Пропащие ребята

You're lost little girl

You're lost little girl

You're lost…

Tell me who

Are you?

I think that you know what to do…

Impossible? Yes, but it's true

I think that you know what to do, yeah

I'm sure that you know what to do…

— «You're Lost Little Girl» — The Doors.

Не отводя задумчивого взгляда от кусочка улицы, различимого через окно ее комнаты, Микаса тяжело вздохнула и сделала очередной глоток тошнотворного отвара с горьким привкусом пижмы. Перед отъездом рано утром бабушка наказала для перестраховки выпить три чашки ее варева, чтобы исключить возможность залета, если «твой мальчишка окажется не таким тугим, как я думаю». Скривившись от вкуса остывшей мутной жидкости, проскользнувшей в пищевод, отставила кружку в сторону. По залитому светом зависшего в зените солнца тротуару вприпрыжку проскакала парочка детей в цветастых комбинезонах. За ними — высокий лысоватый мужчина в клетчатой фланели, что-то говорящий им и указывающий на часы на запястье. Микаса почти не удивилась тому, что первая пришедшая в голову мысль от этой картины заключалась в предположении, что мужчина — не отец девочек и просто увязался следом. Устало потерев затекшую от неудобной позы сна шею, перевела взгляд на резвящихся на детской площадке: со скрипом шарниров качались на старых качелях, с визгами крутили облупившуюся карусель, скакали по нарисованным на асфальте мелом квадратам. Казалось, время, когда она сама занималась подобным, осталось где-то очень далеко. Преувеличенно идеальная картинка резвящихся на площадке детей отравляла сознание, снова усиливая едва успокоившуюся тревогу. Едва ли эти дети, как и все жители города, могли предположить, что произойдет через пару дней с их летней беззаботностью, если сегодня она не отступит и воплотит предпоследний этап плана в жизнь. Соскользнув с подоконника, Микаса с тяжелым вздохом потянулась, не зная, куда деть себя от тошнотворного ощущения тревоги. Эрен должен был прийти только к вечеру, дожить до которого в здравом уме представлялось той еще задачей. Все сладостное предвкушение встречи как рукой снимало, стоило вспомнить о дополнительных ее обстоятельствах. Разумеется, предложение прийти к ней провести время, посмотреть кино и остаться на ночь не могло быть воспринято Эреном никак иначе, чем обычным предлогом. Он не был идиотом. После случившегося на пляже в выпускной вечер все было довольно очевидно, и Микаса ожидала, что Йегер откажется, смутившись по привычке. Но не отказал. И теперь ее разрывало между трепетным предвкушением скорой встречи, травило заходящееся сердце воспоминаниями о крепких объятьях и жарких поцелуях на побережье и пробивало чувством тошноты от назойливого ощущения неправильности происходящего. Успокаивала себя только мысленными повторениями: она его не заставляет и не будет, если передумает в процессе — плевать, просто переночуют. Ледяная решимость, с которой она продумывала этот план еще тогда, в очередном городе Штатов, рухнула, разбившись об искреннюю ласку его рук и тепло глаз. Эхом отдавались в памяти слова, сказанные им на побережье: наивные мечты о совместной жизни, возможность просыпаться рядом и вести совместный быт. В его намерениях не было грязи, как не было ее и в глазах того мальчишки, который спас ее от хулиганов и повязал на разбитую коленку свою бандану. За последние дни Микаса довела себя до исступления мыслями о несправедливом отношении к нему со своей стороны. Она не была честна до конца, она не могла рассказать ему даже половины правды, и она собиралась использовать его как средство для достижения своей цели, как когда-то в прошлой жизни зеленоглазого вихрастого мальчишку превратили в орудие мести за человечество. Может быть, если бы в новой жизни он был все тем же Эреном, выплюнувшим ей в глаза «ненавижу», она бы меньше терзалась чувством вины за свои дальнейшие действия? Быть может, если бы тогда на побережье этот новый Эрен не произнес заветное «люблю», она изменила бы свое решение? Отказалась бы от продуманного плана мести, исчезла бы из его жизни, забрав с собой бессмысленную кровь девяти жертв и его память о совершенных когда-то давно грехах? Если бы тогда, в прошлой жизни, на том холме она ответила честно на вопрос «кто я для тебя», Эрен бы изменил свое решение уничтожить мир и прожил бы свои оставшиеся четыре года рядом с ней? Наплевал бы на свой «долг», свою жажду отмщения и непомерную единоличную ответственность перед близкими? Ответа она уже никогда не узнает. Наверняка было известно только одно: все события той жизни, все грехи, все ошибки оказались неразрывно связанными с событиями новой жизни, сотканной из последствий их прошлых решений. Словно непрекращающимся звуком эха их прошлая жизнь отражалась в каждой нити настоящего, переплетая их по схеме, сотканной еще тогда. Возможно, проведи они четыре треклятые года вместе, это утолило бы ее неуемную жажду? Не пришлось бы обещать свою душу, программировать свою будущую жизнь на искупление грехов? Эрену не пришлось бы расплачиваться в настоящем за то, что совершил в прошлом, от которого теперь остался лишь пепел да кости? Точнее за то, что не совершил бы. Возможно, тогда они бы больше не встретились, и он мог бы быть свободен. Мысли пачкали сознание въедливым мазутом, заставляя с каждой секундой все больше сомневаться в своем решении. Можно было бесконечно скидывать ответственность на судьбу, последствия, ошибки прошлого, но конечное решение в настоящем оставалось за ней. И если она решит продолжить начатое, то уничтожит, возможно, не только город, но и себя, и Эрена. Об этом и втолковывал Гриша, с которым Микаса пересеклась несколько дней назад и с тех пор никак не могла отделаться от липкого отвращения к себе. Эрен как-то раз, весьма романтично прижимая ее спиной к своей груди под ночным небом на крыше заброшки, занимательно рассказывал историю про очередного маньяка. И Микаса, нежась в его объятьях, испытывала гадкое удовольствие от осознания, что Эрен вряд ли в принципе догадывается о том, какого маньяка сам с такой нежностью прижимает к себе. Было по-странному приятно от осознания, что смогла провести его, такого внимательного и сообразительного в этой жизни. Тогда он сказал, что маньяки часто попадаются, потому что возвращаются на место преступления или не могут отказать себе в удовольствии подразнить полицию через витиеватые послания. Сама того не осознавая, похожую глупость совершила и сама. Когда обнаружили последнюю, девятую жертву, и донеслись слухи, что полиция всерьез взялась за местную католическую епархию, в которой вскрыли гнойник педофилов, Микаса вовсе расслабилась, уверившись, что не только отвела от себя подозрения, но и косвенно помогла указать на преступления церковников. Тогда, несколько дней назад что-то неодолимо потянуло на похороны последнего ублюдка, отсидевшего в свое время семь лет за изнасилование и нашедшего свой последний приют на окраине Западного леса. В тот день было не по-июньски прохладно, и, кутаясь в кожаный плащ, стояла в отдалении от похоронной процессии, привлекшей, на удивление, не меньше двадцати человек, знакомых с ее последней жертвой. Те же самые люди, которые обвиняли ее мать в клевете, называли шлюхой и ведьмой, запросто жалели ублюдка, поломавшего чью-то жизнь, просто потому что знали его. И для близких он, конечно, был самым прекрасным человеком и любящим отцом двух ангелочков. Микаса не растрогалась, глядя на утирающих мокрые глазенки близняшек, бросавших комья земли на гроб отца. В ее памяти отчетливо отдавались его сальные ухмылочки, влажные от пота ладони на ее бедре и предложения «сделать из девочки женщину по-быстренькому». А раз даже такому монстру находилось сочувствие в сердцах пришедших проститься, то, значит, и они заслуживали уготовленной им участи, как молчаливые соучастники. Уйдя в своих мыслях очень глубоко, она сама не заметила, как, выйдя из-за укрытия раскидистого тополя неподалеку от свежей могилы, присоединилась в колонне родственников и знакомых, чтобы бросить землю на лакированную крышку гроба. Не в дань уважения — лишь чтобы убедить саму себя, что последняя жертва мертва, и все окончено… Одетые в черные костюмы и платья незнакомцы лишь провожали ее скорбными взглядами, но никто не задал вопрос, кем она приходится усопшему. Вероятно, приняли за какую-нибудь дальнюю родственницу. Приближаясь с каждым шагом к разрытой яме с гробом, не могла не испытывать омерзительного удовлетворения, припоминая, как его грязный язык вывалился из пасти, когда по шее полоснул клинок. Вероятно, насилуя в прошлом женщин, он мнил себя кем-то сродни бога, имеющего право распоряжаться жизнями других людей. Бога оказалось до смешного легко убить, и это не могло не отзываться пугающей дрожью под кожей. Кто-то сочувственно похлопал по плечу, когда она остановилась у разрытой могилы. Наверняка подумали, что за темными очками прячет красные от слез глаза. Согнувшись, Микаса подхватила ладонью комья земли и, удерживая губы от готовой сорваться жестокой усмешки, бросила их на запачканную лакированную поверхность. Глухой стук был единственным ответом. У самопровозглашенного бога оказалось до ужаса тесное жилище. Обойдя могилу, чтобы дать место другим желающим проститься, замерла у вкопанного в землю безликого памятника с именем и годами жизни. На ворох цветов лег букет принесенных ею ромашек. Пусть эти гребаные цветы преследуют его даже на том свете. На задворках сознания, той его части, что еще не была растравлена чередой убийств, мелькнула мысль, что ее действия весьма компрометирующи, и будь поблизости Эрен или вездесущая парочка Смит-Аккерман, ее бы уже допрашивали в отделе. Последний явно подозревал ее, но так ничего и не предпринимал, а Микаса не решалась соваться к нему близко, опасаясь, что его бездействие продиктовано вовсе не сентиментальными воспоминаниями о прошлой жизни. Почувствовав чей-то напряженно буравящий взгляд на себе, отвела глаза от белого могильного камня и внутренне замерла. В нескольких метрах от могилы, так же в отдалении, в тени дерева неподвижно стоял Гриша Йегер собственной персоной, и, судя по крайнему напряжению на лице, не испытывал удовольствия от встречи. Микаса решила ретироваться от греха подальше, но стоило деланно расслабленным шагом отойти от места похорон на несколько метров, как из-за спины окликнул мужской голос. Буквально на мгновение ощутила тревогу. Гриша приближался к ней и остановился в паре метров, словно опасался подойти ближе. Внутри на мгновение неприятно кольнуло. — Я догадывался, что однажды застану тебя здесь, — проговорил он. Микаса равнодушно хмыкнула. — Ваш друг был или вы меня на каждых похоронах выслеживаете? — Я знал его семью, — глухо выдохнул Гриша и глянул на девушку с явным оттенком смущения и волнения. — Поговорить можем? Ну, разумеется. Микаса чуть улыбнулась и кивнула. — Можем. Знаете закусочную на окраине города? — Гриша задумался и кивнул. — Давайте там. А то если останемся в черте