Остров невезения

       — И снова проигрыш, — Ишшики переставил чёрную фигуру на доске. — Шах и мат. Боруто вздохнул и отвёл чёлку, подставляя лоб, но вместо привычного щелбана тот погладил его по голове и спросил: — Всё ещё болит? — Болит, — с лёгкой обидой ответил Боруто. Мог бы и сам догадаться, почему он уже который день не приходит на тренировки и играет стоя. — Он не хочет исцелять это. Говорит, что я должен запомнить урок. Ооцуцуки сочувствующе зацыкал. — У меня где-то есть заживляющая мазь. Одна из разработок Амадо. Хочешь испытать на себе? Боруто всмотрелся ему в глаза, подмечая притворное участие. Он и не ждёт от него согласия, предлагая помощь исключительно из вежливости. Ну раз так, то… — Да, хочу! — вовремя опомнившись, он изобразил самое жалостное выражение лица. — А ты не поможешь мне, сенсей? По удивлённо поднявшимся бровям он понял, что угадал с реакцией. Паразит, что отказался от совместной игры, но остался понаблюдать, выпучил глаза и гневно зашипел: — Ты что творишь, тупица?! — Кажется, мне самому будет неудобно мазать… — его просьба была неприличной, но желание этой маленькой глупой мести вредине Момошики пересиливало стыд. — Хорошо, — безразлично согласился Ишшики. — Ложись здесь. — Кыш отсюда! — он согнал приведение со скамьи и лёг на неё, приспустив штаны. Ооцуцуки отодвинул стол и открыл белый тюбик без опознавательной этикетки. Невольно его охватила нервная дрожь от недавних воспоминаний. «Воспитательная» порка довела его до истерики сперва унижением, а потом уже болью. Ишшики заметил его волнение и успокаивающе похлопал по плечу перед тем, как выдавить мазь. — Потерпи немного. — Ага, — выдохнул Боруто. Прикосновения к воспалённой коже ощущались неприятно, но охлаждающая мазь уже приносила облегчение. У него загорелось всё лицо от смущения, но Ооцуцуки не стал насмехаться над ним и быстро размазал толстый слой мази. — Всё. Теперь полежи, пока не впитается, — вытерев руки о полотенце, он уселся на обратно за стол и достал книгу. Этот пожелтевший старый талмуд выглядит знакомо. — Ты опять читаешь её, — Боруто поменял неудобное положение, подперев рукой подбородок. — Это что-то интересное, сенсей? — Это? — фыркнул тот. — Это самая дрянная и убогая книга на свете. — Чего?! — А ведь когда-то я знал её практически наизусть, — странно улыбнулся пришелец. — И о чём эта книга? «Тысяча и один способ убийств и пыток»? — Религиозная философия смертных ничтожеств. Это настольная книга Джигена. — О… ого! — изумился он. — Никогда бы не подумал, что ты читаешь подобное. — Как ты знаешь, мне понадобилось время, чтобы овладеть его телом… — в правой руке Ишшики появился бокал и, проигнорировав его осуждающий взгляд, он осушил его. — И самые тёмные дни моей жизни прошли под звучание усердного учения. Джиген повторял эти травоядные запреты снова и снова, сводя меня с ума! — презрительно поджав губы, он проворчал сквозь зубы: — Не убей, не укради, не возжелай… Ересь! — Ну да, конечно, — усмехнулся Боруто. — Куда Ооцуцуки до таких примитивных истин. Вы ж выше этого, — мазь быстро высохла, и он привстал с руки, поправив штаны. — Но зачем ты читаешь её, если тебе не нравится? Ишшики оторвал взгляд от исписанных старых страниц и склонил голову набок. — Эта книга… успокаивает, напоминая о том, в каком ужасном положении мне приходилось выживать. Жалкий человек был моим испытанием. — Не зови его жалким. Джиген, между прочим, спас тебе жизнь. — Я сам себя спас! — он зло сощурил глаза. — Этот ничтожный червяк мог лишь кричать и рыдать от ужаса, когда я освоил управление его нервной системой! Боруто ощутил, как сердце ухнуло в груди. Прежде отметая свои догадки, он не хотел и представлять подобный кошмар. — Так Джиген… — сглотнув, он убито прошептал: — Всё знал и чувствовал до самого конца? — Разумеется, — злорадно улыбнулся Ишшики. — Я постоянно слышал его мысли, ощущал его агонию за всё, что я делал с другими людишками. Он мучился и страдал, но даже не пытался всерьёз сопротивляться мне! — он тряхнул книгой и громко подытожил: — Смирение со своей судьбой — вот что в итоге с ним сделала эта ужасная книга! Ему захотелось расплакаться от расстройства. Он часто заморгал, пытаясь задавить свою чувствительность. Жестокая судьба несчастного монаха ужасала и задевала его до глубины души. Они оказались в схожей ситуации, вот только для Джигена уже всё было кончено… — Какая полезная книга, — отреагировал Момошики. — Как жаль, что ты не можешь прочесть её, сопляк. Смирение с ужасной судьбой тебе очень пригодится в будущем. Пелена слёз застлала глаза. Боруто опустил голову, чтобы скрыть своё состояние, но Ишшики всё равно обратил на него внимание. — Тебе стало хуже. Я перепутал мазь? — Нет, просто… Мне так жаль его, — он вытер глаза. — Джиген не заслуживал того, что ты с ним сделал. Ооцуцуки синхронно презрительно фыркнули, и он отвернулся от них, уходя в палатку. Несмотря на изнуряющую духоту, Боруто взял тёплое одеяло и, закрывшись от мира, выпустил скребущее изнутри горе. Он плакал и по Джигену, и по себе. Плакал от обиды на свою судьбу и от щемящей сердце разлуки с близкими. Проведя целый год в компании двух моральных уродов, он всё меньше чувствовал себя шиноби. Ишшики был прав, считая его наивным и беспомощным ребёнком. Что если, продолжая слепо надеяться на слова Момошики, он обманывает себя? Никому из них не сбежать с проклятого острова, и они навсегда останутся его пленниками… С него сдёрнули одеяло и Боруто закрыл руками заплаканное лицо. — Как отвратительно, — заворчал Ишшики. — Ты уже не маленький, чтобы рыдать без причины. Даже Каваки не позволяет себе быть такой размазнёй. — Я с ним солидарен, — кивнул Момошики. — Ты позоришь себя. — Оставьте меня в покое, вы оба! — жалко просипел он. — Не хочу никого из вас видеть! Раскладушка прогнулась под чужим весом. Его руки грубо отдёрнули от лица. Ооцуцуки насмешливо хмыкнул. — Не ты ли утверждал, что переживать боль в одиночестве — значит делать себе хуже? Дыхание перехватило вставшим комом в горле. Он подскочил с места и повис на пришельце, желая, чтобы тот оттолкнул и ударил его, приведя, наконец, в чувства. Но чужие руки, почти всегда приносящие боль, внезапно обняли его в ответ. — Ну же… перестань разводить сырость, — забота, прорезавшаяся в голосе врага, добила его. Боруто тихо всхлипнул: — Мне так плохо, сенсей… Момошики злобно рыкнул и удалился. — Знаешь, когда он оставил на мне свою карму, — он прервался и шмыгнул носом. — Хотя тебе, наверное, это не интересно… — Продолжай. Я тебя выслушаю, — подбодрил его Ооцуцуки, и Боруто отстранился. — Потом, после битвы с ним, я не особо задумывался об этом, — он посмотрел на ненавистную метку. — Но с тех пор, как Амадо рассказал о её сути, я… Я не могу перестать думать об этой чёртовой штуке. Ишшики сжал его ладонь своей, прикрыв карму пальцем. — Хоть в храбрости тебе не откажешь, но ты всё ещё ребёнок. Не каждый взрослый человек смог бы вынести это бремя… Он взглянул в разномастные глаза и успел увидеть настоящее неподдельное понимание, скрывшееся за вернувшейся надменной маской. — Ты закончил? — Сенсей, я… — Боруто слабо улыбнулся в попытке выразить благодарность. — Только не воображай себе ничего лишнего, — Ишшики поднялся и двинулся к выходу. — Это была всего лишь ответная любезность, мальчик.

