Пропащие ребята

Kiss me goodbye

Pushing out before I sleep

Can't you see I try

Swimming the same deep water as you is hard

The shallow drowned lose less than we You breathe the strangest twist upon your lips

And we shall be together

And we shall be together

Kiss me goodbye

Bow your head and join with me

And face pushed deep reflections meet The strangest twist upon your lips…

— The Cure — «The same deep water as you».

Шорох сухих прошлогодних листьев переплетался с глухим скрипом тяжелых раскидистых ветвей. Едва различимые порывы прохладного ночного ветра мели опавшими еловыми иглами протоптанную тропу сквозь немую чащу Западного леса. Перешептывались сосновые шапки и шелестели дубовые кроны, глухо гаркнул вдали ворон, чтобы эхо его крика утонуло в унылом замершем безмолвии. Оно пропитывало затаенными тенями каждое переплетение толстых корней в земле, сочилось сквозь едва различимую на темной траве росу, лилось тусклым лунным светом сквозь ажур сцепленных ветвей, пролетало на бесшумных крыльях ночной птицы. Оно глядело жадно, хищно, терпеливо из каждой расщелины, колючих зарослей, причудливых линий на коре — оно ждало. Тропа через Западный лес была не лучшим способом передвижения по Сине, однако это был один из немногих способов пройти к Западной окраине города и частному сектору, не делая большой крюк. Немногие, однако, выбирали данный маршрут: лес заимел дурную славу с незапамятных времен. Поговаривали, мол, еще во времена до Гула в местности, предшествующей древнему кладбищу павших воинов Сигансины, на которой вырос лес, годами хоронили жертв. Поговаривали о глупости веры в подобную ересь, отмечая, что лишь расположение леса и его дремучесть обеспечили ему столь дурную славу: с давних времен здесь окапывались любители поживиться добычей в материальном ли ее смысле или же в человеческом эквиваленте. Множество преступлений совершались именно здесь, под покровом ночи в безмолвном шелесте листвы и с молчаливого дозволения вековых деревьев. Но к чему бояться векового леса тем, кто сам вершил свой суд над живыми, подобно древним богам? Он двигался через чащу уверенно, реагируя, однако, на малейший шорох, чутко прислушиваясь к монотонному шептанию и густой тишине. Серебрящий ветви и тропу свет луны позволял ориентироваться в густой полутьме, обступившей со всех сторон, стоило пройти первый километр вглубь лесной чащи. Ни одна паршивая ночная птица не нарушала ночного умиротворения, даже пробудившиеся майские насекомые затаились в забвении или злом предвкушении. Сомнамбулический танец исполняла стайка мотыльков, принявшая серебристый луч за источник света. Ни шороха, ни дуновения — промозглое небытие. Он хотел выйти пораньше, но начальник оставил разгребать пришедший товар почти до полуночи. Проклиная ублюдка, пришлось оформлять и расставлять все по полкам. Этот день ничем не отличался от предыдущих, разве что усталость скопилась за неделю достаточно весомая, а времени залить ее стаканчиком алкоголя не оказалось. Пришлось хмуро идти через лесную чащу по протоптанной тропе. Честно говоря, сегодня он был менее насторожен, скорее погружен в свои мысли о скором возвращении в унылую конуру, к банке консервированной фасоли и телешоу по старому ящику. — Добрый господин… Тонкий девичий голос ворвался в ворох мыслей внезапно, заставив вздрогнуть. Уж не почудилось ли в шепоте деревьев? Он замер, щуря глаза в сторону толстого соснового ствола, от которого медленно отделилась невысокая фигура. Взгляд скользнул по черным лакированным туфелькам на низком каблуке, белым гольфам, один из которых сполз на середину икры, розовым коленкам и гармошке плиссированной школьной синей юбки, в которую была заправлена белая форменная рубашка. Незнакомая школьница, тонкая и смущенная, вышла из тени, кутаясь в коротенький пиджак и пряча глаза. — Добрый господин, простите, что обращаюсь к вам, — девчонка вдруг медленно поклонилась, вперив смущенный взгляд в землю, и ветер чуть растрепал черные волосы, заколотые по бокам очаровательными ромашками. Мужчина невольно хмыкнул, уж больно нежным и невинным оказалось дурное видение в глуши. Маленькая брюнетка, тем временем, прижав сиротливо сжатый кулачок к груди, горячо залепетала высоким голоском. — Меня зовут Миюки. Я поздно вышла от подружки, и мне очень страшно идти домой впотьмах. Мы с бабушкой живем там, около частного сектора. Если нам с вами по пути… — девчонка сжала розовые губы, очаровательно краснея от смущения. — Не был бы добрый господин так любезен проводить меня до дома? — Миюки, — повторил мужчина, раскатывая имя хорошенькой незнакомки на языке. Звучала она так же экзотично, как и выглядела. — Что ж, провожу, отчего ж нет? Хватайся, маленькая, — и с готовностью подставил свой локоть под тонкие девичьи пальцы. Благодарно улыбнувшись и снова изобразив поклон, девчонка неловко уцепилась за протянутый локоть. Обдало отчетливым нежным ароматом клубники и карамели. — Меня зовут Генри. — Рада познакомиться с вами, господин Генри, — робко улыбнулась девчонка. Сухие листья и слежавшиеся еловые иглы глухо хрустели под ногами от каждого нового шага, наполняя безмолвное забвение новыми оттенками звуков. И мелодичнее всего звучал голос заблудившейся девчонки, которая то и дело жалась покрепче, стоило ей услышать какой-нибудь резкий звук. — И часто ты ходишь так в одиночестве, маленькая? — Приходится, господин, — вздохнула она со взмахом длинных ресниц. — Моя бабушка больна, и не может встречать меня после школы. Она слепа и никуда не выходит за пределы дома, так что мне приходится хлопотать, по магазинам бегать и все такое. Мужчина сочувственно покивал, наслаждаясь робким теплом, окутавшим его руку. — Бедняжка. И не сложно так? — Сложно. А что делать? — серые раскосые глаза печально уставились на него, но тут же смущенно поглядели в сторону. — Мамы с папой давно не стало, одни мы остались друг у друга. — Сколько же тебе лет, дорогая? — Шестнадцать, господин, — робко выдохнула Миюки. — Шестнадцать, — прокатил на языке, отдалось забытой сладостью. — Прекрасный возраст, самая юность, и вся жизнь впереди. Смущение затаилось в уголке розовых губ, едва блестящих от тонкого слоя прозрачной помады. Девочка была, конечно, весьма развита для своих лет: достаточно высока, наверняка выше сверстниц, обладала женственными формами, то и дело привлекавшими взгляд, лишь с лица еще не сошла детская нежная невинность. Но еще пара лет, и даже это нежное создание прогниет под каким-нибудь прыщавым долговязым школьником. А, может, и под классным любимцем, красавчиком, по которым маленькие школьницы так сохнут. — Расскажи-ка о себе, милая, — отведя взгляд от аккуратной округлой груди, попросил Генри. — А что вам интересно? — вдруг померещилось кокетство? — Учишься хорошо? Не прогуливаешь? — едва ли не по-отцовски пожурил. Раздался звонкий нежный смех. — Не гуляю, нет. А учиться стараюсь. Мне сложновато дается математика, но я не запускаю. — Кем хочешь стать, когда вырастешь? — Не знаю, — острые плечики под тонкой тканью синего пиджака чуть дернулись. — Я бы хотела быть учителем или воспитателем в детском саду. Но больше всего… — снова зарделась, какое очарование. — Я бы хотела завести семью. Чтобы был муж и детишки. Хотя в наше время очень сложно найти хорошего парня, — досадливо наморщила носик. Генри снисходительно рассмеялся. — Смеетесь все, добрый господин, — мягко пожурила она. — Как же тут не смеяться, маленькая, — ладонь сама собой погладила черные волосы, блестящие под светом луны. — А что, была ты уже с мальчиком, коль так рассуждаешь? Миюки вдруг вспыхнула и даже глаза округлила, словно обиженно вырвав руку. — Что вы! Я себя берегу. Они же все… Да ну их, — всплеснула руками, продолжая путь. Поспешил следом, ведомый дивным сладким запахом ее волос и кожи. — Они все грубые, глупые и несерьезные. Я бы хотела, — щечки вновь залило красным, — чтобы мой первый раз произошел с умелым опытным мужчиной, чтобы он точно сделал все как надо. Не хочу потом с содроганием вспоминать. «Ишь какая», — пронеслось в голове с распалившимся в животе тугим жаром. Взгляд то и дело цеплялся за мелькающие от шагов розовые коленки и белые бедра, едва прикрытые синевой юбки. Хранит себя, а все прелести напоказ. Хотя не все, есть еще скрытое, будоражащее рассудок не хуже приоткрытых влажных губ, которые чертовка то и дело облизывала. — С ровесниками и поговорить не о чем, — продолжала она. — Они все об одном. А я и поэзию люблю, и кино, и музыку. — Не поверю, что не влюблялась ни разу, милая. Девчонка потупила взгляд, а когда взмахнула ресницами, готов был поклясться, нечто бесовское мелькнуло на дне зрачков. Маленькая чертовка. — Ох, господин, насквозь вы меня видите, — сокрушенно вздохнула она и с напускной обидчивостью пихнула пальчиков в плечо. Тут же поймал узкую ладошку в свою. — Был один. Его звали как вас — Генри. У него были очень красивые зеленые глаза и каштановые волосы, но он был дурачок. Вечно злой и неуравновешенный. — Украл твой поцелуй? — Украл, — вздохнула. Рука обвилась вокруг острых плеч, прижимая потеснее. Не стала сопротивляться. Вот же маленькая плутовка, ведь понимает, что творит. Голодно заворочалось под кожей, концентрируясь внизу живота. Ее бы прямо здесь, ведь и против не будет наверняка, сама ноги раздвинет, если правильно погладить и напеть всякого. Да только больно преданно в глаза поглядывает, не к месту как будто пока. — Нравятся мне твои заколочки, золотце, — провел пальцем по ромашкам в черных волосах. — Думаю, ты гораздо мудрее своих сверстников. Нечасто встретишь так здраво рассуждающую девушку. — Вы очень добры, господин, — и снова этот поклон головой, ну что за очарование. Пора бы и намекнуть. Но едва раскрыл рот, как девчонка поглядела вперед и просияла. — Вот и мой дом! — поглядел в сторону, куда указывала пальцем. Вот дерьмо. Одноэтажная хижина экзотического вида действительно проглядывала из-за частокола сосен. Покоилась на сваях, стены из деревянных досок, изогнутая треугольная крыша, обитая толстым слоем соломы, причудливые фонарики на ножках у маленькой лестницы из трех ступеней. Неужели сорвалось? Действительно просто довел до дома, как хороший человек? Будь он моложе лет на десять, она бы уже извивалась с раздвинутыми ногами где-нибудь в кустах, мыча из-за трусов в своем сладком ротике. Поклялся больше не поступать так после