Сины, снова поползут слухи, что уже младшая Аккерман охмуряет и клевещет на именитого врача. Вопреки веселому тону голос отливал сталью, которую Гриша, нахмурившись, без сомнения, уловил. До закусочной добрались на двух машинах, следуя друг за другом, хотя Микасу и подмывало желание отклониться от курса и ехать домой, ведь понимала, что ничего хорошего она не услышит. Так и вышло. Едва получив заказанный кофе, Гриша начал нервно молотить чайной ложкой по стенкам чашки, чтобы размешать сахар или утопить собственное волнение, с которым косо глядел на Микасу. Она старалась держаться спокойно и беспристрастно, неторопливо расправляясь с тремя шариками вишневого мороженого. Без темных очков на глазах было, конечно, сложнее прятать эмоции. — Давай сразу к делу, — наконец, опустив несчастную ложку, выдохнул Гриша и поглядел усталыми серо-зелеными глазами. Вовсе не такими, как у Эрена. — Я знаю, что это ты. — Я тоже знаю, что я — это я, — резонно кивнула она, отправляя в рот ложку с розоватым лакомством. — Микаса, — сквозь зубы процедил мужчина, понизив голос, — хватит. Я знаю, что те девятеро — твоих рук дело. — Славно, — хмыкнула Микаса и продолжила более вкрадчиво, чуть подавшись вперед. — Почему ж вы до сих пор не в полиции с этим заявлением? Гриша сверлил ее напряженным взглядом. — Я хочу попытаться договориться с тобой. — Даже так? — Микаса с притворным удивлением поджала губы и для пущей убедительности сложила руки на столе. — Я вся внимание. — Оставь Эрена, — едва ли не с мольбой в голосе выдохнул Гриша, сжав ладонями столешницу. — Оставь его, и я обещаю, никто не узнает о том, что знаю я. Потребовалось некоторое усилие, чтобы сохранить маску невозмутимости на лице, когда внутри от его слов болезненно закололо. Не то чтобы она рассчитывала на его благословение, но все же. — Вы чертовски плохи в переговорах, господин Йегер, — покачала головой Микаса. — Неудивительно, что Райсы вас тогда и слушать не стали. Гриша судорожно втянул воздух, вцепившись в стол до побеления пальцев. Явно не ожидал вплетения деталей прошлой жизни в диалог. — Микаса, я прошу тебя, — прошептал Йегер, чуть подавшись вперед и сложив брови «домиком». — Если он дорог тебе как прежде, оставь его. Ты сама знаешь, что это уничтожит его, а у него еще есть шанс прожить спокойную жизнь. Прошу. Сам он никогда от тебя не отстанет. В груди разлилось болезненным теплом от последних его слов. Никогда не отстанет. Виду, тем не менее, не подала, пытаясь сохранять непроницаемую маску на лице. Отломив кусочек подтаявшего шарика мороженого, задумчиво отправила ложку в рот. — У вас было три года, чтобы эту спокойную жизнь ему устроить, но, похоже, не получилось. А меня тогда даже на горизонте не было. — Потребуется время, но… — Гриша тяжело вздохнув и прикрыл глаза, снимая очки с лица. Пальцы сжались переносицу. На мгновение будто стал тем самым знакомым добрым доктором из прошлой жизни, у которого часто болели глаза от долгого чтения под тусклым светом керосинки, которому она носила травяные чаи в подвал и получала тепло благодарной улыбки. — Я лишь хочу, чтобы он жил. Не мучился, а просто жил. — Я тоже ему этого желаю, — кивнула Микаса. — Но ты же просто используешь его, — оскалился Гриша. — Вам откуда известно о моих чувствах к вашему сыну? — броня безразличия дрогнула, выдав на мгновение озлобленное раздражение на ее лице. — Потому что я знаю, кто ты, — напряженно произнес Гриша. Микаса откинулась на спинку стула, холодно хмыкнув. Разумеется. Ведьмы, которые не могут любить, а только сеют раздор, боль, смерть. Приспешницы сатаны, смущающие людей. — Вы помните, как встретили меня замерзшую и напуганную в лесу, господин Йегер? — Гриша протяжно выдохнул, накрыв ладонями лицо. Собственный голос задрожал сталью. — Вы помните, что взяли меня домой, хотя едва знали? Помните, как целый год воспитывали как приемную дочь? Помните, что специально купили для меня кровать, чтобы было где спать, как покупали кукол? Помните, как я изо всех сил старалась помогать во всем, лишь бы отплатить за вашу доброту? — Микаса, пожалуйста… — Вы уже тогда видели во мне грязную ведьму? — Это было давно, — устало произнес Гриша, подняв на мгновение повлажневшие глаза. — Вы смотрели на меня как на угрозу даже в первую нашу встречу в этой жизни. Когда Эрен принес меня, вы ведь сразу узнали, — Микаса сглотнула налившийся в горле ком. Глубоко вдохнув, чтобы взять себя в руки, сделала пару больших глотков из своей чашки кофе. — Вы ни черта не знаете о моих чувствах. — Микаса, это мой сын, — настойчиво прошептал Гриша. Микаса злобно сдвинула брови, понимая, что начинает терять самообладание с каждой секундой понимания, что Эрена снова пытаются забрать у нее. Подалась ближе, сверкнув потемневшими глазами. — Я пообещала свою душу взамен возможности увидеть его снова. Он такой же «ваш», как и мой. Неправильно было обсуждать его, словно кусок мяса, но иначе Гриша, ошарашенно округливший глаза, не понимал. — Я пойду в полицию, Микаса, — решительно кивнул он и, залпом допив кофе, поднял руку, чтобы подозвать официантку расплатиться за счет. Микаса приподняла брови, усмехаясь, и сложила руки на груди. — Я хотел по-хорошему, как раз потому что все прекрасно помню, и ты мне не чужой человек, но вижу… — Доказательства. — Что? — Доказательства, — со спокойной улыбкой повторила Микаса. — В полиции Сины очень любят это слово. С моей семьи эти доказательства требовали дважды. Думаете, вам поверят на слово, потому что скажете волшебное «сжечь ведьму»? — Гриша сглотнул и медленно опустил руку обратно на стол, напряженно вглядываясь в ее лицо. — У вас ничего нет, вы не можете доказать свои слова. Как на сумасшедшего посмотрят и отправят домой. — Тогда… — Гриша нервно провел рукой по волосам. — Тогда я расскажу Эрену. — Расскажите, — кивнула Микаса, не меняя позы. — Заодно не забудьте дополнить рассказом о том, что случилось в ту ночь. Гриша побледнел и мгновенно замер. Потеряв всякую ухмылку с лица, Микаса неотрывно сверлила взглядом разом выцветшие глаза доктора, испытывая тошнотворную смесь эмоций: понимание собственного превосходства в споре и отвращение от происходящего. Гриша так и не нашелся с ответом. Обессиленно откинувшись на спинку стула, сгорбленный уставился в столешницу потухшим взглядом. В какой-то момент стало даже жаль его, такого же погрязшего в грехах своего прошлого, за которые приходилось расплачиваться в новой жизни. Микаса не собиралась больше мучить его, тем более, что у самой внутри отвратительной кровоточащей занозой начало гноиться сомнение в своем решении. Оставив на столе деньги за свой и его заказ, поднялась на ноги. Наклонилась к макушке Йегера лишь на мгновение, чтобы прошептать: «Я не для того прошла весь тот ад, чтобы потерять его снова. Простите»… Разговор отдавался в памяти всю неделю, выкручивая все внутренности до ощутимой физической боли. Стоя перед раскрытым шкафом в своей комнате, Микаса кусала губы, то и дело сглатывая противное слезливое ощущение внутри. Взгляд отрешенно проходился по вешалкам: треклятая форма школьницы, которую она исправно носила на вылазки в лес, покрытая чужими грязными касаниями, омерзительными взглядами и едва отстиравшейся кровью. На самом видном месте бабушка с явным намеком оставила короткое черное платье, излишне кричащее, с комплектом откровенного белья, подразумевая, что этими тряпками удастся соблазнить незадачливого ухажера внучки. Микаса сглотнула и грустно усмехнулась, коснувшись пальцами витиеватого кружева. Может быть, в какой-нибудь другой жизни она бы носила эти вещи для него, но только не сегодня. Если все случится, то пусть хотя бы этой ночью она будет с ним искренней и откровенной, будет собой — не ведьмой, убившей девять человек в лесу, не грязной обманщицей, а просто девчонкой, которую он когда-то подобрал на улице и которая носила большие футболки с эмблемами рок-групп. Утерев выступившую в углу глаза влагу, она рывком дернула на себя вешалку со школьной формой. На заднем дворе дома уже успели залечь первые сумеречные тени лиловых и голубоватых оттенков, когда, разведя огонь в старой жестяной бочке, Микаса без сожаления бросила в нее школьную форму, оставшуюся заколку-ромашку и туфли на плоской подошве. Подавшись вперед к жадно извивающимся язычкам пламени, прикурила зажатую меж губ сигарету. Взгляд неотрывно глядел в мелькающие рыжие хвосты огня, потрескивающие так, словно в недрах бочки была не ткань, а чьи-то кости и плоть, переламываемая ненасытными зубами. Такими же острыми и окровавленными, как зубы Атакующего титана, безжалостно ломавшие тела врагов. Микаса задумчиво выдохнула дым в сторону. Гриша был прав: если она не отступится, если Эрен вспомнит все, это сожрет его сердце. Он едва смог заново научиться дышать после смерти мамы. И то, даже для этого ей пришлось обмануть его: заставить выпить галлюциногенный отвар страмониума, чтобы он смог увидеть мать. Микаса сама не до конца понимала, что произошло тогда в подвале. Вызванные духи обычно не бывали так разговорчивы, но тогда Карла говорила через нее вполне осмысленно. Или же она сама, в отчаянной попытке освободить его от тяжести этого чужого греха и боли, говорила эти слова от себя. Какими бы благими ни были намерения, это был частичный обман. И, возможно, Эрен прекрасно понимал это, но все равно продолжал доверять. Он не заслуживал того, чтобы страдать снова. Если бы она не была такой эгоисткой, то наплевала бы на свои чувства и воспользовалась бы любым попавшимся демоном, потерпела бы несколько минут, пока тот, околдованный, пыхтел бы над ее телом. Может быть, стошнило бы от омерзения. Но тогда у Эрена была бы возможность жить спокойно. Если бы однажды она не вспомнила, как сильно любила его, если бы в этой жизни не влюбилась в него вновь с еще большей силой. Оказалось, человеческого в ней осталось куда больше, чем ведьминского. Шмыгнув носом, Микаса пошевелила концом палки тлеющую в огне одежду. Возможно, когда-нибудь в другой жизни они с Эреном смогут, наконец, быть счастливы. Однажды в одной из будущих бесконечных реинкарнаций, если доведется встретиться вновь, они смогут быть вместе без оглядки на прошлые грехи. Грустно хмыкнула. Едва ли Дьяволу положено быть счастливым. Его наказание весьма конкретно и неизбежно: перерождаться снова и снова и каждый раз, неважно сколько пройдет времени, вспоминать о совершенных им ужасах. Гриша, которого Эрен успел возненавидеть в этой жизни, искренне пытался уберечь сына от этого проклятья, лишить его памяти и необходимости снова тащить на себе тяжелый груз собственных прегрешений. А она, ласково обнимая и клянясь в любви, только притягивала это проклятье к нему обратно, обрекая на безрадостное существование с памятью о прошлом. Микаса глубоко вдохнула и утерла ладонями мокрые щеки. Может быть, однажды все будет иначе. Может быть, когда-нибудь он все же станет свободным. А если и нет, то она всегда будет рядом, чтобы разделить с ним его грехи.

