм. Я не нарочно. Все понарошку. Дженни хочется жить умереть жить умереть жить. Она не уверена. Она не знает. Теплые руки Лисы на дженниных. Бережные ласки. Все, как она любит. Фактуры и текстуры. Нравственнее и священнее, чем манавадхармашастра. На секунду Дженни становится жутко. О смерти предпочитают не думать. Иначе настойчиво жужжащее "жить для себя, жить с удовольствием" теряет своей смысл. Впервые за долгое время Ким хочется кого-то поцеловать. Нежно-нежно, чтобы потекли слезы от воздушных прикосновений, от мягкой слизистой и теплых объятий. Лиса выглядит как секс. Но Дженни знает, что секс — абсолютное зло. Но что делать, если животные желания сильнее рациональности?

***

У Лисы и Дженни душа в/на душу. Своеобразный вид порнографии. Они вневременны. Уныние — бездна. Небесные тела — не боги, а камни. Бабочки в ее теле лакают кровавый сок. Все потеет и крутится, как при приступе тошноты. Воротит. Вдох-выдох. Много-много раз подряд. Быстрее, чем требуется. Потому что Лиса рядом. Плечо о плечо. В одном доме. На одном этаже. Глаза-воронки, глаза-кобры, глаза-млечный-путь. Все сводится к пятнышку на ее нижней губе. Укусить и держать. — Может… зайдешь? Похоть — это эмоция? Дженни не знает. Ей хочется слияния в одну энергетическую субстанцию. Она эфирным сгустком уносится в космические глубины. Потому что Лиса прямо перед ней. Горячая и горячая еще несколько раз подряд. Дженни нечего терять. Все это необратимо, потому что волна уже осознала, что она океан. Она колеблется. Малейшее колебание между "да" и "нет" — это нет. Дженни вспоминает об этом только тогда, когда лисины губы отскакивающим от стен чмоком врезаются в ее. Фальшивая нота, сыгранная уверенно. У Лисы… крутые губы. Это все, на что хватает Дженни. Это просто круто. Это поцелуй-шпиль, поцелуй-я-отдам-тебе-всю-себя. Скользкие касания тут и там, сверху и снизу. Манобан держит ее за талию, как трофей. У Лисы абсолютно оскорбительные губы. Их хочется всосать в себя и не отпускать. На секунду Дженни становится страшно. Она никогда не чувствовала себя настолько грязной. Она хочет съесть и быть съеденной. Нечеловеческий порок. Пороки захватывают нас прежде, чем мы начинаем что-либо с ними делать. Ей уже нечего терять. Лиса — кассета с порно. Лиса — eye contact during sex. Ей нравится быть сложной. Ей нравится пальцами водить по лисиному прессу. Все это, чтобы просто так. Чтобы умереть. Они вваливаются в квартиру, больно ударяясь об углы. Синяки — палитра и небо. В тупом мазаном свете все как-бы косое. Линии бедер и низа спины. Лиса теряет одежду быстрее, чем Дженни теряет страх. Ось талии, припухлости ляжек. Ее ноги могут уничтожить. Сочные полушария ее задницы, притягательные косточки ребер. Таких девушек вылепливают вручную, оставляя очаровательнейшую форму пупка. Рот сам по себе наполняется слюной. — Поцелуй меня, Дженни, — аминь, аминь, аминь. Во имя отца, сына и духа порабощения. Во имя зла, во имя добра, во имя путаницы и безвкусицы. Во имя красоты и уродства. Ким хочется в нее, по ней, от нее. Клацкающие укусы на дженниной шее. Хочется, чтобы порвало на куски, а потом склеило обратно. Порвать и сшить. Лисины рычащие поскуливания вибрацией отдаются между ног. Все липко и мокро. Это сюрреализм. Ким понятия не имеет, что она искала все это время. Одиночества, секса, освобождения, раскаяния или прощения. Все это здесь, в лисиных голых коленях, в ее горячем сердце. Absolutely