выхода из тюрьмы. Но она так явно намекала, словно всю себя предоставляла — только бери. — Добрый господин, — вдруг встала перед ним, снова склонившись, — могу ли отблагодарить вас за помощь ужином в нашем доме? Вы очень уважите нас с бабушкой. Ну что за удивительное везение? Бабка слепа, а девчонка сама едва не лезет на него. Этот день внезапно перестал казаться таким беспросветно пустым и унылым. — Что ж, это было бы весьма кстати, с утра ничего не ел, — кивнул мужчина. Вдруг часть стены дома отодвинулась в сторону, словно отъехала, и из нее вышла, цепляясь свободной рукой за перекладины на крыльце, высокая сухощавая старушка в длинном платье с широкими рукавами, постукивая клюкой. — Кто это там пожаловал ко мне? — скрипуче протянула женщина, невидяще глядя в сторону частокола деревьев. — Это я, бабушка, Миюки, — звонко проговорила девчонка и, обхватив ладонь мужчины, потянула за собой. — И со мной добрый господин Генри, который проводил меня до дома. Накормим его ужином, как того требуют приличия? — Господин Генри, — скрипуче протянула она, и на лице мужчины едва не разлилась усмешка. Слепа как крот. Вряд ли увидит, даже если будут драть ее внучку в паре метров от нее. — Пожалуйте к столу тогда. Позвольте госпоже Кэмеко проводить вас, — старуха медленно обернулась вокруг себя и прошаркала обратно в дверной проем. Миюки одарила мужчину лучистым взглядом и потянула за ладонь в дом, после чего задвинула дверь обратно. Обомлел. В идеально чистой хижине было светло и тепло. Пахло какими-то резкими благовониями, сильно отдавало примесью горелой древесины, хотя камина так и не обнаружил. Миюки провела гостя в комнату с большим панорамным окном, из которого был виден весь лес, а в стекле отражались горящие фонари, расставленные по полу «гостиной». Приглушенный свет внушал какую-то обманчивую таинственность происходящему. Его усадили за низкий стол, уставленный дымящейся едой: был и рис в деревянной плошке, непонятные рулеты, обернутые водорослями, разноцветная рыба, лапша. Глаза разбегались. Старая слепая клуша принялась расспрашивать о нем и о встрече с ее внучкой, сетовала на тяжести в быту одинокой женщины. Миюки же и след простыл, как ушла за саке, так и пропала. И вот повернул голову, устав от бубнежа старухи, обомлел. Маленькая брюнетка, неслышно ступая босыми ногами, приближалась с бутылкой саке в тонких руках. Но не это привлекло внимание: школьную форму сменила легкая ночная сорочка кремового цвета, шелковая, с короткими рукавами и подолом, едва достающим до колен. От отчётливо выделяющихся сосков в стороны расходились лучи сборящей ткани. Даже в глотке пересохло. — Прошу вас, господин, — смущено потупив глаза, выдохнула она и налила в его стопку саке, присев на колени рядом. Старуха прошаркала прочь, оставляя после себя шлейф духов и ощущение легкой прохлады. — Выпей со мной, маленькая, — прохрипел он, прикончив первый стакан, обжегший нутро горечью. Ладонь легла на полуобнаженное бедро, слегка сжала. Девчонка тут же вздрогнула, покраснев. — Мне нет девятнадцати, господин Генри, пить еще нельзя. — Ну что за очаровательное создание? — протянул он, ощутив хлынувший в голову дурман и наваждение во всем теле. Провел согнутым пальцем по гладкой щеке. — Тогда налей мне, а я выпью за тебя, Миюки. Девчонка послушно потянулась, выгибаясь в спине, и подлила в стопку еще желтоватой жидкости. Генри гулко сглотнул, вперив взгляд в прикрытые сорочкой ягодицы. Давно в штанах не было так тесно. Не преминул провести ладонью по одной из них, снова заставив девчонку вздрогнуть и сесть обратно. Опрокинул стопку в себя и рывком развернул Миюки к себе лицом, затащил на колени. — А хочешь, буду твоим первым? Не придется мучиться с глупыми ровесниками. Я всему тебя научу, сладкая моя, — рука нетерпеливо сжала талию, в грудь уперлись маленькие кулачки. — Это… — она сглотнула, прикрыв глаза. — Было бы честью для меня. Позвольте только… в моей стране принято сперва уважить мужчину, чтобы все прошло хорошо, — он вскинул брови, заинтересованно наблюдая за ней. Девчонка неловко вывернулась из его рук, стройные ноги мелькнули к низкой тумбочке, из которой вынули флакон с жидкостью. Девчонка намазала ею ладони. — Я разомну вам плечи. Генри довольно хмыкнул и, не теряя зря времени, скинул рубашку. Миюки зашла за спину, и вскоре напряженных мышц коснулись прохладные скользкие ладони, задвигались в чарующем ритме, вынуждая прикрыть глаза от блаженства и дурманящего возбуждения. К черту массажи, он трахнет ее прямо сейчас. Перед глазами стремительно мелькнул сталью заточенный клинок, адской болью пронзило горло и залило горячим, затрясло все тело в конвульсиях от безуспешных попыток сделать хотя бы вдох. — Как массаж? — вкрадчиво донеслось издалека. Обмякшее тело, дрогнув в последний раз, рухнуло на пол, забрызгивая кровью циновки. — Ну вот и расслабился. Микаса разогнулась, расправляя плечи, и пару раз хрустнула шеей. Рукоять клинка привычной тяжестью покоилась в руке, наливая мышцы отголоском напряжения. К отчетливому запаху гари примешался металлический аромат свежей крови, еще горячей и слишком быстро вытекающей из распоротого горла. Микаса чуть склонилась, вглядываясь в лежащего вверх ногами мужчину, в лицо, укрытое кровавой росой, перекошенный от боли рот, остекленевшие округленные от ужаса глаза. И поза до ужаса нелепая: пивное пузо наружу, обвисшая грудь в кровавых всполохах, ноги замерли в неестественном наклоне, как и дрожали. Когда убивала титанов, чувств внутри было и то больше. — Что так долго? Я могла поужинать за это время, — проворчала бабушка, стремительно влетая в комнату с парой сосудов в руках. — Вытекло много, — покачала головой. — Этого хватит, — ровным голосом ответила Микаса, делая шаг назад от распластанного на полу тела. Тонкие пальцы подхватили креветку из деревянной плошки и отправили в рот. Серые глаза без особого интереса наблюдали, как бабушка Кэмеко привычными движениями выводит углем заклинающие символы на полу, проговаривая заговор, и кровь начинает медленно перетекать сквозь разрез и просачиваться через поры, направляемая в стоящий по правую от нее сторону сосуд. Удивительное действо произвело впечатление лишь в первый раз, в апреле. Тогда она и сама действовала неуверенно и неумело, наделала кучу ошибок из-за нервов. Но теперь, с шестой жертвой, действия, слова, улыбки, взгляды были доведены до автоматизма, так же, как и привычными стали колдовские манипуляции бабушки. Во второй сосуд, повинуясь ее увитым проступившими венами рукам, направилась едва различимая, похожая на пар субстанция, покидавшая иссушенное почти до состояния мумии тело мужчины. Настолько быстро, что было даже странно осознавать, что еще двадцать минут назад он трогал ее задницу своей потной ладонью. В первый раз чуть не умерла от отвращения, с шестой жертвой даже реакция на их поведение притупилась, хотя до сих пор отчасти воротило, потому и не стала досматривать представление. Подхватив из дальнего угла свой плащ, как была, босая и в чертовой сорочке, прошла к входной двери. Лишь на мгновение замедлилась, вглядевшись в дальнюю комнату. Там, бледная и безжизненная, задумчивая, сидела ее мать, окружившая себя защитным кругом, но послушно поддерживавшая иллюзию хижины в чаще леса. На ступенях крыльца глубоко вдохнула влажный ночной воздух, запрокинув голову и устало прикрыв глаза. Отчего-то в мыслях мелькнуло, что завтра будет очередной экзамен, к которому она не готовилась, но ни страха, ни переживаний этот факт не вызвал. Пальцы выудили из кармана плаща початую пачку, вложили одну сигарету между губ, мелькнул огонек зажигалки. Микаса глубоко втянула дым, спасительным дурманом заполонивший гудящую голову. Под прикрытыми веками тошнотворным калейдоскопом проносились обрывки образов: грубые руки, сальные улыбки на тупых лицах, горящие вожделением глаза; грязные намеки и мерзкие разговоры, от которых тошнило; запах пота, табака, перегара, дорогого парфюма; лица толстые, худые, вытянутые, небритые, имена всегда разные — суть всегда одна; ворох бессмысленных вопросов, жар ладоней, касающихся ее кожи через одежду. Она всегда заканчивала все представление достаточно рано, чтобы намеки на приставания не превратились в откровенные домогательства, но каждый раз задумывалась, что произойдет, если где-то оступится, если пойдет не по плану. Табачный дым вылетел белесым клубком в звенящий тишиной ночной воздух. Ни дуновения, ни скрипа — молчаливое забвение. Осталось всего трое, и подготовка будет завершена. Больше не придется играть школьницу в угоду сластолюбцам и извращенцам, давшим в тюрьме слово не вредить больше людям и, разумеется, не сомневавшимся, стоит ли нарушить его при первой возможности. Бабушка подбирала их безошибочно. Был какой-то особый дар, видение того, кто может совершить преступление снова, кто пройдет сквозь Западный лес прямо в лапы своей погибели в школьной форме и с притворным румянцем на щеках. Микаса устало сжала переносицу. Хотелось спать, а еще не испытывать усилившееся ощущение, словно на ее коже кровь, грязь и гниль, которые видят все вокруг, кроме нее. Оттого и смотрят как на прокаженную. Оттого и Эрен… Аккерман тряхнула головой, гоня из мыслей образ любимого зеленоглазого лица. Она избегала вспоминать его на вылазках в лес, иначе выдержке — конец. С ним было поразительно легко забыть, что она стала серийной убийцей и ведьмой, что соблазняет мужчин в чаще леса; забыть и стать просто влюбленной девушкой. Но едва ли она могла ей быть хоть когда-то. Все изменилось уже в той жизни, когда пришлось глядеть в его безжизненные глаза, видеть в них отражение своего лица и отрубить его голову. Вырвать из себя самое дорогое и любимое и никогда, даже в новой жизни, не оправиться от этой потери, сойти с ума от горя и покоя не обрести никогда, так и не узнать, каково было бы быть любимой им. Микаса устало провела ладонью по лицу и замерла. На внутренней стороне расцвели смазанные следы кровавых капель, приземлившихся на ее лицо после убийства очередного ублюдка. Даже в этой жизни она вынуждена была сражаться и купаться в крови врагов, разве что в этот раз цель была куда менее благородная. Микаса шумно вздохнула, оборачивая изможденное лицо на туманом рассеявшуюся иллюзию хижины за спиной. На месте деревянного минка зияло черным пятном старое пепелище сгоревшей дотла часовни.