***

Now I've heard there was a secret chord

That David played, and it pleased the Lord

But you don't really care for music, do you?

It goes like this

The fourth, the fifth

The minor fall, the major lift

The baffled king composing

Hallelujah...

— Мужа на час заказывали? — игриво изогнув бровь, протянул Эрен, опираясь одним плечом о дверной косяк, держа какой-то пакет в свободной руке. Микаса тихо усмехнулась, стоя в прихожей у раскрытой двери. — А после часа доплачивать, что ли? — шагнула внутрь, позволяя ему пройти. — Я думаю, мы договоримся как-нибудь, — лукаво прищурившись, кивнул Эрен и прикрыл за собой дверь. Желанные сильные руки, наконец, обвились вокруг ее талии, сомкнувшись на спине, и чуть приподняли над полом, чтобы губы ласково коснулись кончика ее носа и прижались на пару мгновений к губам. Отстранился на мгновение, но так и не расцепил своих рук, так и не поставил обратно на землю. — Что в программе сегодня? — Вредная еда и киномарафон. Если хочешь, — внутри трепетно задрожало от все еще непривычного в этой новой жизни ощущения. У нее больше не было нечеловеческой силы рода Аккерман. Теперь, несмотря на всю ее тренированность, физически Эрен был сильнее, и это, напугав поначалу, постепенно стало тропой к желанию укрыться за ним, расслабиться в сильных руках, раствориться. Теперь он мог держать ее в объятьях, подняв над полом, и смотреть с нежной самодовольной усмешкой. — Хочу, — от сладостного придыхания в его низком голосе залило вязкой тяжестью низ живота, словно сказанное было вовсе не ответом на ее вопрос. Но он все же отпустил ее, позволил провести себя в гостиную, где Микаса сняла иглу проигрывателя с пластинки, едва слышно шептавшей голосом Дэвида Боуи. На тумбочке у дивана уже высилась стопка кассет с фильмами, которые Микаса набрала в прокате. — Нехилый арсенал, — присвистнул Эрен, разглядывая названия кассет с фильмами ужасов и одним авторским, который так хотела ему показать. — Но сначала попробую претворить в жизнь кусочек сказанного на пляже. — За задницу в душе щипнуть? — выгнула бровь Микаса, наблюдая за тем, как Эрен тащит пакет с какими-то продуктами на ее кухню. — Это по ситуации, — засмеялся Эрен. — Готовить будем, не позволю будущей жене травить себя покупной пиццей. Микаса тяжело сглотнула тревожную тошнотворную дрожь, растекшуюся под кожей и сконцентрировавшуюся в районе солнечного сплетения. Будущей жене. Он стал гораздо смелее, особенно по сравнению с тем далеким мальчишкой, который чурался ее прикосновений и всегда уносился вперед, обуреваемый единственной страстью — убить всех врагов. Оттого еще более жутким стало осознание того, что она сотворит с ним и его мечтами, если не отступит. Но Эрен не дал ей унестись в очередной поток самобичевания. Вымыв руки и затянув волосы в узел на затылке, снова подхватил ее на руки и усадил на кухонный гарнитур. — Будешь контролировать процесс, — улыбнулся он, едва ли подозревая, какой дрожью каждый раз пробирает один только вид его искренней улыбки, которую она так редко видела в прошлой жизни. Микаса наблюдала за его безмятежным сосредоточенным лицом и четкими движениями рук, пока замешивал тесто и пояснял, как это учила делать мама в далеком детстве. Периодически прикладываясь к бутылке вишневого пива, не могла наглядеться на его точеный профиль, и шевелящиеся от слов губы, на мелькающие по живому красивому лицу эмоции. Не могла не вспоминать того мальчишку, раздавленного тяжестью ответственности, распятого в отместку за человечество. Кажется, весь тот прожитый ад после его смерти стоил того, чтобы встретить его вновь, прожить еще одну нелегкую жизнь, чтобы вновь видеть его взгляд на себе, чувствовать его запах и тепло кожи, слышать его голос — видеть его живым. И, возможно, это был последний раз, когда она действительно могла быть рядом. Уже послезавтра, независимо от итога этого вечера, она должна будет уйти из его жизни. Снова. Не в силах справиться с накрывшей паникой, Микаса рывком притянула Эрена за плечи к себе, стоило ему поставить пиццу в духовку и выпрямиться. Тесно обхватив его, вздрогнувшего от неожиданности, руками и ногами, жадно впилась губами в приоткрытые теплые губы, пытаясь утопить в ответных горячих прикосновениях его ладоней свою скорбь по ушедшим дням и по неизбежному ужасу дней грядущих. Но пока у них все еще был этот вечер. Держась за эту мысль, Микаса едва обращала внимание на происходящее в фильме, когда все же расположились на диване в темной гостиной. Героиня Мии Фэрроу на экране в своем жутком сновидении уже лежала, связанная, на ложе посреди представителей сатанинского культа, обнаженная и непонимающая, что происходит. Затем в темноте когтистые жуткие лапы с наростами принялись касаться ее тела, рогатая фигура накрыла ее, загорелись красные глаза. — Приятный парень, — хмыкнул Эрен, и у Микасы похолодело внутри. Он отреагировал именно на этот момент. Зеленые глаза обратились к ней со слабой усмешкой. — У ведьм, надеюсь, не так инициация происходит? Аккерман сглотнула. Разумеется, он все еще не доверял полностью ее россказням про ведьм, несмотря на очевидные факты. Тем лучше. Чуть зашуршав клетчатым пледом под собой, Микаса придвинулась ближе, чтобы прижаться к его плечу и позволить широкой ладони лечь теплом на обнаженное бедро. — Ну она же не ведьма, — вздохнула Микаса деланно спокойным голосом, пытаясь концентрироваться на поглаживании длинных пальцев, а не на собственной тревоге. — Да и дьявол выглядит вовсе не так. Рогатым, волосатым и уродливым животным его сделали верующие, чтобы была ассоциация с языческими божествами и достаточно мерзкий антипод всему, созданному богом. — И каков же он на самом деле? — хмыкнул Эрен. Длинные пальцы ласково выводили круги по коже внешней стороны ее бедра, чуть ниже границы шорт, рассылая мурашки по позвоночнику. Сглотнув, Микаса перевела взгляд на лицо Эрена, такое близкое и загадочное в полутьме гостиной. На высокий лоб ниспадали выбившиеся тонкие пряди, потемневшие глаза обзавелись тусклым притягательным отсветом, заостренные полумраком скулы делали его побледневшее от света экрана лицо все больше похожим на лик какого-нибудь языческого божества. Только родной, до боли знакомый запах разбивал вдребезги этот таинственный образ, напоминая, кем он был задолго до всего кошмара прошлой жизни. Просто Эреном, мальчиком, который спас ее и повязал ей шарф. — Никто не знает, — негромко выдохнула она, задушив в себе смешливое желание сказать «посмотри в зеркало и узнаешь». — Говорят, он похож на человека, мужчину. И весьма красивого. Эрен лишь пространно усмехнулся и, поцеловав ее в висок, снова перевел внимание на экран. После просмотренных «Нечто» Карпентера и «Персоны» Бергмана в полутьме комнаты, стоило показаться финальным кадрам, едва расслабившейся Микасой вновь овладела сильная тревога. Лица Биби Андерсен и Лив Ульман соединились воедино, образуя причудливый двойственный лик, сочетание противоположных сторон единого целого. Отчего-то еще в прокате, выбирая фильмы, она подумала, что важно показать ему то, что, возможно, натолкнет на определенные мысли, и Эрен действительно внимательно глядел в экран с хмурой задумчивостью на лице, воздержавшись от привычных смешливых комментариев. Потянуло на свежий воздух, и Микаса, глубоко вдохнув свежесть ночной прохлады, окутавшей сонную Сину после наступления полуночи, повела Йегера на старую детскую площадку неподалеку от дома. Туда, где когда-то уже сидели еще детьми и разговаривали на первые серьезные темы, разбираясь с обуревавшими их взрослеющие сердца конфликтами. Туда, где подарил ей ракушку, а она затем, ночью, не могла уснуть, осознав, что хочет поцеловать этого крикливого грубого мальчишку, потому что, оказалось, он нравится ей куда больше любого другого. Опустевшие качели скрипели под едва ощутимыми порывами ночного ветра, доносившего терпкую сладость цветущих садов горожан и едва различимый запах моря. В полутьме нехитрые аттракционы, покоцанные от старости, навевали светлую горечь в истерзанное волнением сердце, отзываясь воспоминаниями о прошедшем детстве, в котором все было куда проще и невиннее. Расцепив держащиеся вместе ладони, Микаса с трудом уместила задницу на одно из мест обшарпанной карусели, тихо посмеиваясь над своими недетскими габаритами. Но безумно хотелось продлить эти мгновения давно ушедшего, такого же обшарпанного от времени детства, разделить их с ним, мягко улыбавшегося на ее жалобы о раздавшейся заднице. — Интересная херовина, — выдохнул он с облаком сигаретного дыма и чуть крутанул карусель, вынудив Микасу схватиться за холодные перекладины. — Не то чтобы стал пересматривать, но вещь стоящая. Микаса чуть улыбнулась, поглядывая в его лицо, сложенное из заострившихся повзрослевших черт, укрытое полумраком полуночи, расслабленное и задумчивое. — Один из моих любимых фильмов, — кивнула она, подставляя разгоряченное лицо свежим дуновениям. — Помню, ты говорила, — улыбнулся Эрен и сам присел на одно из мест напротив нее. Карусель опасно скрипнула, вызвав секундный испуга на его лице, но он все же остался на месте, послав ей тихую усмешку. Потянувшись, вынула сигарету из длинных пальцев и, зажав губами, затянулась, чтобы затем отдать обратно. Эрен глядел задумчиво куда-то сквозь детскую площадку, покусывая губы, усиливая тем самым затаенную дрожь волнения внутри Микасы. Было жутковато уже не только от мыслей о будущих днях. Даже будучи ведьмой, она оставалась влюбленной девочкой, которая все же нервничала перед первым разом с любимым мальчиком. Хотя и не решила до конца, что это все же должно произойти. Отступить еще не поздно. — У меня бывает такое ощущение, — задумчиво хмыкнув, негромко заговорил Эрен, — будто во мне тоже живет другой человек. Как злой брат-близнец, знаешь? И вот так мы с ним все эти годы уживаемся. Микаса нервно сглотнула. С ним. Другой человек. — И какой он? — Эрен перевел на нее взгляд, моргнув. — Этот другой. — Ну, — явно не ожидавший, что она отнесется всерьез к его словам, Йегер потер шею, поглядев куда-то в сторону темно-синего купола, — не знаю. Злой, жестокий, наверное. Гораздо более решительный, чем я, во многих вещах. «А еще самый смелый, жертвенный и прекрасный. Тот, ради кого можно было отдать душу, ведь он отдал свою за самых близких людей», — затаенной грустью мелькнуло в ее мыслях безжизненное лицо и печальные зеленые глаза, раскрывшиеся в последний раз в пасти титана, чтобы увидеть ее. Он не должен был думать так о нем, о себе самом. Он ведь даже тогда не подозревал, что является самым прекрасным человеком в ее жизни. Силой и светом, пусть и слепившим болезненно иногда. — Но он все еще часть тебя, — вдруг выдохнула Микаса невольно и едва не прикусила себе язык. Отступать было уже поздно — Эрен перевел на нее внимательный взгляд. — Я просто к тому, что… — не справившись, поглядела в покрытые каплями росы железные балки карусели. Если это их последний день, то стоит быть откровенной, такой, какой не была в прошлой жизни. — Ты весь, какой есть, со всеми своими сторонами… Очень дорог мне, — голос болезненно дрогнул. — И я бы не стала отделять одну твою часть от другой, не отдавала бы предпочтение одним качествам над другими. Потому что ты даже не представляешь, каким может быть этот «другой». Подняв взгляд на него, Микаса с ужасом осознала, что могла наговорить лишнего. Эрен глядел на нее немигающим взглядом, чуть сдвинув брови. — А ты знаешь? — хрипло выдохнул он. — Да, — она кивнула, сглотнув ком волнения в горле. — Он раз за разом получал в морду, но дрался снова, чтобы защитить тех, кто не мог за себя постоять. Он самый добрый и смелый, и если бы не он… Многое могло быть иначе, — Эрен окинул ее долгим задумчивым взглядом, но так ничего и не сказал, лишь едва заметно дернул уголком губ. На смугловатой коже предплечий проступили мурашки. Микаса и сама передернула плечами то ли от своей внезапной откровенности, то ли от ночной прохлады. Сглотнув, она поднялась на ноги, снова привлекая его внимание. — Холодновато тут. Идем. Смотреть так ничего и не стали. Темное пространство гостиной, вдруг словно уменьшившейся в несколько раз, тесно окутало зловещими тенями. Как когда-то давно, в углу ненавязчиво звучали Pink Floyd на старой пластинке. Эрен так ничего и не сказал, просто лежал на диване, прижавшись щекой к обнаженной коже ее бедер, позволяя тонким пальцам из желания успокоиться перебирать его распущенные волосы. В ее груди дрожало гнетущее, гложущее ощущение скорой разлуки, вынуждавшее глубже втягивать его запах, едва различимый в сгустившемся до предела воздухе комнаты, ласково проводить пальцами по мягким прядям и упиваться горячей пульсацией внизу живота от трепетного ощущения колкости его чуть отросшей щетины на коже своих бедер. Сладко и невозможно, как никогда в прошлой жизни. Чем дольше они лежали подобным образом, тем отчетливее было понимание, что она не сможет этого сделать. Не сможет использовать его. Потому, когда собрались ложиться, первой юркнула в душ, оставив Эрена в комнате. Нужно было прийти в себя, смочить разгоряченное лицо холодной водой, подышать в одиночестве под назойливым ослепительным светом, справиться с образом глядящей на нее из зеркала обезумевшей девушки со шрамом на щеке, укрытой кровью и саваном скорби. Кажется, в прошлой жизни она была куда сильнее.