nerve-racking. Ногтями-ножами-ножницами где-то по району ключиц, чтобы кололо и ныло. Мазками и вспышками, в жутком танце поцелуев, чтобы буква "ч" стала тишиной. Везде гром. И внутри гром. Резкие поглаживания-захваты-удары по дженниному телу. Наискосок, к области начала резинки нижнего белья. Чтобы боготворить выпуклость живота, чтобы лелеять и ублажать. Дженни голая. Практически, но нет. Манобан девушку перед собой хочется несколько раз возвести в квадрат, чтобы все широко-широко, чтобы попало даже в глазницы. Дженнин язык на вкус, как панацея и электричество. Скользко и неуловимо. Ким шипит, когда ее вталкивают в тяжелый каркас кровати. Она слепнет с каждым поцелуем-отдай-мне-все-что-у-тебя-есть. По ощущениям лисины касания оставляют волдыри. Лопнут — и она переродится воскреснет. Дженни не знает, что ей нужно. Не знает, чего она по-настоящему хочет. Это тревожный секс. Секс, когда ты чувствуешь себя ничтожеством. Потому что любить нельзя, думать. Слабые выкручивания сосков: Лиса над ней, над ее голым телом. Брось бессмысленную жалость, ешь меня. Люби меня. Ты же в это веришь? Нужно любить так, чтобы нас запретил закон, правильно? Вниз, вниз, вниз, уверенно и четко. Дженни никогда не думала, что ее грудь может быть настолько чувствительно-плаксивой. От ласок ноет и трепещет. Давай же. Я знаю, что тебе все равно на то, что в моей голове. Неважно сколько книг ты прочитал. Неважно насколько ты умен. Выверни себя, покажи мне фарш и уродство. The mysterious underpinnings of emotional life. Лиса трется о дженнины сведенные ноги. Все упруго и дрожит. Это как переход между Freak и Art Deco. Тонко и чувственно. Эмоционально. Вызывая разрядку и освобождение. Как обвал. Громкий удар чего-то тяжелого. Это уверенность и вседозволенность. Ким слабо верится в то, что она видит, но вера — иллюзия. Она ноги раздвигает так, как короли восходят на престол. С размахом и величием. Призрачно-серые крапинки в лисиных глазах. Изысканный декаданс. Изобилие гортанных «м». Острые, колючие и упрямые зубы следами от укусов выкладывают на ногах абстракцию. Трезвость чистого разума. От Лисы пахнет преданностью и желанием. Лиса — звуковая волна, подобие подсвечников из золота. Все заляпано воском, горит и жжется. Воск — лисин язык, напоминающий вечность. Oh that grace, oh that body. Oh that face makes me wanna party. У Манобан закатываются глаза, когда ее теплые губы аккуратно целуют дженнину промежность. Обольстительные причмокивания. Несколько грязных «блять» прибавляют энергии. Романтичные вскрики и ругательства. Это порочные оскорбления порока, это грусть и радость, это воображение. Дженнины ноги замком сплетаются на спине Лисы. Кожа к коже, тепло смешивается. Ее мокрый язык здесь и там. Это круче, чем в дребезги пьяным. Это круче, чем победа. Это круче, чем хорошенько поплакать. Это "ах", это "еще". Все это проходит стремительно, не успев начаться. Отдышка и испарина пота. Ким несколько раз почти задохнулась, но это того стоило. Лисины скулы в полумраке. Лисина усталость и удовлетворенность. Должна. Она должна сказать ей. — Лиса, — полувопрос, полунепоймичто. — Да? Она должна. С людьми так не поступают. Об этом не молчат, это не утаивают. Она должна знать. Добродушная преданность во всем лисином лице. Она не должна лгать ей. Дженнин язык выдает волшебное: — Ты мне нравишься. Она не смогла. Потому что не отрекаются, любя. Она не смогла. Потому что еще слабее, чем о себе думала.