***

And disappear the ripples clear

And laughing break against your feet And laughing break the mirror sweet

So we shall be together

So we shall be together

Kiss me goodbye pushing out before I sleep

It's lower now and slower now

The strangest twist upon your lips

But I don't see and I don't feel

But tightly hold up silently

My hands before my fading eyes

And in my eyes your smile

The very last thing before I go

The very last thing before I go

The very last thing before I go

I will kiss you,

I will kiss you…

— The Cure — «The same deep water as you».

Из иллюзорно воссозданного настенного зеркала глядело бледное лицо с острыми скулами и залегшими под глазами синяками. Пара мазков тонального крема и пудра, чтобы скрыть усталость; едва подкрасить ресницы, чтобы не бросалось в глаза, но оставляло простор для фантазии; замазать нежным розовым блеском губы, чтобы появилась ассоциация с невинной школьницей на пороге взросления. Нащупав на низком столике парные заколки в виде ромашек, заколола волосы по бокам. Теперь из зеркала глядела совершенно другая девушка, не Микаса — Миюки, шестнадцатилетняя внучка своей слепой бабушки, мудрая не по годам и прочее в этом духе. Лишь одна деталь оставалась лишней. Взгляд зацепился за накрученную на запястье красную бандану. Это часть той Микасы, которая должна была исчезать в моменты нападения. Нельзя пачкать то единственное родное и незамутненное, что осталось у нее в этом мире. Вздохнув, оставила красный платок на столике перед зеркалом. Взгляд метнулся в сторону настенных часов. Почти час ночи, скоро начнется час Быка. — Пора, — замерев в дверном проеме, проговорила бабушка, уже одетая в тряпье слепой старухи. Проходя по дикой лесной тропе, которой обычно не пользовались посетители леса, предпочитая более протоптанную и светлую, мысленно Микаса в очередной раз прокручивала свой текст и полушепотом тренировала интонации. Сегодня бабушка должна была завлечь в лес бывшего педофила, агрессивного, тучного и весьма мерзкого, судя по описанию. Пришлось припрятать под юбкой нож на случай, если ситуация примет неприятный оборот. Тогда потеряют кровь, но жертвовать собой даже ради нее желания не возникало. Переплетение ветвей над головой сгущалось по мере продвижения вглубь, исчезали звуки и шелест. Луна обратилась этой ночью острым серпом и едва освещала черный частокол стволов и заросли орешника среди змеящихся корней. Микаса глубокого вдохнула запах влажного мха и пряность слежавшейся прошлогодней листвы. Легкие затрепетали от дурманящих ароматов темной чащи. Вероятно, любовь к лесам передалась ей еще из прошлой жизни, когда жили в хижине с отцом охотником. Кит и сам это частично помнил, судя по редким разговорам в детстве. Помнил только до того момента, как его проткнули ножом незваные гости. Дойдя до условного места, где обычно встречала заблудших путников, Микаса остановилась. В ладони нервно перебирала собранные по дороге прошлогодние желуди, пытаясь настроиться на работу. Всего лишь трое осталось, немного потерпеть. Ветер погнал сухие листья по слабо освещенной протоптанной тропе, разнося по безмолвному лесу шелест. Где-то вдалеке ухнула неспящая сова, шумно взмахнула крыльями. Микаса во все глаза вглядывалась в тропу сквозь переплетения ветвей, вдыхая пряный лесной запах, разбавленный тошнотворно сладкими духами с оттенками клубники и карамели. Наконец, издалека послышались неторопливые шаги. Микаса глубокого вдохнула, расправляя плечи и тренируя жалобное выражение лица. На слабо освещенной тропе показалась высокая темная фигура, вглядевшись в которую, Микаса замерла. Каштановые волосы были распущены, как она любила больше всего, темные брови сведены на сосредоточенном лице, с которого зеленые глаза, даже издалека знала, цепко оглядывали землю под ногами и окружающее пространство. Микаса в ужасе округлила глаза и накрыла рот ладонью, страшась произвести хоть звук. Эрен чересчур внимательно вглядывался в окружающие заросли, и Микасу словно парализовало от страха. Если увидит, она даже убежать не сможет — он бегал быстрее. Соврать ему не получится, она выглядит слишком недвусмысленно. Оставалось только ждать, надеясь, что плюнет на все и свалит сам. Но Эрен, будто оправдывая свою фамилию, продолжал крутиться вокруг того самого места, на котором она должна была встретить очередного ублюдка. Ужасом прошило все тело. Если он пойдет прямо по тропе, то выйдет к хижине, где его встретит бабушка. Микаса едва не издала испуганный всхлип, когда на щеку приземлилась выкатившаяся из глаза слеза. Если он узнает сейчас — всему конец. Он никак не может ее вспомнить, все еще словно боится отпустить себя и коснуться, как хочется, словно сомневается, а когда узнает, чем она занимается ночами каждую неделю… Тогда и во всех этих убийствах не будет смысла: она не раскроет свою силу без него. Аккерман в ужасе сглотнула, призывая себя успокоиться. Убийство на сегодня точно отменяется, теперь главное сделать так, чтобы Эрен не увидел хижину. Йегер, тем временем, не найдя ничего интересного, двинулся дальше. Микаса нервно оглянулась вокруг, присела, когда на глаза попался массивный булыжник, и, перехватив покрепче, со всей дури запустила его куда подальше в кусты орешника. Как и предполагалось, Эрен среагировал мгновенно: замер, как охотничий пес, резко развернулся в сторону шума и быстрым шагом пошел туда, куда приземлился камень. Микаса сорвалась с места, как только он отошел на достаточное расстояние. Не помня себя от ужаса и тревоги, неслась быстро, как никогда, сквозь заросли, чудом не спотыкаясь на корнях, но раня бедра о колючие шипы зарослей. На очередном шаге под ногу подвернулся булыжник, об который споткнулась и, не удержавшись, свалилась на землю. Оскалив зубы от пронзившей ободранное колено боли, с трудом поднялась и понеслась дальше, игнорируя горячую пульсацию в раненой ноге. Знакомая горящая фонариками тори хижина замелькала впереди. — А кто это ко мне пожаловал? — донеслось скрипучим голосом, когда Кэмеко выплыла из отодвинутой двери, стуча клюкой по полу. — Стоп! — срывающимся голосом зашипела Микаса, маша руками и не сбавляя хода. Кэмеко, отреагировав на шум, мигом прозрела и непонимающе воззрилась на бегущую в одиночестве внучку как на умалишенную. — Отмена! Убирайте все быстро! — Что еще значит… — недовольно начала она обычным голосом, когда Микаса, тяжело дыша, взлетела на ступеньки и едва не сшибла старушку собой. — То и значит, блять, там Эрен, — не дожидаясь ее, нырнула в дом. — Да господи ты боже, — выдохнула старуха за спиной, пока Микаса судорожно обвязывала красную бандану вокруг колена, боясь проронить хоть каплю крови. Кемэко принялась носиться по комнате, раздраженно собирая в сумку все колдовские атрибуты; расставленная на столе еда отправилась в мусорный мешок. Закончив со сборами, Микаса понеслась в комнату матери, которая уже чертила защитный круг, но замерла, когда дочь подлетела к ней с перекошенным от тревоги лицом. — Что такое… — выпало из бледных обкусанных губ. Микаса обхватила тонкое запястье и потянула на себя. — Потом объясню, все отменяется, — собирая разложенные на полу магические предметы, тараторила Микаса. — Убирай хижину. — А как же… — Я сказала «убирай», быстрее, — прорычала Микаса, чувствуя, что с каждой секундой промедления ее начинает колотить все сильнее. Идзуми сглотнула и послушно изобразила несколько знаков пальцами, сопровождая тихим шепотом, после чего иллюзия на пепелище начала медленно таять, словно туман над полем. Схватив мать за руку, Микаса бегом потащила ее в сторону густых зарослей в десятке метров от чернеющего прямоугольника пепелища, где уже, отсвечивая недовольным лицом, схоронилась бабушка. — Сколько еще твой мальчишка будет лезть в наши дела? — раздраженно прошипела Кэмеко и испепелила Микасу взглядом, когда та довольно грубо пригнула ее голову ниже в заросли. Оттиснув мать подальше, присела рядом, чтобы наблюдать и удержать ее в случае чего. От Идзуми в ее неуравновешенном состоянии можно было ожидать чего угодно. Микаса пыталась дышать через нос, успокаивая тяжелое дыхание. Бабушка едва различимо шептала защитное заклинание в лежащие в руках четки. Одна лишь Идзуми, слабо понимая происходящее, оставалась безмятежной и отрешённой. Микаса проглотила судорожный вдох, когда настороженные шаги снова послышались поблизости. Покрытую испариной кожу искололи мурашки от ночной прохлады и тревоги. Сердце, по ощущениям, колотилось уже в самом горле, вызывая желание то ли выблеваться, то ли закашляться. Наконец, Эрен снова появился в поле зрения. На этот раз двигался еще более осторожно, приметив пепелище перед собой. Осторожно обходя его по периметру, вглядывался во что-то на земле. — Это же… Эре… — Микаса крупно вздрогнула, услышав слезливый шепот матери над ухом, и рывком дернула ее на себя, тут же накрывая ладонью рот и крепко схватив за затылок. «Молчи», — ошалело глядя в ее округленные от страха глаза, одними губами проговорила Микаса. Мать начала плакать, прикрыв глаза, но послушно замерла, позволяя закрывать себе рот и дальше. Аккерман снова перевела взгляд в сторону пепелища. Эрен вдруг присел на корточки у самых едва уцелевших ступенек крыльца. Сердце Микасы пропустило удар, когда он вдруг, хмуро вглядевшись, схватил опавший лист и поднял с его помощью что-то маленькое и белое. Ладонь машинально дернулась к собственным волосам. Пальцы мелко дрогнули, когда у одного виска не обнаружилась заколка в виде ромашки. Микаса прикрыла глаза, медленно выдыхая. Она слетела во время бега, и он нашел ее. Гребаная Золушка. Эрен, тем временем распрямился, отправив заколку в карман куртки. Снова принялся медленно обходить пепелище вокруг, снова замер. Заправил волосы за ухо, внимательно вглядываясь во что-то в земле. Микаса с затаенным дыханием судорожно перебирала в голове варианты того, что еще они могли забыть. Вдруг Йегер вынул из другого кармана какой-то прямоугольный предмет черного цвета. Микаса прищурила глаза, вглядываясь, пока не поняла, что видит полароид Армина. — Обалдеть, ты гляди, — зашептала бабушка и тут же получила тычок в бок локтем. Эрен, склонившись над чем-то на земле и подсвечивая фонариком, сфотографировал несколько раз. Проделал то же самое, когда, забравшись непосредственно в руины часовни, снова обнаружил что-то. Микаса судорожно сглотнула, понимая, что не стерла символы в комнате Идзуми. В ужасе переглянулась с бабушкой, та лишь покачала головой.