Your faith was strong but you needed proof

You saw her bathing on the roof

Her beauty and the moonlight overthrew you. She tied you to a kitchen chair

She broke your throne

She cut your hair

And from your lips she drew the Hallelujah...

Скинув широкую старую футболку и белье, шагнула под тугие струи душа, тут же дрожью хлестнувшие разгоряченное от переживаний тело. Руки тряслись, укрытые фантомными следами чужой крови, человеческой, титановой, пока пыталась стереть ее липкое ощущение с себя, сжимая дрожащие губы и сглатывая налившийся в горле ком. Постепенно шум воды показался монотонным гулом, шествием колоссальных титанов по выжженной земле, посылая новую дрожь по ее телу, охладевшему от прохладной воды. Господи, как часто она вскакивала ночами в слезах после смерти Эрена. Как часто видела его лицо, чтобы снова и снова отрубить его голову. Как часто несбыточными грезами расцветал один-единственный эпизод из далекой жизни в затерянной в горах хижине. Господи, как же сильно она желала умереть, охладеть в сырой земле вместе с ним и больше никогда не дышать, потому что каждый вдох отдавался невыносимой пыткой, пониманием, что она больше никогда не увидит его глаз, а однажды и вовсе неизбежно забудет его лицо, забудет тон его голоса. Никогда. Никогда. Никогда. Микаса зажмурилась, прижавшись горячим лбом к прохладному кафелю душевой. Изнутри затопило невыносимой по силе болью, с которой она жила столько лет, постепенно забывая его, но так никогда и не смирившись с потерей. Сидела, обезумевшая от горя, холодная, опустошенная и молилась о смерти, молилась, чтоб отняли ее душу. Никогда. Неслышно сквозь стиснутые губы донесся всхлип. Она не смогла его отпустить. Она держалась за него до самой гребаной смерти, так никогда и не сняв красный шарф, словно он был кровавой жилой, тянувшейся прямо из ее груди куда-то далеко, туда, куда он ушел, доставлявшей невыносимую боль. Она не смогла исполнить его последнюю волю: она не смогла забыть, запретила себе, она так никогда и не стала свободной, бесконечно долгие годы томимая мыслями о том, чего никогда не случилось о жизни, которую им так и не суждено было прожить. Никогда. Широкая ладонь теплом легла на ее шею, вынудив вздрогнуть и распахнуть мокрые глаза. — Ты прости, что я так, без приглашения, — низко прошелестел любимый голос над ее ухом, теряясь за шумом воды. — Там было не заперто, — Микаса часто заморгала, дрожа от ощущения его ладони, мягко обхватившей ее шею. — Этот «другой» действительно гораздо решительнее меня, — дыхание от его смущенной усмешки легло на мокрую кожу иглами мурашек, тут же подкашивая ноги. Микаса беспомощно закатила глаза, слабеющим сознанием, на грани истерики, цепляясь за его прикосновения. Его твердая грудь, прижатая к ее спине сзади, его широкие ладони, скользящие от ее плеч вниз, его горячие губы, влажно собирающие дрожь с мокрой кожи ее шеи, медленно, смакуя. Так горячо мгновенно стало между бедер, когда его ладони скользнули на обнаженную грудь и, помедлив, сжали. Выгнуло дугой, выбило из груди хриплый протяжный стон. Она безотчетно вцепилась пальцами в его ладони поверх своей груди, сходя с ума от звука его прерывистого дыхания между долгими мокрыми поцелуями на ее плечах. Ее реакция наверняка только подстегнула его, потому, глухо выдохнув, встал ближе, прижал теснее к своему телу, настолько, что его налитая твердая плоть скользнула между ее бедер, размазав выделившуюся влагу. Ноги беспомощно подкосились в очередной раз, струи воды беспорядочно били в лицо, и в ее мыслях смешивалось прошлое и настоящее, разрывая от горячечного желания и неупокоенного горя. — Эрен… — запальчиво прошептала, сгорая от ощущения его рук на своем теле, его кожи, прижатой к ее, и того, как мокро и горячо стало вокруг, когда одна из его ладоней скользнула вниз по ее животу, когда пальцы спустились между бедер, сопровождаемые его дыханием и горячими поцелуями на шее и плечах. — Эрен, — позвала то ли прошлое, то ли настоящее, плавясь в сильных руках, изнывая от залившей все тело сладкой томительной истомы. Распалялась все сильнее от ощущения его пальцев, нежно скользящих между ног, время от времени проникающих внутрь, чтобы выбить из нее очередной хриплый стон и заставить раскрыть глаза широко от остроты ощущений. Голова плыла туманом, заволокшим все ее сознание, оставив лишь ощущение его ладони, сжимающей ее грудь, и пальцев, ритмично проникающих в нее до несдержанных стонов. — Эрен, — протяжно простонала она, — пожалуйста, — ладонь сама собой взмыла в воздух и вцепилась в его мокрые от воды волосы, притягивая безотчетно его губы еще ближе к своей пылающей ожогами прикосновений шее. — Что? — жарко выдохнул на ухо, чтобы тут же прикусить мочку. Все тело пробило шальной истомой и невыносимым желанием отдать ему всю себя и забрать себе не меньше, ощутить его внутри, слиться воедино, чтобы, наконец, поверить, что он рядом. — Чего ты хочешь? — Микаса запрокинула голову на его плечо, второй рукой нащупала его бедра и прижала еще ближе к своим, дрогнув от сладостного ощущения его члена, мокро скользнувшего между ног. Такой простой вопрос, но она не могла облачить в обычные слова все обуревавшие ее сознание желания. Как она могла объяснить, что хотела бы вернуться в прошлое и никогда не убивать его, не терять ни в той жизни, ни в этой? Как могла объяснить желание забыться в нем? — Чтобы ты не исчезал, — прошептала она, сглатывая ком в горле. — Только не исчезай. — Никогда, — прошептал уже в ее губы, которых, обхватив пальцами нижнюю челюсть, ласковой коснулся во влажном тягуче-медленно поцелуе. Микаса вывернулась в его руках и беспомощно обхватил скользкие от воды широкие плечи, прижимаясь крепче к его телу, лишь бы услышать стук самого драгоценного сердца. «Я обещаю тебе свою душу, только верни мне его». Его горячие губы ощущались как самый настоящий первородный грех, и в тот момент она была готова поклясться, что не пробовала ничего более сладкого и желанного в своей жизни. Если за его поцелуй отправят в ад, пусть будет так, но она не смела отстраниться, только теснее льнула к желанному телу, впиваясь в его кожу и волосы, дрожа от ярких волн удовольствия, нещадно сотрясавших тело, извиваясь от его широких ладоней на своих ягодицах, от горячо прижатого к низу живота члена, от его прерывистого дыхания в ее жадный рот, от проталкивающегося в него языка, от его запаха. Кожа к коже, так упоительно, так долгожданно, так сладостно в своей неправильности, что дрожали ноги. «Забери мою душу, забери. Я буду делать то, что скажешь. Только отдай мне его». Быть с ним такой, обнаженной, изнывающей от желания прикосновений, дрожащей от одного дыхания, было подобно самой сладкой мучительной пытке, и она бы соглашалась на нее снова и снова. Убила бы еще десяток человек, лишь бы его ладони так же скользили по ставшей чересчур чувствительной коже, смывая все грязные взгляды и прикосновения, уничтожая кровавые разводы, собирая ее, изломанную и грязную, заново, делая ее вновь целой. Ее руки беспорядочно скользили по напряженным мышцам, порывисто сжимая, пытаясь прорвать преграду тел, кожу и кости, воссоединиться, наконец, с тем, что болезненно тянуло к себе кровавую жилу из ее груди сквозь время и пространство. Отдать свою душу тому, кому обещала ее еще в прошлой жизни, к кому она отчаянно стремилась, разгоняя до предела дрожащее в плену грудной клетки сердце. Микаса хрипло простонала, впивая ногтями в широкие плечи, когда сильные руки снова обхватили ее кольцом вокруг талии и притянули ближе, теснее, чтобы ни единого промежутка, чтобы собрать жадными губами и языком дрожь и капли воды с кожи ее шеи, оставить алеющие отметины на белой чистоте, вынудить ее обвить ноги вокруг его пояса и выгнуться от сладости каждого несдержанного вдоха. «Отдай мне его, прошу, верни мне Эрена. Забирай, что хочешь, только верни мне его». Когда с трудом добрались до ее спальни, Эрен с протяжным стоном в губы завалил ее на спину в мягкость сбитого одеяла и принялся оставлять беспорядочные поцелуи на всем трепещущем от нетерпения и истомы теле, вновь скользя пальцами между ног, где уже стало невыносимо горячо и влажно. Изнывая от жарких поцелуев, Микаса до боли сжала его плечи и рывком повернула на плечи, наваливаясь сверху. До иступленной дрожи во всем теле хотелось сделать приятно и ему, хоть как-то показать, насколько сильно она его хочет, насколько не может без него. Жадные губы прижались к его шее, собирая частые толчки пульса, втянули кожу, выбивая из дрогнувшего Эрена несдержанный стон, от которого между ног стало еще более влажно. До безумия доводила мысль, что он, такой ершистый и неласковый в прошлом, теперь отзывчиво вздрагивает от каждого касания, хрипло стонет, жадно сжимая ее талию и грудь в широких ладонях. В той жизни она так и не узнала, каким он может быть, когда настолько обнажен, уязвим и возбужден до предела. Мысль отдалась тягучей горечью внутри, но Микаса продолжила водить ладонями по его телу, упиваясь упругостью напряженных мышц, собирая его запах языком с кожи шеи и груди, зубами впиваясь и с упоением вырывая того, кто должен был быть с ней, забирая то, чего была лишена столько бесконечно долгих лет. Жадные губы голодно расцеловали нижние мышцы его живота, напряженно подрагивающие от ощущений, пока в голове пульсировало только безумное по силе желание единения. Но глухо прорычав на свои мысли, только впилась зубами в кожу живота, вырывая шумный выдох. Любыми способами хотелось продлить эту сладостную пытку, потому, скользнув ниже, выгнула спину и осыпала поцелуями подрагивающий от возбуждения член, проследила влажным языком переплетения вен под нежной кожей. Воздух снова стал вязким и горячим, как слюна во рту, когда обхватила его губами и принялась с упоением вбирать в рот, жадно вылизывать под сводящий с ума звук его хриплых стонов. — Микаса… — тело прошило дрожью, когда с влажным звуком выпустила его изо рта, чтобы убедиться в реальности происходящего. Зеленые глаза, пропитанные насквозь темной поволокой возбуждения, глядели на нее сверху. Даже горько стало от того, сколько раз мечтала в той жизни, чтобы позвал ее так же страстно, с придыханием и желанием. Эрен не дал ей продолжить начатое. Сев на кровати, притянул ее лицо в рамке своих ладоней к себе, чтобы поцеловать так глубоко, что даже пальцы на ногах поджались. — Хочу тебя, — рвано выдохнул он в ее губы прежде, чем снова повалил на кровать и решительно раздвинул коленом ее ноги, снова вынудив простонать. Длинные пальцы снова заскользили по мокрым складкам, на коже груди расцветали поцелуи-укусы, и Микасу вновь выгнуло дугой, когда два пальца проникли внутрь и принялись с влажным звуком ритмично двигаться внутри, раз за разом надавливая на чувствительную точку, распаляя ее желание еще больше. Микаса тяжело задышала, часто вздрагивая в его горячих руках, когда внутри все начало сжиматься и постепенно нарастающим теплом щекотало под самыми его пальцами. Из горла вырвался протяжный стон, когда раскаленное тепло хлынуло между ног, вынуждая ее выгнуться дугой и закатить глаза, беспомощно хватать ртом воздух. Едва отдышавшись, Микаса с трудом приоткрыла налившиеся тяжестью веки. Разгоряченное прикосновениями тело мгновенно покрылось мурашками от прохлады, лишенное ощущения горячих ладоней на коже. Она сонно поглядела в сторону, услышав шорох. В груди кольнуло волнением. Стоило, как и планировала, остановить Эрена, забрать из длинных, чуть подрагивающих пальцев презерватив и убедить сделать все так, кожа к коже, чтобы пресловутый ритуал совершился, но вместо этого продолжала лежать, словно распятая, раздавленная хмельным удовольствием, не отводя от него взгляда. Она не станет использовать его. Желание новым тугим узлом завязалось внизу живота при взгляде на выпуклые мышцы его спины и лесенку позвонков, на чуть поблескивающую в полумраке смугловатую кожу, на почерневшие от влажности длинные пряди. Справившись с презервативом, он обернулся, перехватил ее взгляд темными от желания глазами. — Все в порядке? — уточнил он, неверно интерпретировав ее взгляд. Микаса слабо улыбнулась и протянула к нему руки. Эрен покорно подполз ближе, навис над ней, опершись на локоть у головы. — Да, — ласково коснувшись его губ, выдохнула Микаса, — кроме того, что ты все еще не во мне. Эрен шумно выдохнул, прикрыв глаза в ответ на ее слова. Микаса нежно обвела пальцами любимое лицо, такое красивое и родное, что хотелось разрыдаться. Так ничего и не ответив, Эрен голодно прижался к ее истерзанной шее губами, спустился влажными поцелуями на ключицы и грудь, снова смяв ее горячей ладонью. Пальцы ласково гладили внутреннюю сторону ее бедра, и под их касаниями заново расцветало вязкое возбуждение, трепетало предвкушением в груди и едва различимо дрожало тоской. Широкие ладони раздвинули ее ноги, вновь послав дрожь во всему изнеженному телу. Микаса глубоко вдохнула, прикрыв глаза, когда настойчивое растяжение плоти отозвалось легкой болью между ног. Вцепилась крепче в его плечи, беспомощно приоткрывая рот от непривычных, будоражащих ощущений. На смену боли, когда он вошел полностью и замер, пришло прошившее с ног до головы разрядом тока осознание: теперь ближе некуда, он внутри нее, впервые так сладко и так долгожданно. Проглотив налившийся в горле ком, оплела его талию ногами, прижимаясь крепче. Снова завладев ее губами в медленном поцелуе, Эрен постепенно наращивал темп толчков, явно сдерживая свой пыл, из-за чего с низким стоном вцепился зубами в ее плечо. Кусая губы, Микаса впилась ногтями в плавно перекатывающиеся мышцы его спины. Внизу живота заново затягивался тугой узел жара, усиливавшийся от мысли, что именно он, именно с ним все произошло. Именно его голос хрипло звучит рядом с ее ухом, именно его губы сладостно и голодно целуют ее шею, его зубы мягко прихватывают ее кожу, его живое дыхание касается ее лица и груди — именно он погружается все глубже, ритмично толкаясь внутрь, распаляя и без того невыносимое желание. Казалось, Эрен тоже не торопился закончить все, то ускоряясь, то снова замедляясь и почти выходя из нее, чтобы потом с глубоким поцелуем и протяжным стоном снова войти на всю длину и начать все заново. С постепенно нарастающей частотой толчков все сильнее распалялся жар, выступавший на коже испариной, все отчетливее наливался жидким огнем низ живота, сводило истомой конечности, сливались воедино хриплые стоны. Притянув любимое лицо к себе для очередного поцелуя, Микаса провела языком по его губам, несильно прикусила нижнюю, оттягивая, впилась, сразу же проталкиваясь в его рот языком. Изнутри все ритмичнее сжимался жар, словно накапливал энергию для очередного взрыва, неумолимо приближавшегося с глубокими толчками. Оторвавшись от горячих зацелованных губ, Микаса прижалась влажным лбом к его лбу, чтобы видеть его глаза, запомнить это мгновение близости навечно, раз уж ему суждено больше никогда не повториться. Глаза напротив глядели с поволокой возбуждения, мутно и голодно, отливая каким-то дьявольским оттенком ядовитой зелени. Высвободив одну руку, не смея отводить взгляд, она прикоснулась ладонью к левой половине его груди, где запальчиво стучало самое драгоценное сердце, такое необходимое ей в любой из прожитых жизней. Каждый глубокий толчок словно возносил все выше на эфемерную вершину, наполнял необъяснимым распирающим ощущением силы и полета, разгорался костром под кожей. Сделав пару движений по клитору собственными пальцами, Микаса снова кончила, выгибаясь от пронзивших все тело необычных ощущений. Это не было похоже на первый раз от его пальцев. В этот раз показалось, что внутри разорвалась целая вселенная, а ее саму из душной жары окунули с головой в обволакивающую блаженную прохладу, раскаленной лавой хлынул в конечности жидкий огонь, путая все ощущения воедино, превращая слабое тело в одну пульсирующую мышцу, полную крови и силы. Тяжело выдохнув, она едва успела раскрыть глаза, чтобы запомнить момент, когда Эрен, наконец, вжавшись на последних толчках глубже, чуть оскалился, прикрыв глаза и со сдавленным стоном задрожал. Микаса устало улыбнулась, позволяя ему, тяжело дышащему, накрыть ее все еще дрожащее тело своим, уткнуться в плечо и замереть. Желанная тяжесть и тепло его разгоряченного тела мягко придавливали к кровати. Сонно прикрыв глаза, Микаса ткнулась носом в его плечо. Под сомкнутыми веками болью расцвел образ потухших зеленых глаз с лица мальчишки, который так никогда и не узнал, каково это — быть любимым и желанным.