***

Микаса устало прикрыла глаза, потирая двумя пальцами висок от тупой боли, сковавшей голову. До залитой рыжеватым светом лампы кухни доносились надрывные рыдания Идзуми, сходившей с ума в гостиной под присмотром раздраженно гаркающей на нее бабушки. Из леса вернулись около получаса назад, когда Йегер, удовлетворившись полученными уликами, решил отчалить, так и не обнаружив их. Сигарета постепенно тлела вьющимся белесым дымом в пальцах, все еще нервно подрагивавших. Микаса тупо уставилась на пепельницу на столе, мысленно пытаясь проанализировать сложившуюся ситуацию. — Нет! Нет! Хватит, не трогай меня! — срывающимся голосом верещала мать. — Успокойся быстро! Он забрал заколку. Но она никогда не носила ее при нем. Даже если на ней остались отпечатки, в базе Сины их нет, значит, улика бесполезна. Что-то сфотографировал. Вероятно, отпечаток подошвы ее туфли, которые она тоже не носила при нем. Размер ноги сузит выборку, но лишь отчасти и вряд ли обязательно будет намекать на то, что именно на пепелище совершались убийства. Сложность представляли символы, которые он так же сфотографировал, но он ни черта не смыслит в их значении. Если обратится с этим в полицию, они скорее всего подумают, что пепелище — место сходок местных сатанистов, что сильно усложнит жизнь невинным людям, но теоретически отведет подозрения от них самих. Проблема только в том, что Эрен упертый как баран и наверняка будет рыть до тех пор, пока не докопается до правды. Микаса устало выдохнула, потирая пальцами переносицу и болящие от недосыпа глаза. Уже три часа ночи, а она даже не ложилась. — Маленький ублюдок, — сокрушалась бабушка, — я этого козла неделю выслеживала, вела к лесу, а теперь все коту под хвост! Они упустили седьмую жертву. Значит, в какой-то день придется идти снова, либо совершить два подряд убийства за одну неделю. С матерью, которая подхватила нервный припадок, это будет сложно, с повышенным вниманием к использующейся ими зоне леса — тем более. — Может, надо было мальца укокошить, а? — издевательски протянула Кэмеко. — Его кровь тоже сгодилась бы, он тоже преступник своего рода. — Без него ничего не выйдет, — хрипло проговорила Микаса, устало прикрыв глаза. — Ты это знаешь не хуже меня. — Не трогай мальчика! — вдруг взревела Идзуми и, судя по звуку, кинула что-то в свою мать. — Только попробуй, карга старая, тронуть его, я придушу тебя голыми руками! — Да что ты! — Гребаная ведьма! — От ведьмы слышу! — Микаса вздрогнула, услышав какой-то шлепок, словно звук пощечины. Идти и разбираться сил не было абсолютно. Бабушка сама с алеющей щекой грозно влетела в кухню и принялась рыться в аптечке. Вскоре выудила из нее пузырек со снотворным и щедро накапала в стакан воды. Мать продолжала горестно завывать в гостиной, проклиная чертовых ведьм, вплетая между проклятьями имя Йегера. — Ты вообще уверена, что это он? — вдруг повернулась к ней Кэмеко. Микаса затравлено глянула исподлобья. — Не слишком на дьявола похож. — Это он, — уверенно кивнула, затянувшись. — Я помню его. Дьявол Парадиза, уничтоживший в своей прошлой ипостаси большую часть человечества; Атакующий титан, вселявший ужас одним своим именем, иронично потерявший связь с воспоминаниями в новой жизни. — Ну и кавалера ты себе выбрала в прошлом, девочка, — неодобрительно хмыкнула старушка и, подхватив стакан, удалилась обратно в гостиную. После нового всплеска ругани и взаимных проклятий, ей все же удалось влить в дочь снотворное, чтобы успокоить. Затем послышались глухие шаги по ступеням, когда Кэмеко потащила все еще рыдающую Идзуми на второй этаж. Микаса втоптала окурок в дно пепельницы и устало опустила гудящую голову на сложенные поверх столешницы руки. Когда их жизнь из бесконечного лета любви, музыки и путешествий превратилась в этот беспросветный, пропитанный кровью и криками ужас? Когда приехали из Японии на родину дьявола, в проклятую навеки Сину? Когда гребаный математик решил, что может лапать ее, присвоить себе ее тело как какую-нибудь игрушку, растравить всю душу и поселить в ней первые ростки невыносимой темной ярости? Когда ее мать использовали как безвольную куклу и поломали изнутри, а затем протащили по улицам в чане с дерьмом, и никто так и не смог помочь им? Когда, целуя гребаного одноклассника Мичи у подножья Фудзиямы, умирала от осознания, что его зеленые глаза вовсе не того оттенка, который расцветал под ее сомкнутыми веками, а затем той же ночью вспомнила, как вихрастый мальчишка повязал ей красный шарф, пообещал убить всех гребаных титанов и погиб, глядя теми самыми зелеными глазами, во цвете лет от ее клинка? Или когда она вытащила мать из петли, но к той привязался возжелавший ее души мстительный онрё, сводивший ее с ума? Тогда, пожалуй, они могли обойтись помощью бабушки и просто изгнать его, стоило хотя бы попробовать, но уже тогда у Микасы возникли свои планы. Может, онрё изгнать бы и получилось, но не чертову черную дыру, которая уничтожала ее мать после всех ужасов, пережитых в Сине. Нет, этот город и все его жители должны были заплатить сполна за все, через что протащили их, за все, что сотворили с покойниками переполненного старого кладбища. Если они не будут сражаться, то не победят. Если не отомстят, то никогда не станут свободными. «Так борись. Борись», — едва слышно прошептала самой себе, сжав до боли пальцы и не отрывая горящего огнем лба от прохладной столешницы. Пусть Идзуми это уже не было нужно, и она бы явно предпочла уехать как можно скорее и просто изгнать онрё, согласившегося не мучать ее и помочь сотворить акт отмщения, чтобы самому успокоить свою неуемную жажду крови. Пусть она сама растравила свою душу договором с мстительным духом. Пусть Эрен однажды возненавидит ее, узнав обо всем… Она должна продолжать бороться: за себя, за маму, за всех, кто был убит и изнасилован и так никогда не получил отмщения. Должна, иначе, как и в прошлой жизни, ей не будет покоя от кошмаров и ужасов прошлого. — Что делать будем? — Микаса подняла голову от столешницы, сосредотачивая расфокусированный взгляд на севшей напротив бабушке. В морщинистых узловатых пальцах уже задымилась тонкая сигарета в мундштуке. — Твой мальчишка что-то сфоткал. — Ему это ничего не даст, — устало потерев лицо ладонями, выдохнула Микаса и снова потянулась за своими сигаретами. — Это косвенные улики, которые не указывают ни на что, лишь сужают круг вариантов. — Ты так уверена? Микаса щелкнула зажигалкой, вдохнула царапнувший горло табачный дым. Задумчиво пожевала губу. — Нет. Я в любом случае постараюсь сбить его со следа, поведу по ложному. — И как же? — Пока не знаю, — выдохнув дым через нос, уставилась воспаленными сухими глазами в черный квадрат окна. — Ну а с остальным что? — наманикюренные ногти постучали по столешнице. Брови напряженно изогнулись, когда морщинистый рот без привычной губной помады выдохнул облачко дыма. — До летнего солнцестояния осталось около четырех недель, а мальчишка, судя по всему, не торопится с тобой в постель ложиться. Микаса шумно выдохнула, устало прикрыв глаза. От того, как это звучало из гнилых уст Кэмеко, стало тошно. — Я работаю над этим. В повисшей на мгновение тишине моргнула лампочка с тихим треском. Где-то на улице залаяла собака. Когда Микаса раскрыла глаза, болотный взгляд задумчиво сверлил ее с другой стороны стола. — Знаю, что ты скажешь, но… — она снова затянулась. — Процесс можно ускорить. Всего маленький приворот. Несильный. Только на один вечер. — Нет. — Это просто подтолкнет его, никаких откатов не будет. — Я сказала «нет», — чуть тверже повторила Микаса. Бабушка покачала головой, тяжело вздыхая. — Если ждать, пока у вас все по любви произойдет, могут пройти месяцы. У нас нет столько времени. — Знаю. — Он тебя не помнит и не факт, что вспомнит… За ребрами болезненно кольнуло, тут же расцветая перед глазами далеким образом железной дороги в степи, залитой персиковыми лучами заката; его красивое и юное лицо, смущенно зардевшееся; зеленые глаза, глядящие исподлобья на нее, красную и не до конца понимающую значение этого взгляда. Тогда у них не было времени быть честными друг с другом, а теперь он даже не помнит ее. И у них снова нет времени и возможности быть открытыми и искренними. Точнее — нет у нее. Видимо, такова ее часть проклятья. — Никакой магии на нем не будет. Все, — холодно повторила Микаса. Его право решать. Она не отнимет у него свободу. Если он по своей воле решит, что хочет именно ее, пусть будет так. Если не решится никогда, то она не станет хоть малейшим образом влиять на его выбор. Это было бы чудовищно несправедливо по отношению к тому, кто отдал жизнь, возможность дышать, любить и быть любимым в обмен на их свободную жизнь. Она сама сойдет с ума от чувства вины, не сможет полностью отдаться ему, зная, что это не его искреннее желание, а всего лишь ее колдовство. Не повторится тот упоительный восторг от первого случившегося после ее воспоминаний поцелуя в его подвале: того, которого она ждала, словно он был самым первым; того, при котором была готова рыдать от боли и невыносимого счастья, представляя того, кем он был когда-то, того, кто так никогда и не поцеловал ее. — Тогда проще найти другого, — холодно хмыкнула бабушка, привлекая на себя недобрый взгляд исподлобья. — Демонов бродит куча, любого бери. Да, это не так эффективно, как с дьяволом, но сила все равно освободится, так не все ли равно? Чай не весь мир уничтожать, а только лишь город, тут и демона хватит с лихвой, — Микаса устало потерла лоб, медленно втянув дым последней затяжки. — Ты сильно заблуждаешься, если думаешь, что с ним секс будет чем-то отличаться от любого другого. Члены у них всех примерно одинаковые, никакой волшебной палочки там нет, пользоваться тоже не все умеют, а девственники тем более. Так что зря упрямишься. — Либо с ним, либо вообще ни с кем, — втоптала дымящийся окурок в дно пепельницы. Морщинистая ладонь вдруг со стуком приземлилась на столешницу. Микаса вскинула взгляд на обозлившуюся бабушку. — Это дурость, — указав на нее пальцем, рявкнула она. — Ты ведьма, а руководствуешься чувствами в самом бесчувственном деле. Не получится так: и рыбку съесть, и на тот самый хуй сесть. Как твоя мамаша, тоже все «любовь, любовь», и где теперь эта любовь? — она с чувством плюнула на столешницу. — Вот, плюнул, растер и пошел. Все равно этот Йегер тебя не полюбит, когда узнает правду!.. Вскочив со своего места, Микаса схватила старуху за грудки и с силой припечатал спиной к стене, приблизившись оскаленным лицом к ее, чуть напуганному. — Не зли меня, Кэмеко, — низко прорычала. — Ты прекрасно знаешь, что без меня вы и пальцем шевельнуть не сможете, госпожа верховная ведьма. Если я не раскрою весь потенциал силы, ничего не выйдет. Поэтому будет так, как я скажу, поняла меня? — сильнее сдавила ткань ее домашнего кимоно в побелевших кулаках. — Если я сказала, что не будет приворотов, значит, их не будет. Если я сказала, что выбираю его, значит, это будет он! Почти сорвавшись на крик на последнем слове, резко дернула женщину и выпустила из дрожащих от нервов и напряжения рук. Пока Кэмеко, пораженно качая головой, оправляла складки кимоно, злобно поглядывая в сторону внучки, Микаса, встав к ней боком, пыталась прийти в себя. Шумное дыхание проносилось через нос, заставляя вздрагивать все тело. Сглотнув, провела ладонью по волосам. — Была бы я моложе, я бы тебя вздула, — раздраженно выдохнула женщина. — Да, — кивнула Микаса, тяжело выдохнув последние проблески вспышки ярости. — Только твое время уже прошло. Стоявший на ушах дом успокоился только к четырем часам утра. Уже на грани сна, стоя в ванной, Микаса вяло чистила зубы, вглядываясь в свое изможденное лицо, мысленно радуясь, что завтра воскресенье. Но только одна лишь мысль о том, что на следующей неделе придется дважды выходить в лес, вселяла чувство тошноты. Холодные капли воды стекали по пылающему лицу. Микаса выключила воду и замерла, чуть покачиваясь от усталости, вглядываясь в чье-то чужое, не свое лицо, в зеркале. Что-то похожее она видела в прошлой жизни, когда потеряла Эрена навсегда. Хотя тогда взгляд был более мертвым и потухшим. Раздраженно тряхнув головой, выключила свет в ванной и поплелась в свою комнату, как вдруг слабо донесшийся из-за двери материнской спальни голос заставил остановиться. Зов по имени повторился. «Блять», — беззвучно выругалась Микаса в потолок, сжав кулаки, но все же раскрыла дверь. — Что? — лицо матери было сложно различить в полумраке комнаты, в которую едва проникал свет сизого раннего утра сквозь плотно задернутые шторы. Идзуми поманила слабой белой рукой. Микаса, терпеливо выдохнув, подошла к ее кровати. С прямоугольника подушки на нее глядело нечто, лишь отдаленно похожее на ее мать, какой она была когда-то давно. Теперь это была посмертная маска, бледная до серости, с синяками под глазами, впавшими щеками и горящими глазами. Онрё не пожирал ее, она бы знала. Все это — следствие мучительного ада, разверзшегося внутри нее три года назад, из которого никто не смог ее вытащить. Холодные пальцы обхватили ее ладонь. — Микаса, — запальчиво прошептала Идзуми, глядя черными глазами. — Остановись. Кольнуло под кожей, сдавило желудок. — Прошу тебя, хватит. Ты убьешь себя, — она всхлипнула. Микаса молча слушала, ощущая, как на усталом лице не проявляется ни единой эмоции. — Стань обратно моей маленькой девочкой. Не надо этого. Ты ведь не убийца. — Убийца, — безжизненно повторила она. — Микаса, — зажмурив мокрые глаза, прошептала она и крепче сжала ее ладонь. — Остановись, хватит. — Еще рано останавливаться. Когда время придет, все это закончится, и тебе больше не придется мучиться. Это и ради тебя в том числе. Собственный голос звучал глухо и до безжизненности ровно, доносился будто издалека. — Я и сейчас мучаюсь. Мне невыносимо смотреть на ту, кем ты стала, — она всхлипнула, утерла ладонью лицо. — Нас уничтожили, нам сделали больно, но это не повод… Ты ведь стала такой жестокой, холодной, отстраненной, так нельзя. — По-другому просто невозможно, — она первой высвободила ладонь из руки матери вызвав у той усталый отчаянный стон. — Поспи, тебе нужно отдыхать, — не дожидаясь ответа, прошла обратно к входной двери. — Неудивительно, что Эрен не торопится обратно в твои объятья, — Микаса шумно вздохнула, прикрыв глаза. Невыносимо. — Он тоже попросту тебя не узнает. Предпочла оставить последнюю фразу без комментария, даже не думать в эту сторону. Закрыв свою дверь, обессиленно упала на кровать, тут же сгребая в охапку подушку. Все тело мигом отяжелело, став подобием вязкой желеобразной массы, лишенной способности двигаться. В голове назойливо гудел рой мух, отдаваясь тупой болью в висках. Чуть приоткрыв глаза, потянула с тумбочки все еще испачканную в крови красную бандану и обессиленно уткнулась в нее носом, словно она после стольких лет могла сохранить хотя бы отголосок Его запаха. «Неудивительно, что Эрен не торопится обратно в твои объятья…» — царапнул среди монотонного шума в голове. Крепче сжала платок в кулак, ощущая, как в горле наливается тяжелый ком, а под веками становится горячо. «Ещё с детства, сколько себя помню, Микаса, я тебя на дух не переносил», — отдалось холодным и ровным до безжизненности голосом. До боли прикусив губу и сжавшись всем телом в жалкий комок как от ударов, которыми когда-то давно Эрен избивал лучшего друга на ее глазах, Микаса беспомощно расплакалась.