There was a time you let me know

What's real and going on below

But now you never show it to me, do you? And remember when I moved in you

The holy dark was moving too

And every breath we drew was

Hallelujah.

***

«Микаса… я всегда тебя ненавидел». Прохладный свежий воздух ворвался в легкие с глубоким вдохом. Микаса с трудом разлепила налитые свинцовой тяжестью веки, взгляд не сразу сфокусировался на темно-зеленом квадрате потолка ее комнаты. Солнечный свет рассеянными лучами проникал сквозь подрагивающий тюль. Микаса невольно поежилась от ощущения холода, мурашками пронзившего обнаженную кожу в местах, где она не была скрыта легким одеялом. Мышцы налились тяжестью, когда чуть пошевелилась, чтобы повернуть голову в сторону. Эрен спал на соседней подушке, скрыв половину лица плечом. Под сомкнутыми веками быстро вращались глазные яблоки, чуть подрагивали ресницы, взлохмаченные длинные волосы приобрели оттенок гречишного меда из-за запутавшегося в прядях солнечного луча. Взгляд скользнул чуть дальше, затерявшись на широкой спине. Смугловатую кожу испещрили свежие царапины. Ее царапины. Она сама не помнила, как сделала их в порыве страсти, когда совсем перестала соображать. Неслышно усмехнулась, поборов безотчетное желание провести по красноватым линиям пальцем. Будь они сейчас в той, далекой жизни, нанесенные «травмы» заросли бы мгновенно, не оставив и воспоминания о событиях прошлой ночи. А его лицо, отныне такое взрослое, все еще напоминало лицо того мальчишки, искреннего и невинного, что ночевал с ней в этой комнате много лет назад и держал за руку, пока внутри нее гнило разраставшееся болото ненависти ко всему живому. Шумно вздохнув, Микаса села на кровати и заторможено обвела взглядом комнату, словно впервые ее видя. Во сне ей беспрестанно снились обрывки прошлой жизни, перемешанные с причудливыми всполохами пламени, темной чащи леса, смутно знакомых символов, которые видела, когда бабушка работала. Висок прострелило легкой болью, заставив поморщиться. Хрустнув шеей, Микаса неслышно сползла с кровати, все еще обнаженная, покрытая мурашками от прохлады, и, тихо прикрыв дверь, слабыми ногами дошла до ванной комнаты. Из настенного зеркала над раковиной больше не глядела обезумевшая девушка со шрамом на щеке и пустотой черных глаз. Теперь там была она сама, бледная, с синяками под глазами от недосыпа и с недвусмысленной россыпью багровых отметин на шее, плечах и груди. Кончики пальцев коснулись их поочередно, невольно возрождая в памяти жаркие воспоминаниях о пылких поцелуях, мысль о которых даже сейчас разливала легкую дрожь в коленях и тяжесть внизу живота. Сухих, чуть припухших губ коснулась слабая усмешка. Ненавидит, сказал. А трахал как в последний раз, и черт с два где-то внутри него в тот момент не сидело того самого притворно хладнокровного Йегера, раскрошившего ей все сердце в прошлой жизни. Хотя вряд ли это теперь имело хоть какое-то значение. Глянув на себя в последний раз, шагнула под тугие струи душа, чтобы смыть с тела утреннюю сонливость. Теперь уже ничто не важно. Земля не разверзлась, рогатое пугало из кошмаров религиозных мужей не выплыло, чтобы наклеить ей на лоб звездочку «отличная работа» со словами «ты теперь настоящая ведьма». Ничего в сущности не поменялось, кроме усталости в мышцах и назойливой щекотки под кожей. Возможно, так ощущается это пресловутое «становление женщиной», которое ей предлагали провернуть мужланы в лесу. Усмехнувшись, подставила лицо льющейся сверху воде. Подобные мысли разбудили толику самодовольства. Может, она и проиграла в своей игре, но сделала это с тем, кого любила и хотела больше всего. Никакая тварь не коснулась ее, это все был Он, и Он был хорош. Дьявольски, как ему и полагается по статусу. «Лукавила бабуля, получается, что разницы никакой нет», — думала смешливо, выдавливая пасту на щетку. Лениво натянув старую футболку, Микаса широко зевнула и прошлепала босыми ногами до кухни. Поставила чайник на плиту, решила отойти покурить на крыльцо. Плевать, что одета лишь в белье и футболку, прикрывающую только задницу. Плевать, что шея испещрена укусами и засосами. Пусть видят. Возможно, вчера тот, кто их оставил, невольно уберег их сраный правильный мирок от локального конца света, так пусть смотрят и будут благодарны. Мир действительно был цел и невредим, когда она прикурила сигарету, стоя у двери дома. По залитым солнцем тротуарам все еще ездили крикливые дети на велосипедах, проходили блаженные мамаши с колясками, проезжали изредка, шумя шинами, машины. Детская площадка снова наполнилась детскими голосами и дурацкими песенками. Прошедший мимо старик сосед чуть замедлил шаг, заметив ее, и неодобрительно поджал губы. Микаса только выдохнула дым и безразлично приложила два пальца к виску в немом приветствии. Ничего необычного не увидел, чего еще ожидать от семейки грязных шлюх Аккерман? В районе солнечного сплетения горячо разлилась горечь. Совсем как в дурацкой песне Скитер Дэвис: мир продолжал жить и не замечал конца света. Все вокруг продолжало жить, как ни в чем ни бывало. Так уже было когда-то давно. Когда погиб Эрен, мир не исчез. Островитяне продолжали радоваться жизни, славя имя павшего во имя их свободы вождя, которого многие даже в лицо не знали. Все продолжали жить и радоваться своему нехитрому быту, словно ничего не произошло. Лишь ей, сидящей на лавке у хижины, казалось, что мир выцвел, а зелень деревьев стала искусственной и раздражающей. Лишь ей было тяжело дышать, понимая, что он лишен этой возможности навсегда. Лишен ее руками. Так и теперь. Им всем было насрать, когда они грязными языками превратили жизнь ее семьи в ад. Им было насрать, когда закрывали глаза на очередную жертву убийства или насилия, закопанную в землю неотомщенной. В проклятой Сине все было спокойно, и теперь даже не придет Бронированный титан, чтобы привести жителей в чувства своим внезапным вторжением. Им все сошло с рук. Слезы матери, удавка на ее шее, сорванный от криков и рыданий голос — все это растворилось в свежем утреннем воздухе, словно никогда не имело значения. Смотреть на буйство красок и жизни стало отвратительно. Только туманило голову бешеной яростью и неутоленной жаждой крови, бередило так и не затянувшуюся рану в груди. Слабачкой оказалась. Эрен тогда не отступил, выбрал бороться до конца, отказавшись от жалких четырех лет рядом с ней в далекой хижине. Возможно теперь, впервые за столько лет она поняла, почему он так сделал. Неуемная жажда крови привела только к тому, что едва не порезала палец, пока нарезала помидоры для тихо потрескивающего на сковороде омлета. Тихо выругавшись, шумно вздохнула. Неужели она теперь всегда будет жалеть? Помотав головой, решила вернуться к готовке. Высыпав кусочки помидоров, чуть убавила огонь на плите и принялась нарезать сыр на разделочной доске. На ее бока вдруг уверенно легли широкие ладони, вынудившие вздрогнуть от неожиданности и втянуть носом воздух. — Так умаялся с тобой вчера, что проспал дольше нужного, — тепло выдохнул над ухом вкрадчивый низкий голос. Жар его рук прошелся дальше, сминая футболку поверх ее живота, обнял ее надежным крепким кольцом, сжал, тесно прижимая к его телу. Микаса блаженно прикрыла глаза, чуть запрокинув голову, когда губы Эрена коснулись ее шеи. — Ну и отдыхал бы дальше, — выдохнула она, уложив одну руку поверх его предплечья. Голову снова повело от его запаха и тепла кожи. — Торопиться теперь некуда. «Уж точно не тебе», — мелькнуло горькой усмешкой в мыслях. — Здрасьте, — хмыкнул Эрен, — мне еще нужно вернуть тебе должок. — Должок? — Микаса удивленно обернулась, не сразу среагировав, когда Эрен вдруг крутанул вертушек плиты, перекрыв газ. Она не успела уточнить, как сильные руки вдруг подхватили ее, отрывая от земли, и спустя пару мгновений приземлили на край столешницы. Не успела толком взглянуть на него, как теплые губы увлекли в глубокий пылкий поцелуй. Отстранившись с влажным звуком, поглядел на нее пару мгновений прежде, чем спустить дорожку поцелуев по шее до ключицы, крепче сжимая ладонями талию. Микаса сглотнула, замерев. Заново накатившее возбуждение путало мысли, но она готова была поклясться, что увидела что-то непривычное в его глазах. — А как же завтрак? — хрипло выдохнула она. — Как раз собираюсь им заняться, — хрипло усмехнулся он. Оставив последний жаркий поцелуй на ее шее, Эрен обхватил ладонью ее плечо и мягко надавил, вынуждая ее лечь на спину прямо на столешнице. Тонкие брови взлетели вверх от удивления и интереса к дальнейшим его действиям. Микаса внимательно обежала взглядом россыпь алых отметин на крепкой шее и мышцах живота, скользнула на лицо и снова вздрогнула. Он стоял у стола, перед ее разведенными ногами, в одних джинсах; рассеянный солнечный свет скользил по выпуклым мышцам пресса, широким плечам, путался в убранных в узел каштановых волосах, и казалось, что от него за километр пышет какой-то необъяснимой силой, пылом и страстью, словно только что вернулся из очередного сражения. Микаса вгляделась в лукаво прищуренные глаза, на дне которых разлилось что-то порочное и темное. Дьявольское. На мгновение показалось, прошив ее позвоночник разрядом, что в их цвете поселился смутно знакомый оттенок бирюзы. Не может быть. Она не успела ничего сказать, только шумно выдохнула, выгнувшись, когда широкие ладони сжали ее бедра, а затем ловко стянули треугольник намокшего белья. Кинув на нее еще один лукавый прищур, Эрен согнул ее ноги в коленях и принялся обманчиво медленными поцелуями продвигаться от колена по внутренней стороне бедра ниже, пока горячее дыхание не ощутилось в районе лобка. «Он гораздо более решительный, чем я, во многих вещах», — отозвалось голосом Эрена в мыслях. Но ведь этого не могло произойти. Микаса не смогла развить свою мысль, тревожно запорхавшую за ребрами, — влажный язык широким касанием провел по ее промежности, собирая вязкую влагу. Грудную клетку выгнуло дугой, вынудив глубоко вдохнуть. Микаса сжала пальцами собственную грудь, вздрагивая от непривычных ощущений, отдававшихся болезненной истомой внизу живота: не давая ей и секунды опомниться, старательно прихватывал влажные складки плоти губами, вылизывал, и каждый раз, попадая языком по клитору, выбивал судорожные стоны из ее горла. Его ладони порывисто сжали разведенные бедра, крепко фиксируя их на месте от чрезмерно частого движения. Микаса не смогла подавить вырвавшийся из горла вскрик, когда внутрь проникли его пальцы и сразу ритмично задвигались, пока язык продолжал облизывать ее снаружи, вынуждая дрожать и беспомощно истекать от его движений. В глазах потемнело от переизбытка ощущений. Глубоко дыша и извиваясь от того, как сильно покалывало кожу от возбуждения и частого дыхания, Микаса беспомощно дернула бедрами выше, предчувствуя скорую разрядку. Но вдруг, едва зажав ее клитор губами, он снова прошелся по ней языком и выпрямился. Она разочарованно застонала, с трудом сфокусировав на нем взгляд, но уже через пару мгновений стон перешел в вскрик, когда внутри нее его пальцы заменил член. Закинув одну ее ногу себе на плечо, Эрен осыпал ее короткими поцелуями от щиколотки до колена и, рывком притянув ее ближе к себе, снова размашисто вошёл. Микаса до боли вцепилась пальцами в столешницу, ощущая, как живот и конечности сводит от жгучего желания. Он явно издевался, выходил почти полностью, чтобы затем проникнуть на всю длину. Мутным от возбуждения взглядом, она выцепила его фигуру в залитой рассеянным светом кухне и едва не застонала от представшей картины. На губах бесовская усмешка, глаза горят тем самым бирюзово-зеленым цветом, лукаво прищуренные и темные от возбуждения, выпуклые мышцы его торса рельефно напрягаются от каждого нового движения. Микаса вновь вскрикнула и выгнулась дугой от очередного глубокого проникновения. В мыслях набатом отдавалась лишь одна мысль: это Он. Те глаза она не спутает ни с чем. Но он не мог вспомнить и как ни в чем не бывало делать с ней это сейчас прямо на столе, на кухне ее дома, при свете дня. Значит, еще не осознал? Снова глубоко войдя, Эрен потянулся и откинул свободной ладонью ее футболку чуть выше, обнажая грудь. Пальцы второй руки крепче сжались на ее бедре, когда, оставив свои игры, начал двигаться быстрее, больше не покидая ее измученное возбуждением тело. Микаса вцепилась в край столешницы, пытаясь выдержать пылкий напор. Его рука обхватила вторую ее ладонь на груди, переплела их пальцы вместе. Издав протяжный стон, Микаса поглядела в его глаза, сжала его ладонь крепче. Размашистые толчки распространили пошлые звуки шлепков по тихой кухне. Ощущая себя до невозможного мокро, Микаса выгнулась и граничащим с криком стоном позвала его по имени, пока внутри все сильнее нарастала уже знакомая жаркая пульсация, заставлявшая ее все чаще сжиматься. — Сильнее, — охрипшим голосом, протянула она, жмурясь. — Ай-ай, мой капитан, — ответил низкий голос срывающимся дыханием. Просьбу выполнил мгновенно, и ей осталось только стонать во весь голос, не помня себя от бешеной пульсации крови в висках и частых сокращений мышц внутри. Наконец, тугой узел в ее животе взорвался хлынувшим по всему телу огнем, заставляя судорожно стонать и поджимать пальцы ног. Размякнув после мощного оргазма, от которого все еще остаточно потряхивало, Микаса на грани сознания ощущала финальные глубокие толчки и донесшийся до слуха низкий стон. Налитые слабостью мышцы затянуло, когда он вышел из нее, тяжело дыша. Сонно пронаблюдала, как Эрен вялой поступью проходит к раковине и выбрасывает презерватив в мусорное ведро, затем возвращается за стол, на котором она все еще лежала в одной высоко задранной футболке, садится на стул. Оставив ласковый поцелуй на ее приоткрытых губах, устало уложил голову на все еще обнаженную грудь туда, где запальчиво билось загнанное чувствами сердце и прикрыл глаза… Отпустить Эрена удалось только после завтрака, во время которого Микаса непрестанно наблюдала за ним, пытаясь понять, что с ним произошло за последние сутки. Беспокоил этот едва различимый бирюзовый отлив, которого она не видела раньше. Значить это могло только одно, но никак иначе Эрен не проявлял свою прошлую личность. Напротив, с привычной непосредственностью, бодро пережевывая омлет и явно окрыленный любовными успехами, делился планами вернуться домой и вернуться к разговору с отцом по поводу изменившихся планов на поступление в медицинский. Вариант был только один. Когда прощальный тягуче медленный поцелуй расцвел на губах, тут же охлажденный порывом свежего ветра, Микаса еще некоторое время глядела в спину часто оборачивавшегося с нежной улыбкой Эрена. В груди неприятно дрожала тревога от осознания, что его походка также неуловимо изменилась, стала менее расхлябанной. Теперь было больше похоже, будто смотрит в очередной раз в спину удаляющегося от нее воина разведкорпуса Эрена Йегера, только военного кителя не хватало вместо черной куртки. Бабушка и мама вернулись домой только спустя полтора часа после ухода Эрена. Микаса просидела на кухне все еще время, задумчиво глядя перед собой, проживая самые долгие полтора часа своей новой жизни. Не дрогнула, когда хлопнула входная дверь. Мать пронеслась по коридору первого этажа до лестницы, даже не взглянув на нее. Царапнуло застарелой болью. Еще никогда они не были так далеки друг от друга, как в последние пару месяцев. Зато бабушка, излучая поистине царственное спокойствие и самодовольство, деловито проплыла в кухню и окинула ее внимательным взглядом. — Пахнет сексом, — уверенно заключила она, особенно задержав взгляд на шее Микасы. Устало вздохнув, Аккерман поднялась с места и подошла к раковине, чтобы вымыть кружку с давно остывшим кофе. Пил из нее Эрен, но она почему-то все не могла выпустить ее из рук. — Вот теперь верю, что Дьявол, живого места не оставил, — одобрительно покивала Кэмеко, насмешливо кивнув на обнаженные бедра Микасы с несколькими расцветшими отметинами на белой коже. — Ничего не выйдет, — уставив руки в кухонный гарнитур, напряженно выдохнула Микаса, невидящим взглядом гипнотизируя крутящуюся на детской площадке карусель, заметную из кухонного окна. — Мы предохранялись. За спиной раздался скрипучий снисходительный смех. Аккерман прикрыла глаза, уже догадываясь, что это значит. — Ох, Микаса, девочка, — протянула женщина, — неужели ты думала, что жалкий кусок латекса может помешать древнейшему из ритуалов инициации? Губ коснулась горькая усмешка. Конечно, она так не думала. С самого начала, торгуясь с собой, понимала риски, стоит только им перейти черту. И все равно поступила так. Использовала его, потому что не смогла вовремя уйти, не смогла не поддаться чувствам. Было просто удобнее договориться со своей совестью, убедив себя, что отсутствие прямого контакта не позволит инициации случиться. А значит, и возвращение воспоминаний к Эрену — вопрос нескольких часов. — В любом случае, время еще есть. До полуночи, девочка, ты должна решить, что ты делаешь. Продолжаешь начатое или отступаешь. Все уже случилось, и теперь решение только за тобой, — Кэмеко учтиво поклонилась без доли насмешки, признавая, наконец, во внучке равную себе по силе. Микаса проводила ее затравленным взглядом. Шумно выдохнув, устало прикрыла глаза.