***

It's not a case of doing what's right

It's just the way I feel that matters

Tell me I'm wrong

I don't really care

It's not a case of share and share alike

I take what I require

I don't understand

You say it's not fair

You expect me to act like a lover

Consider my moves and deserve the reward

To hold you in my arms and wait, wait

Wait for something to happen

— The Cure — «Play for today».

— Микаса, ну пока мы одни, можно… — Нет, — покачала головой, проворачивая ключ зажигания. Зеленый датсун утробно заурчал. — Я обещала Энни довести тебя в целости и сохранности, а не в разных пакетах. Армин шумно вздохнул, сложив руки на груди, но покорно откинулся на спинку сидения. С шуршанием шин автомобиль медленно отъехал от дома Арлертов. Микаса переключила скорость, вглядываясь в стелящуюся впереди пустынную дорогу меж аккуратных жилых домов. Небо нависло над Синой тяжелыми грозовыми облаками, готовыми разразиться скорым ливнем. Сегодня сдавали последний выпускной экзамен в другой школе города для соблюдения независимости оценки. Накануне предложила заехать за приятелями, чтобы подвести, совсем не учтя собственные ночные планы. В первую неделю июня приходилось уже дважды выходить в лес, и оба раза безуспешно: первая вылазка завершилась, когда в лесной чаще Микаса заметила Леви Аккермана, бродящего по схожему с Йегером маршруту; в другой раз у матери случилась истерика, и ни о каком продолжении практики с иллюзорным домом в чаще не могло быть и речи. Ночью накануне они выходили в лес наедине с бабушкой. Не было никаких долгих прогулок и иллюзий. Встретив нужного мужчину на тропе, Микаса вновь сыграла роль невинной школьницы, а затем спровоцировала своими намеками более активные действия от и без того сгоравшего от вожделения мужчины. Доведя игривыми попытками убежать от него до нужных зарослей орешника, где был припрятан клинок, отрубила паршивую голову одним точным движением. Бабушка нервно собирала кровь и жизненные силы в сосуды, торопясь, чтобы жидкость не утекла в землю. Микаса невидящим взглядом глядела на обезглавленное тело, курила, залитая липкой кровью, и не могла сопротивляться мелькающим перед глазами образом из прошлой жизни. Столько крови на ее руках, столько смертей, тянущихся сквозь время, столько трупов. Эту кровь не отмыть, как бы долго, беззвучно воя в прижатые к лицу ладони, она не натирала кожу мочалкой. В ту ночь заснуть удалось едва ли под утро, а затем, едва прозвенел будильник, лежала без движения и глядела в потолок с гудящей головой. Мысли носились в голове разрозненными взбешенными обрывками. От воспоминаний о том, как тупая голова стукнулась о землю и покатилась к ее ногам с глухим шорохом, стало дурно. Вовсе не жаль, но она отрубила ему голову в этот раз. Не перерезала горло, как обычно, забылась от усталости и изменившихся планов. Если бы позволила ему лечь на землю, если бы позволила трогать себя, то смогла бы перерезать глотку. Но не позволила. Один дьявол знает, повлияет ли эта деталь на расследование Эрена и парочки из полицейского участка. Мысли о возможности увидеть Йегера так скоро не внушали внутреннюю блаженную дрожь, как обычно, теперь был страх и тревога. Она старалась никогда не встречаться с ним сразу после убийства. Казалось, что эти чертовы зеленые глаза видят все отпечатки крови на ее коже, как бы она ни отмывала ее; замечают малейшие детали ее поведения и нервные взгляды; видят, будто в ретроспективе, что она делала прошлой ночью. «Поэтому он не торопится обратно в твои объятья», — набатом звучало в голове по дороге к дому Армина. Было до ощутимой боли горько и мерзко от одной только мысли, что однажды Эрен узнает обо всем. Она больше никогда не сможет коснуться его, не увидит направленного в свою сторону нежного, подернутого страстью взгляда, не сгорит от его касаний. Он возненавидит ее. Было дурно, что в этой жизни, едва воссоединившись, они снова вынуждены находиться по разные стороны баррикад. Было мерзко, что бабушка каждый день напоминала о необходимости затащить его в постель. Его, о ком сердце болело больше всего в обеих жизнях. Его, кто защищал ее на суде, называя себя «монстром»; кто повязал ей шарф и увел за собой в теплый дом; его, кто столько раз дрался до крови, защищая ее имя, кто перевязал ее разбитую коленку своей любимой банданой. И как бы ни сводила с ума одна лишь мысль о его касаниях, мысленно она понимала, что вероятность успеха крайне мала. А значит, все эти грязные сальные взгляды были зря, вся кровь и убийства зря, если не успеет до солнцестояния. — Ты в порядке? — в очередной раз спросил Армин, когда Микаса замешкалась на светофоре и встрепенулась только, когда сзади нетерпеливо погудели. — Да. — У тебя лицо такое, будто не спала двое суток, — неуверенно протянул Армин. — Так из-за экзамена переживаешь? Микаса с трудом удержалась от горькой усмешки, набирая скорость на вновь ставшей свободной трассе. — Да, повторяла почти всю ночь. Армин принялся словесно подбадривать ее, вслух припоминая выдержки из материалов для подготовки, делясь собственными неуверенностями и заверениями, что все будет хорошо. Микаса отстраненно кивала, изредка улыбаясь. Лучший друг ничуть не изменился, иным стало лишь окружение и наполнение его жизни. Как раньше он подбадривал ее, угрюмую, когда на вылазках в очередной раз утаскивали Эрена, когда она переживала, сможет ли хорошо сражаться и всех защитить, так и теперь пытался вселить уверенность в своих силах. Микаса кинула короткий взгляд в его сторону. Белая рубашка и классические брюки шли ему больше тугих ремней УПМ, уверенная улыбка делала лицо привлекательнее, чем истерический смех после неудачной атаки. И как бы ни хотелось разделить с ним радость от встречи в новой жизни, Микаса была рада, что он никогда не вспомнит того, от чего в прошлой жизни просыпался по ночам в слезах. Его жизнь не будет тянуть за собой кровавый след из смертей, боли и горя. Он этого не заслужил, он всегда был спасителем и миротворцем в отличие от своих друзей. Но… Значило ли это, что Эрен мог ее понять? Он сознался в убийстве в их самую первую встречу. Он не сожалел о содеянном, не раскаивался ни секунды. Но Эрен защищал мать. Это не было теми убийствами ради убийства, которыми, какими бы ни были мотивы, занималась она. Машина остановилась на обочине около дома Йегеров. Армин с готовностью выскочил наружу, тут же направляясь к входной двери. Микаса тяжело вздохнула, прикрывая глаза и мысленно пытаясь призвать себя к спокойствию. «Нет на тебе никакой крови и гнили, просто твоя кожа. Он не увидит», — повторяла как мантру в голове, пока Арлерт барабанил в дверь. Сделав пару глубоких вдохов, шагнула наружу следом за другом. Входная дверь с тихим щелчком и скрипом петель открылась, являя сонное лицо Гриши Йегера. — Утречка, господин Йегер! — бодро поздоровался Армин, принимаясь трясти рукопожатием протянутую руку. — Этот засранец уже встал? — Плещется в душе, — Гриша махнул рукой в сторону прихожей, сдерживая зевок, и отступил, пропуская Армина внутрь. Подойдя к двери, Микаса пронаблюдала, как Арлерт бодро припустил по ступеням лестницы на второй этаж, нараспев зовя друга по имени. Порой сложно было разглядеть в этом жизнерадостном мальчишке того едва не сломавшегося от ответственности и чужих ожиданий пятнадцатого командующего разведкорпуса. Серо-зеленые глаза буравили неотрывно с худого лица Гриши, когда Микаса остановилась у раскрытой двери. Он помнил ее, она прекрасно это знала. Поняла, что помнил ее еще с того дня, когда Эрен принес ее домой с разбитой коленкой. Но едва ли в этой жизни некогда приемный отец относился к ней как той продрогшей до костей девочке в лесу, которой некуда было идти. Теперь в ней он видел опасность и угрозу, оттого и буравил тяжелым взглядом, оттого был холоден и сдержан в ее присутствии, опасливо поглядывая, словно она только ждала момента, чтобы вцепиться в его глотку. Это даже ранило. Но она понимала. — Здравствуйте, господин Йегер, — кивнула Микаса, встретившись с ним взглядом. — Здравствуй, Микаса, — в тон ответил он, сложив руки на груди. Перед глазами невольно мелькнуло его подернутое рыжеватым светом пламени лицо, мягкое, сочувственное, усталое. Тогда она хотела довериться ему, приняла его большой пиджак, чтобы не продрогнуть холодной ночью. Теперь он вряд ли мог бы предложить ей даже свою руку, если бы упала. — Проходи, — он кивнул в сторону прихожей и отошел в сторону, освобождая проход. — Эрен там еще сто лет будет свои патлы вычесывать. Микаса неуверенно улыбнулась и сделала шаг внутрь, но тут же замерла, едва переступив порог. Сердце, объятое страхом, мгновенно опало вниз живота, улыбка замерла на губах. Микаса тяжело сглотнула, обведя взглядом развешанные по стенам прихожей распятья и иконы. Но не это напугало больше всего. Ноги словно вросли в землю, не в силах сделать и шага за пределы невидимой границы. Серые глаза опустили взгляд на половик, под которым на деревянных досках отчетливо виднелась широкая мокрая линия и начертанные углем символы «АМ» и «VV». Микаса протяжно вдохнула носом, ощущая с ускорившимся сердцебиением растущую внутри тревожность. Пока она оставалась непосвященной ведьмой, по словам бабушки, подобные защитные меры не действовали на нее в полную силу, могли лишь слегка ухудшить самочувствие. Все менялось, стоило ведьме раскрыть весь потенциал силы — она бы не смогла даже войти в дом, тут же начало бы тошнить от нехитрой силы святого духа. Аккерман тихо сглотнула, незаметно утерев вспотевшие ладони о брюки, и мельком глянула на Гришу. Тот явно ожидал от нее реакции, напряженно вглядываясь