***

Эрен на мгновение замедлил шаг по залитому солнечным светом тротуару. Взгляд мельком посмотрел на вспыхнувшую язычком пламени зажигалку в ладони. Прикурив, глубоко затянулся и, чувствуя себя до невозможного глупым влюбленным идиотом, запрокинул голову. Выпущенное облако дыма рассеялось на фоне ясного голубого неба. Так приторно прекрасно, что хотелось орать во весь голос. По лазурному куполу пронеслась пара уток. Эрен задумчиво прищурил один глаз, снова затягиваясь и усмехаясь. Вроде и уток никогда в этих краях не видел. Хотя сейчас готов был поверить во что угодно, ведь шутка ли: еще три месяца назад ложился на рельсы с искренним желанием отрезать свою тупую голову, не видя ни грамма смысла в своем жалком существовании. И вот мир вновь обрел краски, да такие, что голову действительно потерял, но от взгляда серых глаз, ласковых рук, тепла кожи и сладости губ. Тело все еще напоминало о прошедшей ночи и утре тяжестью в мышцах и слабой болью в местах багровых отметин на коже, исколотой мурашками от обрывков образов, снующих в голове. Но едва ли он мог жаловаться. Глядя на нее, раскрасневшуюся от удовольствия, раскрепощенную, сходящую с ума от ощущений, которые дарил он сам, чувствовал, будто, наконец, начал дышать полной грудью, словно спали тяжелые оковы. Обрел долгожданную свободу, и у той был на удивление сладкий вкус девичьих губ. А еще никак не получилось не вспоминать Микасу маленькой девочкой, которую так хотелось защищать и оберегать, которая злила его своими способностями и совершенностью во всем, которая взяла его за руку и провела в какой-то иной мир, о существовании которого он не подозревал. Разрушила иллюзорные стены, выстраиваемые годами вокруг него, провела туда, где он смог ощутить пьянящий вкус воли. Та, что смогла разглядеть в нем что-то помимо повернутого агрессивного звереныша; та, что смогла вернуть ему способность дышать спустя столько лет; та, что доверилась ему и полюбила. От осознания факта взаимности чувств до сих пор бросал в дрожь, потому что никак не мог поверить. Еще три месяца назад он не рисковал вспоминать о ней, чтобы не ощутить этой невыносимой тоски по прошлому. Теперь, еще и пару часов не прошло с того момента, как их дыхание смешивалось воедино через поцелуи, как были единым целым и не могли насытиться друг другом с отчаянием, словно только встретились после долгой разлуки. История, которая началась когда-то в его детстве, наконец, пришла к своему логическому итогу. Он повязал ей свой платок, самое дорогое, что было в то время, будто заранее пообещав и свою душу, и тело. Как предложение сделал. Эрен зажмурился с глупой улыбкой и продолжил неторопливо идти куда-то, не сильно разбирая дорогу, погруженный полностью в свои воспоминания о детстве. Теперь все было правильно. Теперь он мог отдать ей себя без остатка. Отныне весь кошмар прошлых дней обрел смысл. Перед глазами стелилась заросшая бурьяном разбитая дорога, в которой Эрен с трудом узнал тропу, по которой все три года ходил к могиле матери на старое кладбище. Сворачивать не стал. Хотелось рассказать, пусть даже немому надгробию, что он, кажется, наконец-то счастлив и хочет жить; рассказать, какая Микаса замечательная, и что у них, наконец, все получилось. Высокие раскидистые деревья по обеим сторонам от разбитой безлюдной тропы клонились, похожие на черные обугленные изваяния. Вроде не было никаких сообщений о лесных пожарах, но даже трава по обе стороны выглядела выжженной. Наверняка, недалекие детишки баловались. Эрен снова затянулся, откинув носком ботинка вытянутый камень с причудливыми выемками. И вдруг замер. Пришлось обернуться, чтобы вглядеться. Поднеся камень к глазам, вздрогнул и сразу откинул в сторону то, что оказалось куском чьей-то нижней челюсти, обожжённой почти до черноты. По коже растеклось омерзительное ощущение озноба. Нервно усмехнулся своей реакции: ну в самом деле, трупы он уже видел. Тут и кладбище рядом, ничего необычного. Но рациональные увещевания не смогли стереть разлившееся внутри нервное волнение. Уж слишком тихо было вокруг. Дальше шел уже гораздо медленнее, каждый шаг отдавался слишком хрустким шорохом. С новой затяжкой так засаднило горло, что пришлось даже откашляться. Не покидало странное ощущение озноба, словно простыл, и теперь холодная дрожью мелькала по коже то тут, то там. Раскидистые обугленные до черноты тяжелые ветви переплетались над головой, закрывая тропу от солнечного света, в легкие с раскаленным воздухом проходил отчетливый запах гари. Эрен снова закашлялся и, поморщившись от саднящей боли, откинул сигарету в сторону выжженной до черноты травы. — Черт, — сдавленно просипел, остановившись под сенью обнаженных деревьев. Надсадный кашель никак не отпускал, мешая дышать нормально. В голове даже на секунду мелькнула глупая мысль, что это последствия потрясающего секса с, как оказалось, настоящей ведьмой. Когда трепещущие легкие сжало отчетливым ощущением удушья, стало совсем не до смеха. Безотчетно вцепившись пальцами в собственное горло, пытался выцарапать это жуткое ощущение снаружи, пока внутри болезненно распирало пульсирующей болью, словно… Борясь с приступом кашля, согнувшего пополам, замер, когда пальцы коснулись чего-то мокрого и теплого. Кончики пальцев ощупали мокрый продольный разрез. Поднеся дрожащую ладонь к глазам, Эрен крупно вздрогнул — пальцы были измазаны кровью. Не успел и осознать, что происходит, как новый удушливый приступ прошил все тело, а из горла донеслось бульканье. Беспомощно упал на колени, ударившись ладонями об острые камни, и кашлял до тех пор, пока не стошнило красным. Тяжело дыша, уставился на поблескивающее пятно собственной крови. Горло все еще саднило горячим, но хотя бы смог вдохнуть. Слезящиеся глаза сощурились, когда расфокусированным взглядом пытался рассмотреть галечную россыпь на тропе. — О боже, — сдавленно прошептал с новым приступом тошноты. Вся тропа была усеяна плотным слоем фрагментов обугленных костей. Не слыша ни звука кроме ошалелого стука своего сердца, Эрен медленно оглядывал уходящую вглубь леса тропу, состоящую сплошь из разбитых черепов, осколков лучевых костей, обломков ребер, проломленных грудин, позвоночников, фаланг, рук, ног, перемешанных между собой и одинаково черных, но разных по размеру, словно взрослые и дети сгорели одновременно в одном и том же месте. — О боже, — снова охрипло прошептал, одернув руку от фрагмента чьего-то черепа с пустующей глазницей, что глядела, казалось, прямо на него. Прикрыв глаза, попытался выполнить дыхательные упражнения, жалко повторяя про себя: «Это всего лишь видения, успокойся, ты переживешь это и пойдешь жрать таблетки горстями, пусть Ханджи выпишет, это всего лишь…» От рваных попыток дышать голову только сильнее повело, прострелило болью висок. Эрен беспомощно сжался, подтянув колени к груди. Что-то незримое позади него обдавало плотным жаром, словно сидел у раскаленной печи. Как когда-то в детстве, когда мать зимой затапливала печь наколотыми им дровами, и ее плотный жар наполнял полутьму рассеянным рыжеватым светом и запахом древесины. Эрен распахнул глаза, невидяще глядя перед собой. У них же никогда не было печи. Из глаза сорвалось на щеку мокрое. Он нервно улыбнулся, сжал губы, лишь бы держать себя в руках. Отчего-то липким холодом по позвоночнику прошло осознание, что он вообще не должен быть здесь. Только где — здесь? Потребовалось еще несколько минут внутренних уговоров и попыток раздышаться, прежде чем нашел в себе силы, безотчетно сжав ладонью пучок обугленной травы, медленно повернуть голову назад. Еще больше сил потребовалось, чтобы уговорить себя раскрыть глаза, когда зажмурился от прошившего все тело ужаса. Под смеженными веками мелькнуло алой вспышкой, отдавшейся резкой болью в голове. Потемнело, а затем рваными кадрами, словно кто-то беспорядочно включал фрагменты пленки в темном кинозале, понеслось: перекошенные от ужаса лица незнакомых людей; толпы, несущиеся единым живым организмом вперед, сносящие друг друга, кричащие от страха; раздавленные в кровавые ошметки конечности, куски плоти, размазанные по мостовым; выжженная дочерна земля, реки огня, поглощающие все живое. — Это просто видения… — Эрен накрыл гудящую голову руками, пытаясь вытеснить своим сбивчивым шепотом монотонный гул от тяжелых шагов, сотрясающих землю — Тебе кажется, идиот, — надсадно простонал, оскалив стиснутые зубы. Гул в голове нарастал, и в какой-то момент словно выбрался из черепной коробки наружу, звуча уже со всех сторон. — Это не по-настоящему, — хрипло выдавил он, и земля мелко задрожала под ним, шурша стучащими друг о друга фрагментами костей. Гати-гати. Он беспомощно раскрыл мокрые глаза, возвращая взгляд на стену колоссальных, красных от обнаженных, пышущих жаром мышц гигантов. Их безучастные лица не выражали ни единой эмоции, взгляды остекленевших глазных яблок были направлены точно на него, словно их хозяева ждали приказа. Эрен беспомощно всхлипнул, медленно отнимая руки от ушей. Колоссальные титаны не шевелились, лишь испускали плотные клубы белесого пара, от которого постепенно загибались оставшиеся пожухлые растения, жаром обжигало кожу. Затаив дыхание, он нащупал рукой землю под собой и с трудом поднялся на ноги, не отводя взгляда от обтянутых жилами и связками лиц из чистого мяса. Нижняя губа неконтролируемо задрожала — и одного такого титана бы хватило, чтобы уничтожить и его, и весь город, но этим с места, где он, беспомощный и жалкий, стоял, не было видно ни конца, ни края. Раскаленный воздух обжигал легкие с каждым новым судорожным вдохом. Эрен судорожно закачал головой. — Этого не может быть… Но вопреки его беспомощным увещевания, титаны продолжали глядеть на него неподвижно, ожидая чего-то. «Я уничтожу всех гребаных титанов», — отдался далеким эхом собственный крикливый голос. Эрен до боли сжал губы, пытаясь подавить очередной судорожный всхлип. Из широко раскрытых глаз снова покатились слезы. Под дрожащими пальцами грубыми бороздами шрамов ощутил отметины на собственных мокрых скулах, утирая лицо от слез. — Ясно, — покивал самому себя, едва переведя дыхание. Развернувшись, быстро, часто спотыкаясь на негнущихся от ужаса ногах, все же зашагал дальше по тропе до кладбища, игнорируя хруст костей под ботинками и зазвучавший гул шагов позади. Рассмеялся бы, что титаны послушно идут за ним, если бы сердце не сжималось от ужаса так болезненно. Взгляд случайно упал на собственную ладонь с отчетливым следом укуса, алеющего запекшейся кровью, около большого пальца. — Ясно, — нервно усмехнулся он, сморгнув замутившую взгляд влагу. Фрагменты костей ломались под подошвами ботинок, выпуская облачка пыли, беззвучно, словно все в мире заполонил лишь монотонный гул, вытеснив все звуки. Эрен до боли кусал губы, то и дело оборачиваясь по пути через обожжённый дочерна лес на мелькающие с разных сторон образы. То маленькая девочка, замотанная красным шарфом по самые глаза; то восторженный светловолосый мальчишка с книжкой в руке и в старомодной одежде; то быстрее пули мелькали зеленые плащи с гребаными крыльями свободы; бородатый светловолосый мужчина с красной повязкой на плече, бросающий бейсбольный мяч; то смуглый мальчишка в феске, изуродованный, лежащий распластанным на земле кровавым ошметком плоти и костей. Эрен не останавливался ни на секунду, упрямо продвигаясь вглубь леса, уже видя впереди темные силуэты надгробий. Лишь зло стирал слезы, стискивая зубы, чтобы не стучали от ужаса. — Нет, нет, — как безумец повторял сам себе, едва слыша собственный голос. Сам не понимал, чему так отчаянно сопротивляется, но, казалось, если замедлится хоть на мгновение, это «нечто» точно настигнет его, и будет поздно. Из-за этого постепенно перешел на бег, и пространство вокруг начало сгущаться оттенками черного и всполохами синего. Он должен был успеть. Сердце билось о самые кости, раня себя каждый раз, но он упрямо несся по хрустящим костям куда-то вперед, словно где-то там, под отливающим голубоватым свечением деревом было спасение. В детстве он часто несся к матери после очередного кошмара, только ее руки могли развеять путы сна и вернуть его в реальный мир. Только ее руки могли отогнать жуткие воспоминания о прошлой жизни. Эрен выпустил сиплый выдох, когда дрожь осознания прошила все тело. Кости под ногами стерлись в песок, отливали холодным сиреневым. Там, впереди, у подножья раскидистого светящегося дерева стояла его мать, стояла над своей могилой, там, где и положено быть, там, где он видел ее тело в последний раз. Желтый подол длинного платья трепал ветер, когда она тянула свою тонкую руку к нему, словно пытаясь преодолеть невыносимо огромное расстояние. Эрен стиснул зубы, сморгнув очередные слезы с глаз, и, подобно ей, вытянул руку вперед. Он должен успеть, должен коснуться ее. Рядом с матерью, глядящей печальными большими глазами, показалась невысокая серая фигура, словно сотканная из пепла и тумана. Глаза пусты, волосы по плечи треплет ветер, держит его мать за другую руку. Он знал ее, он помнил это безучастное мертвое лицо. Черт, он должен успеть. До боли стиснув зубы, Эрен отчаянно рвался вперед, не слыша ничего за бешеным стуком сердца и пульсацией крови в ушах. Всего каких-то пять метров, и коснется ее протянутой руки, только бы успеть. В стороне мелькнуло движение. Машинально обернувшись, успел лишь разглядеть смазанное пятно девчачьего лица прежде, чем его шею с оглушительным грохотом прострелило насквозь. Горячее хлынуло бешеной пульсацией крови из разорванной глотки, когда тело мешком упало подле могильного камня.