в ее лицо. Он знал. По позвоночнику пробежали мурашки. Знал и пошел на такие меры. Тот самый человек, который когда-то забрал ее из леса в свою семью. Теперь в его глазах мелькнула толика самодовольства, когда заметил, что Микаса возвращает едва переступившую порог ногу назад. Нет, не он забрал ее тогда. Это сделал Эрен. — Знаете, я кое-что забыла в машине, кажется, — неубедительно улыбнулась Микаса, внутренне умирая от обиды и омерзения. Гриша участливо закивал. — Я там подожду лучше. Пусть они сразу садятся, как будут готовы. — Ну как скажешь, — он пожал плечами и кивнул. Микаса поджала губы, неуверенно отступая назад под его внимательным взглядом, ощущая отчаянное сердцебиение во всем теле. Когда повернулась спиной к дому, неторопливо шагая обратно к машине, губ коснулась поражённая улыбка, а в горле неожиданно налился тугой ком. Даже не будучи глубоко осведомленным в делах ведьм и происходящих в городе убийствах, он без колебаний подозревал ее, и был уверен настолько, что теперь она даже не могла переступить порог его с сыном дома, в котором когда-то очень давно была желанной гостьей. И при этом он прекрасно помнил ее из прошлой жизни, знал об их совместном прошлом, знал о том, что она любила его сына и потеряла его. Но для него теперешнего ни один из этих факторов не менял общей картины. Теперь она угроза, покрытая кровью, грязью и безбожным колдовством, которую он не хочет видеть ни в своем доме, ни рядом со своим сыном. Микаса раскрыла дверь машины и, кинув взгляд на все еще распахнутую дверь, устало опустила голову на прохладный руль, прикрывая слипающиеся глаза. Спустя несколько минут глухо хлопнуло вдалеке, вынудив Микасу вздрогнуть и вскинуть голову в сторону звука. Со стороны дома, переговариваясь и дружески пихаясь, приближались Армин и Эрен. Микаса не смогла подавить судорожный вдох, скользнув взглядом по черной рубашке и брюкам, так ладно севшим на его тело, по ослепительной лукавой улыбке, которую так редко доводилось видеть в прошлой жизни и которая появилась заново только недавно. Может, Гриша и прав, ограждая сына от общения с ней: если Эрен вспомнит, что натворил в прошлой жизни, эта улыбка снова угаснет. Он попадет в тот же сущий кошмар, что и она два с половиной года назад: словно тянувшийся бесконечно долго жуткий день перетек в другой бесконечно длинный и жуткий день, не отделенный от предыдущего хотя бы парой часов сна. — Да иди ты, — засмеялся Армин, раскрывая дверь заднего сиденья и почти тут же хлопая ею. Микаса сглотнула, поворачиваясь в сторону рухнувшего рядом с ней Эрена. Обернувшись, одарил мягкой улыбкой и мгновенно, не дав ничего сообразить, потянулся к ней. Широкая ладонь зарылась в волосы на затылке, притягивая ее лицо ближе. Тихое «привет» коснулось ее губ теплым выдохом, чтобы тут же смениться его горячими губами, утянувшими в чувственный, но чудовищно короткий поцелуй, оставивший ее приоткрытые губы пылать в нестерпимом желании продолжения. Едва успела вдохнуть обдавший знакомый аромат бергамота и имбиря. — Привет, — выдохнула она, садясь прямо на месте, мельком слизнув его вкус с нижней губы. Глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание, хотя внутри все затрепетало негой и горечью от одного только взгляда на Эрена. — Ремни, — строго скомандовала она, заводя двигатель. — Ай-ай, мой капитан, — усмехнулся низкий голос рядом, вслед за чем донесся шорох ремней, звякнула цепь, которую Эрен все же пристегнул к брюкам, не выдержав официоза. Сдав назад, Микаса вывернула на дорогу и прибавила скорости. Пальцы наощупь нашарили кнопку проигрывателя, и в салоне привычно разлились звуки одного из альбомов The Cure. Мельком глянула на то, как Эрен одобрительно усмехнулся, глядя в лобовое стекло, и машинально начал постукивать пальцами по бедру в такт ритму. — О! — Армин подскочил, дернувшись вперед перед поворотом на центральную трассу города. — Микаса, сделай штуку. — Штуку? — выгнула бровь, непонимающе обернувшись на мгновение. — Ну когда одной рукой поворачивают, — Арлерт поводил раскрытой ладонью по воздуху, имитируя движения. Микаса закатила глаза, но все же, расположив раскрытую ладонь поверх руля, легким движением прокрутила его вправо, разворачивая машину в нужную сторону. — Во! Энни говорит, что это пиздец круто смотрится, особенно когда парни делают, — затараторил Армин. — Обязательно научишь меня как-нибудь. — Ну не знаю, насчет парней, но я потек, — рассмеялся Эрен. Ощутив, как мгновенно обдало жаром от шутки, Микаса бросила на него долгий взгляд, тут же встречая ответную лукавость в чуть прищуренных зеленых глазах, затаенный в уголке усмехающихся губ игривый огонь. Такой притягательный, дьявольски желанный и все еще непривычный, особенно когда в мыслях расцветало безжизненное холодное лицо того, кто решил уничтожить мир. Получасовой путь до школы провели в обсуждениях тренировочных заданий, которые Микаса в глаза не видела, потому и не слишком активно участвовала в разговоре, предпочтя вслушиваться в задыхающийся звонкий голос Роберта Смита, вещавшего о притворстве и игре, которую ведет один и наблюдает другой. Полностью отрешиться не получалось, то и дело вслушивалась в голоса друзей, не вникая даже в причину их несерьезного спора, что-то про экзаменационное задание. Важнее было звучание их голосов: живое, бодрое, полное эмоций и оттенков. Голос Армина, как и в прошлой жизни, был по-мужски высоким, мягким, теплым и полным светлых смешливых полутонов. Голос Эрена, почти как в прошлой жизни, был низким и глубоким с легкой хрипотцой от частого курения, напротив пропитанным чем-то темным, густым и странно притягательным. В прошлом его голос был подернут безжизненной пустотой, которая прорвалась в эфир и в новой его жизни. Он едва сумел вытравить ее. Замерев на очередном светофоре, Микаса мельком покосилась в зеркало заднего вида на Армина, нырнувшего в захваченный учебник, чтобы найти какое-то подтверждение своей правоты в споре. Взрослый, так сильно похожий на того Армина, которого она когда-то знала, но совершенно другой, не помнящий ее. Взгляд машинально метнулся в сторону Эрена, курящего в приоткрытое окно. Запрокинул голову, обнажив шею, словно зная, какие ассоциации пронесутся в ее голове. Такой похожий на того, кого она когда-то любила больше жизни. Тот же точеный профиль, смугловатая кожа, зелень глаз, те же длинные каштановые волосы, изогнутые ресницы и тренированное тело, разве что менее тренированное, чем раньше, когда его закаляли каждодневные сражения за собственную жизнь. Но тот Эрен не курил, покачивая коленом в такт нравящейся песне; у него не было проколото ухо; он не носил цепь на классических брюках; не знал, что такое рок музыка и не подпевал едва слышно звучащей в машине песне; не расследовал убийства и не мечтал стать детективом. Тот Эрен никогда не целовал ее, никогда не выдыхал горячим сбивающимся дыханием в ее губы и шею, не сводил с ума жадными касаниями горячих ладоней. Тот Эрен был отмечен смертью и проклятьем, которое можно было оборвать лишь ударом клинка. Но у этой его версии, чистой, помнящей лишь разрозненные фрагменты, был шанс прожить долгую и счастливую жизнь в неведении собственных грехов. Это было бы правильно. Людям обычно не положено помнить свои прошлые воплощения. Красиво очерченные губы обхватили фильтр тлеющей сигареты, чуть сжали, втягивая табачный дым, который затем вышел белесым рассеянным облаком. — Газуй, милая, — Микаса вздрогнула, переводя взгляд на лукаво прищуренные глаза, которыми он наверняка видел все ее разглядывания. — Зеленый, — кивнул в сторону светофора. «Милая», — пронеслось сальной ухмылочкой в памяти. — Не зови меня так, — холодным голосом проговорила Микаса, вдавливая педаль в пол, пока сзади надрывался нетерпеливый водитель. — Милая, дорогая, золотце — не надо. В салоне воцарилась напряженная тишина. Микаса смотрела на дорогу, но точно знала, что Эрен переглянулся мельком с обратившим внимание на ее тон Армином. Никто ничего не уточнил и не спросил. — Как скажешь, — просто ответил Эрен и выбросил окурок в окно. — Ага! — вдруг взревел Армин и сунул раскрытый учебник в лицо другу. — Я же сказал, что оно так решается!       Микаса сглотнула налившийся в горле ком. Игра, которую один ведет, а второй наблюдает. «It's just your part in the play for today», — надрывался Смит из динамика. Аккерман мельком утерла едва показавшуюся в уголке глаза влагу, пока приятели снова пустились в споры. От недосыпа контролировать эмоции выходило сложнее. Теперь она прекрасно понимала, что чувствовал тот Эрен, которого она любила больше жизни. Тот, кто был вынужден стать монстром и местью своего народа, убийцей, замаравшем себя в крови, одиноким в своих грехах, не способным простить ни себя, ни получить прощение от близких. Теперь она знала, что такое убивать не из желания защитить и защититься, а лишь из чистой неуемной ярости, желания отомстить за всю боль и страдания. Теперь она понимала, каково смотреть на любимого человека и понимать, что пути неизбежно разойдутся. Хотя до сих пор не была уверена в том, как он смотрел на нее тогда, произнося три заветных слова с корнем «ненавижу». Совсем не те три слова, о которых она в тайне мечтала. Она не услышала их и в новой жизни. Эрен явно не из тех, кто продвинется дальше без чувств. Это значило лишь одно: раз он все еще не любит, ничего не выйдет. Она не станет его обманывать, не станет уподобляться ему из прошлой жизни, использовавшему ее, чтобы погибнуть. Не заставит сблизиться и не заставит вспомнить. У него еще был шанс прожить жизнь долго и счастливо с кем-то, не запятнанным кровью.

It's not a case of telling the truth

Some lines just fit the situation

Call me a liar

You would anyway

It's not a case of aiming to please

You know your always crying

It's just your part In the play for today

— The Cure — «Play for today».

Экзаменационная школа представляла собой массивное трехэтажное здание из бежевого кирпича с аккуратным двором, обнесенным кованным забором. Младшеклассники, завершившие учебу пару недель назад, гоняли мяч на прилегающем к двору стадионе, кто-то лазил на детской площадке. Выйдя из машины, Микаса с трудом узнала в здании школу, в которую мать изначально хотела определить ее, когда семья только переехала в Сину, но передумала, не найдя общий язык с директором. — Вот куда все финансирование уплыло, — присвистнул Армин, хлопнув дверью. — Ремонт свежий. У ворот, увитых вензелями, уже толпились знакомые из класса, не решающиеся зайти во двор, пока не все в сборе. Микаса уныло поплелась следом за приятелями, проверяющими наличие паспортов и о чем-то переговаривающихся. Изнутри давило разросшееся тоскливое чувство, усиливавшееся от одного взгляда в широкую спину впереди. Решила, что по возвращении домой точно отоспится на славу, иначе ее нестабильное эмоциональное состояние, сквозящее в каждом движении и взгляде, точно заставит Эрена что-то заподозрить. В толпе сдающих показалась русая макушка Жана, вырядившегося в щегольский деловой костюм, и снова нервно что-то вещающий Конни в выправленной из брюк помятой рубашке. Показалась Саша, чей класс также отправили в эту школу. Снова жующая булочку и деловито оправляющая длинную юбку, пока Спрингер слезно жаловался ей на что-то. Губ неосознанно коснулась слабая улыбка. Удивительно, как все самые важные люди из прошлой жизни снова собрались вместе в жизни новой, словно плыть в одной лодке в проклятой Сине было их общим наказанием за давние грехи. Но она не могла представить себе более подходящей и родной компании в их новом импровизированном аду. После формальной процедуры сверки документов на первом этаже школы направили в сопровождении наблюдателя в аудиторию для сдачи. Представители администрации, пыхтя и раздражаясь, пытались разобраться с одним из студентов, не явившимся на экзамен. Созерцая новый блестящий под светом ламп паркет второго этажа, Микаса плелась в колонне одноклассников, отстраненно слушая рассказ Саши о планах на лето. Браус собиралась махнуть на пару недель в путешествие на машине по южному побережью Парадиза, где были самые живописные виды на океан, высоченные горы и вкуснейшая приморская кухня, сводившая ее с ума. Звала с собой, и Микаса искренне хотела бы поехать. Только вот к моменту отъезда Саши она наверняка уже будет покрыта кровью тысяч жителей Сины, уничтожит их своей испепеляющей ненавистью и неуспокоенной яростью, а потому вряд ли будет иметь право на беззаботное наслаждение жизнью. Если все получится, ей останется только скрываться, бежать куда подальше, потому что ни один из дорогих людей не будет глядеть на нее прежними глазами. Теперь она прекрасно понимала того Эрена, который предпочел смерть жизни в мире, который собственноручно уничтожил на глазах у самых родных людей. — Эй, — она вздрогнула, когда на пороге аудитории широкая ладонь вдруг поймала за запястье, затормаживая. Микаса обернулась, тут же пересекаясь взглядом с обеспокоенными зелеными глазами из-под сведенных бровей. — Ты в порядке? Микаса сглотнула. Тепло его кожи ощущалось застарелой желанной болью, бередя и без того обнажившиеся раны внутри. — Да. — Точно? — недоверчиво сощурил глаза, подойдя ближе, чтобы пропустить проходящих в класс. Хотелось бы сказать правду. Признаться, объяснить все, укрыться в его руках, достаточно сильных, чтобы закинуть ее на спину и унести подальше от всего этого кошмара, в котором она добровольно увязла. Но как и в прошлом: не находила в себе сил на честность в ответах на самые важные вопросы. — Точно. Зеленые глаза окинули долгим взглядом. — Готова? Абсолютно нет. Не готова ни к экзамену, ни к тому, что после него, последнего барьера детства, защищающего от грядущего ада, останется только ждать непоправимого. — Да. Всю ночь повторяла. Эрен явно не поверил, но только кивнул и привлек ее поближе, чтобы, склонившись, оставить на виске мягкий поцелуй, вывернувшись все внутренности наружу. С началом экзамена, когда каким-то чудом в аудиторию приволокли помятого как после лютой попойки Гордона Макки, колотившего Эрена и Армина в начальной школе, наблюдатели поздравили всех с грядущим окончанием обучения и пожелали удачи с последним испытанием на их школьном пути. Микаса с горечью неслышно усмехнулась от этих слов. С шелестом бумаги раздавали бланки заданий, снова заскрипели ручки, а в ее голове сами собой проносились воспоминания об этом «пресловутом школьном пути»: новый коллектив, косые взгляды, первые близкие друзья, собственный заносчивый характер, первые шаги на пути взросления, первый алкоголь, домогательства, первая любовь и первый поцелуй, а затем все перечеркнулось в одночасье. Совсем мелкими и неважными стали донимавшие ее почти всю школу дети, нанесенные травмы и обиды стали незначительными на фоне того моря крови, в которое она заходила без колебаний все глубже, утопая все сильнее. Когда подняла взгляд от полученного бланка, с соседнего ряда на нее напряженно и задумчиво глядели самые зеленые глаза. Спустя полчаса экзамена, которые Микаса провела, тупо вчитываясь в вопросы и отмечая ответ на некоторых, пришло понимание, что даже его результат уже не имеет значения. Для поступления в хорошую консерваторию, разумеется, экзамены должны быть сданы на определенный балл, но сама мысль о поступлении и дальнейшей карьере композитора вызывала истерический смех. После двадцать первого июня ей дорога если не на плаху, то куда-нибудь в дремучие леса схорониться в листве и больше никогда не возвращаться. И все же, глянув на отчаянно строчащего что-то Армина и сосредоточенного Эрена на соседнем ряду, решила сдать гребаный тест, что-то заполнила сама по отложившемуся за год в голове материалу, что-то заполнила, по старой традиции, с помощью ответов, нагаданных бабушкой по утру, что частенько выручало на многих контрольных и самостоятельных. Через час экзамен все же завершился, и Микаса с замирающим сердцем глядела, как ее бланк собирают в общую кипу. Вот и все, пресловутое последнее испытание пройдено, и теперь уже практически бывшим школьникам осталось только выдохнуть и хлынуть в коридор, шумно обсуждая задания и делясь переживаниями. Микаса вышла одной из последних, стараясь не попадаться на глаза Эрену и Армину, которые в компании Жана, Саши и Конни направились сразу на улицу закурить стресс. Голова сильно гудела то ли от недосыпа, то ли от нервного перенапряжения. Спустившись на первый этаж, не глядя толкнула дверь сортира и, скинув на пол сумку, оперлась руками о холодный фаянс раковины. Открытая вода монотонно шумела, вгоняя в заторможенное сонное состояние, оживляя в памяти моменты прошедшей ночи, когда стояла в душе и пялилась на льющуюся воду почти целый час, то рыдая, то остервенело отмывая мыльной губкой кожу от фантомных кровавых разводов. Теперь она прекрасно понимала того Эрена, хотя едва ли могла в полной мере ощутить даже половину той боли, которую испытывал он, шедший на собственную смерть, заставивший самых дорогих людей возненавидеть его, никогда так и не сумевший получить отпущение своих грехов и их прощение. Погибший до того, как они смогли осознать все и сказать ему хоть что-то в ответ на его жертву. Микаса согнулась и, намочив руки в холодной воде, провела по горящим щекам, лбу и шее, вздрагивая от ледяных капель, стекающих вниз по груди за широкий ворот черного платья. В облегающей черной ткани вдруг стало невыносимо тесно и душно, словно закутали в саван; обилие звенящих цепочек на шее давило невыносимым грузом, от которого только сильнее наливался в горле ком. Под прикрытыми веками расцвел образ любимого лица, безжизненного, бледного, подсвеченного красными всполохами в пасти титана. Она видела свое отражение в его мертвых глазах, когда заносила клинок, чтобы оборвать его короткую жизнь. Оборвала жизнь, но не мысли, с которыми засыпала каждую ночь в одинокой хижине. Столько времени проебано, столько возможностей, столько не узнано и не испробовано, а ведь с ним хотелось делить абсолютно все. Столько всего погибло, не успев родиться, с тем роковым ударом клинка. Вся ее пылавшая цветным туманом сладостная иллюзия рассеялась. После его смерти она жила одними воспоминаниями и сожалениями. И воротило от самой себя порой, потому помнила его слова про рабскую привязанность. Воспаленный мозг заново заставлял сомневаться в собственных чувствах, ведь мёртвых любить вряд ли возможно. Задавала себе снова и снова один тот же вопрос: если бы он вдруг появился на пороге ее хижины, живой, невредимый, смогла бы она простить его и принять в свою жизнь, отдать ему всю себя, отдать ему всю свою любовь и свое сердце, быть с ним, наконец, искренней, довериться ему после всего, что было? Простить убийцу, истребителя человечества, самого Дьявола, разрушителя мира. Простить его и принять как обычного мужчину, как друга, возлюбленного. Если сейчас, познав сполна и крови и греха, она так уверена, что этот другой Эрен не простит и не примет ее, значило ли это, что подсознательно она и сама не смогла бы простить его тогда, появись он на ее пороге? Мокрые холодные пальцы сжали переносицу. Она молилась о том, чтобы увидеть его снова. Но молитвы не сработали. Идзуми повторяла, что не узнает ее, что она растравила свою душу убийствами, стала злой и жестокой, но вряд ли мать понимала, что не было никакого «стала». В отличие от нее, Микаса прекрасно знала, что однажды ночью, через несколько бесконечно долгих лет без Эрена в обновленном мире, она в исступлении рыдала и желала смерти, хотела убить себя, но все не могла из-за чертового «борись», звучавшего в голове. В отличие от матери, которая в той жизни умерла задолго до ее взросления, Микаса прекрасно помнила, что в ту ночь пообещала дьяволу отдать ему свою душу и тело, лишь бы хотя бы в следующей жизни он позволил ей встретить Эрена вновь. В отличие от матери, прекрасно понимала, что нет никакой случайности в особом даре ее семьи по женской линии, потому что в прошлой жизни, обезумевшая от горя, она докатилась до богохульного колдовства, едва ли не каждую ночь моля нечто темное вернуть Эрена обратно. Не было никакой случайности, она сама подвела к подобным событиям всю свою будущую жизнь, а теперь не была уверена, что сможет претворить задуманное в жизнь. Теперь она прекрасно понимала того Эрена, потому что внезапно оказалась ровно на его месте лишь в иных декорациях. Глухо заскулив, Микаса подняла взгляд на зеркало и тут же вздрогнула. В отражении на нее глядела почерневшими глазами ее обезумевшая копия. У той были длинные отросшие волосы, впалые щеки и отчетливый шрам на острой скуле. У той вокруг шеи ядовитой змеей был обернут изношенный красный шарф. Та пообещала свою душу, если ей вернут гребаные зеленые глаза. На предплечьях фантомными ощущениями застыла запекшаяся кровь, которую, тихо вскрикнув, Микаса приняла с остервенением оттирать от рук, царапая ногтями, пока не осознала, что никакой крови на покрытой розовыми полосами коже нет. Прикрыла глаза, измученно выдохнув. Входная дверь вдруг распахнулась от резкого толчка. Микаса так и замерла со стекающей с мокрых рук водой подле раковины, когда на пороге с удивленным лицом показался Эрен. Под его недоверчивым взглядом Микаса неловко натянула рукава платья на запястья и только потом обратила внимание на чуть сбитые костяшки его правой руки. — Все хорошо? — прикрыв дверь, уточнил Эрен. — Да. — Ты уверена? — он странно усмехнулся, приподняв бровь. — Это мужской, — кивнул головой на прикрывшуюся дверь. Микаса неловко поджала губы, отступив на шаг от раковины, к которой подошел Эрен и принялся смывать холодной водой кровь с костяшек. — Что случилось? — У Жана лошадиное дерьмо в башке, что, — хмыкнул Эрен. — Зачем-то поддел Макки идиотской шуткой, когда стояли в курилке. Тот придурок на него с кулаками полез, пришлось вступиться, — неудобно согнувшись, чтобы выдеть лицо в зеркале, распустил растрепавшиеся волосы, чтобы, пригладив, подвязать верхнюю часть в маленький узел на макушке. — Макки, конечно, тот еще мудак, но в последние несколько лет ведет себя вполне сносно. Не знаю, чего у Жана там зачесалось. — Наверное, решил отметить последний день школы, — хрипло произнесла Микаса. Эрен усмехнулся, упершись руками в раковину. Затем обернулся через плечо. — С тобой-то что происходит? Микаса подняла на него взгляд, тут же отводя в пол. Видит ее насквозь, и чертову кровь наверняка видит. — Устала, наверное. Эрен тяжело вздохнул и закрыл кран. Обернувшись, неторопливо подошел ближе и остановился напротив. — Ты в последнее время часто устаешь, — произнес он. Микаса неслышно сглотнула, попуская сквозь легкие его запах вместе с вдохом. — Я не в укор, просто… — длинные пальцы ласково провели по ее щеке, вынуждая с замирающим от затрепетавшей тоскливой нежности сердцем чуть запрокинуть голову и посмотреть на него. — Если что-то происходит, я хочу знать. Ты же знаешь, что можешь все мне рассказать, что угодно, — Микаса сглотнула налившийся в горле ком, жадно вглядываясь в красивое родное лицо, не отмеченное шрамами титана. — Я знаю, что в прошлом мог разочаровывать тебя, да и вообще… делал только хуже, — он неловко поджал губы, опустив виноватый взгляд, — но я не хочу, чтобы ты справлялась в одиночку с чем бы то ни было. Аккерман прикрыла глаза, протяжно вдыхая носом. Внутри все дрожало от полярных чувств: тоска вырывала огромные кровавые куски плоти, бередя кровоточащую рану; захлестнувшая волной от ласковых прикосновений его пальцев к щеке нежность мутила сознание, подбадривая шагнуть ближе и отдать ему всю себя. — Много всякого происходит. Конец года стрессовый, — стараясь говорить спокойнее, выдавила она. — Не знал, что ты так из-за экзаменов печешься, — слабо усмехнулся Эрен. — Стоило быть более внимательным, — Микаса едва не рассмеялся истерически от его слов. Именно его внимательность в последнее время доставляла много хлопот. — Из-за мамы тоже переживаешь, да? — Да, — кивнула Микаса, просто чтобы согласиться и не углублять разговор, и так забравшийся под кожу ласковыми касаниями. Приоткрыла глаза, снова взглянула в самые родные и дорогие. Она отдала свою душу, чтобы увидеть их снова. — Но сейчас все в порядке. В порядке, пока он ласково гладит ее щеку, пока глядит на нее родными зелеными глазами, подернутые легким беспокойством, пока она может чувствовать его запах и слышать его голос, оседающий мурашками на коже, пока исходящее от него тепло наливается тяжелым облаком сладости внизу живота. Пока он снова живой и настоящий. — Поцелуй меня, — почти шепотом выдохнула она, вглядываясь в его глаза. В глазах напротив мелькнула невидимая искра, насытившая темным оттенком чуть расширившихся зрачков; пальцы на ее щеке замерли, чтобы вскоре ладонь скользнула на ее затылок и зарылась в черные волосы. Микаса мельком облизнула губы, приоткрывая их в предвкушении его поцелуя, и беспомощно прикрыла глаза, когда теплые губы накрыли ее собственные, и влажный язык медленным касанием провел по кромке зубов. Его вторая ладонь скользнула вдоль спины сладостным поглаживанием и, достигнув поясницы, привлекла теснее, вжала в его твердое теплое тело. Микаса несдержанно издала стон в его губы, цепляясь ладонями за широкие плечи, прильнула теснее. Господи, как же хотелось забыться в нем. Как же хотелось раскрыть и показать ему всю себя, чтобы не позволил отстраниться ни на миг, прижимал к себе тесно, чтобы сгореть от его тепла и раствориться в мягкости губ, сойти с ума от сводящего конечности желания и сладостной истомы. Как же хотелось, чтобы снял все грязные прикосновения с ее кожи своими нежными руками; чтобы целовал каждый дюйм ее тела, и не осталось бы больше кровавых въевшихся отметин; чтобы его сбивчивый горячий шепот заполнил ее голову дурманящим туманом, вытравив все омерзительные ухмылки; чтобы лишь его глаза расцветали в мыслях, вытравили бы своей зеленью лица всех убитых ею ублюдков. Боже, как бы до боли в груди хотелось, чтобы он любил ее и хотел так же сильно, как она. Микаса крепче вцепилась в широкие плечи, когда ноги опасно подкосились, не в силах выдерживать пылкую страсть, с которой он целовал ее, вылизывал и кусал ее губы, выбивая из нее тяжелые вздохи и хриплые стоны. Ее пальцы скользнули к его шее, вцепились в отросшие длинные волосы на затылке, остервенело сжимая. Сильные руки крепче сжались на ее горящей от прикосновений талии и шее. Микаса чуть сильнее нужного прикусила его губу, заставив вздрогнуть, но не отстраниться, когда невыносимой болью в грудь расцвело неожиданное ощущение: на напряженных мышцах его спины ее ладонь нащупала тугие ремни УПМ. На мгновение все перестало существовать, кроме его горячих ладоней, тесно прижимающих к крепкому телу, кроме сладких губ, сводящих с ума в глубоком поцелуе, кроме отчетливого чувства, будто воздух пахнет как в деревянной казарме разведкорпуса; будто на бедрах висят заточенные клинки; будто завтра будет новое сражение; будто ей снова шестнадцать, и она разведчица. Эрен уронил в ее губы низкий стон, когда ее руки накрепко обвили его торс, а губы в который раз податливо раскрылись, позволяя углубить распаляющийся с каждой секундой поцелуй. Микаса безотчетно сделала шаг назад, подбадривая его оттиснуть себя к стене. В поясницу уперся холод раковины, заставив вздрогнуть. Эрен на мгновение отстранился, но лишь для того, чтобы, подхватив ее за талию, усадить на борт раковины и тут же прильнуть обратно к ее губам. Жар его ладоней скользнул вверх по обнаженным бедрам, задирая ткань платья, разводя ее ноги шире, пока сам крепко не вжался напряженными бедрами меж ее. Микаса вдруг подумала, что может умереть от разгоревшейся во всем теле жидким огнем страсти, с которой обвила ноги вокруг него, накрепко прижимая к себе; с которой, едва вдохнув, с жаром притянула его лицо в рамке своих ладоней ближе, впилась в его губы, сплетая его язык со своим, выгибаясь навстречу его жадно скользящим по талии рукам. «Господи, только не исчезай, только не исчезай. Я так люблю тебя, пожалуйста, не исчезай, я не выдержу этого снова», — горячечным бредом билось в голове вместе с гулкими ударами обезумевшего сердца. Как бы ни было сладко и горячо во всем теле, как бы ни наливался блаженной тяжестью живот и ни становилось мокро между ног, в носу защипало подступающими слезами, когда неслучившиеся воспоминания из прошлого слились воедино с реальностью. Издав беспомощный всхлип, крепче притянула Эрена за шею к себе, жадно ловя его прерывистое дыхание в глубокий поцелуй; второй рукой скользнула вниз по напряженным мышцам пресса, нетерпеливо дергая дрожащими пальцами заправленную в брюки рубашку, пока под кончиками пальцев не разлилось обжигающе горячее тепло его тела. Эрен вдруг отстранился, обхватив ладонью ее нижнюю челюсть. Тяжело дыша и ничего не соображая, Микаса едва успела поймать темный, подернутый поволокой взгляд прежде, чем его лоб уперся в ее плечо, а горячее дыхание, касаясь груди сквозь ткань платья, разбудило исколовшие кожу мурашки. Отчего-то ощущение, что она загнана в угол его руками, уставленными в раковину по обе стороны от ее бедер, и телом, до одури тесно прижатым к ее груди и между ног, стало еще более невыносимо сладко, осело желанием продолжить начатое, но Эрен вдруг оттолкнулся от раковины, сразу отходя на пару шагов в сторону. Проведя ладонью по лицу, с шумным вздохом посмотрел на отчётливую выпуклость на брюках и с некоторым раздражением принялся заправлять рубашку обратно. Микаса не смела произнести ни слова. Мелькнула крамольная мысль, что он стыдится своего влечения к такой, как она. К ведьме, к убийце, к ее покрытой кровью и грязью коже. Но ведь он не знал, не видел? Но ведь он сам отвечал с таким несдержанным пылом, что она до сих пор не могла прийти в себя и успокоить бешеное сердцебиение. Открыв воду в соседней раковине, Эрен склонился и плеснул себе в лицо пару раз. Пару мгновений подышал, явно пытаясь успокоить и себя. Затем, распрямившись, подошел обратно к ней, глядя нечитаемым взглядом в глаза, обхватил рукой вокруг талии и, подняв, поставил обратно на пол, хотя и сама могла совершенно спокойно слезть. — Идем, — все еще низким и хриплым голосом позвал Эрен, открывая перед ней дверь. Микаса покорно вышла обратно в коридор чужой школы. Прежде чем на славу отоспаться, мысленно решила по дороге к машине, потратит время на рыдания под третий альбом The Cure.

When you don't see me…

Oh, it's kind of different when your there

You can lease the peace of mind

You bought a mask, I put it on

You never thought to ask me

If I wear it when you're gone

Get real

Get another

I don't exist when you don't see me

I don't exist when you're not here

What the eye don't see won't break the heart

You can make believe when we're apart

But when you leave I disappear

When you see me…

— The sisters of mercy — «When you don't see me».