***

— А можно я сделаю что-нибудь другое? — Боруто жалобно заломил брови. — Ну пожалуйста! Это ж кошмар какой-то! — Нет. С недавних пор жизнь заиграла новыми красками. Боруто ничего не оставалось, кроме как согласиться с новыми правилами игры. Это подстегнуло его старание и внимательность, но ему по-прежнему было трудно потягаться с ним в карты. Мальчишка совершенно не умел блефовать без помощи своего дохлого приятеля. Покрутив предложенную одежду в руках ещё раз, он страдальчески простонал и начал переодеваться. Традиционная роба сборщиков урожая шла ему к лицу. Обувшись в высокие тэнгу-гэта, Боруто неустойчиво пошатнулся и удручённо поглядел на него. — Я ж как придурок выгляжу, да? Ишшики довольно улыбнулся, вспомнив об ещё одной забавной детали. На столе появилась полупрозрачная вуаль. — Надень это. Тот протестующе воскликнул: — Нет! Я не хочу! — Правила одинаковые для всех. Ты проиграл, а значит, должен выполнить моё желание… — он встал и сам накинул на него вуаль. Мальчишка покраснел и обиженно надул губы. — Вытяни руки прямо. Я покрашу тебе ногти. В голубых глазах отразился подлинный ужас. — Ни за что! — Боруто, — с нажимом произнёс он. — Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — Лучше сломай мне руки… — Хватит капризничать! — он схватил его за запястья и потянул к столу. — Не вздумай дёрнуться, или я выпорю тебя за непослушание. Угроза подействовала, хоть он и не собирался впредь повторять эту эффективную практику воспитания. Хватило и прошлого раза, чтобы понять, что расшатанные нервы мальчишки пойдут на пользу только Момошики. Боруто неподвижно замер, смотря, как аккуратно он наносил лак на его ногти. — А почему чёрный, сенсей? Он не ответил на глупый вопрос, переключившись на вторую руку. — Есть же и другие цвета, — не унимался мальчишка. — Но почему чёрный? — Ты бы предпочёл розовый? — Может, и предпочёл, если бы ты у меня спросил. Так почему чёрный? Настырный паршивец! — Это эстетично. Большинство Ооцуцуки предпочитают этот цвет. — Чё?! Это, по-вашему «эстетично»?! Ну вы и фрики! Его рука дрогнула от злости, и он промазал, испачкав палец. Боруто ойкнул и невинно взглянул на него. — Да не спеши ты так, сенсей. Терпеливо выдохнув, он стёр размазанный лак и закончил с последним ногтем. Неблагодарный мальчишка уставился на результат его трудов с нескрываемым отвращением, но промолчал. Лак моментально высох и, убедившись в идеальности своей работы, Ишшики отпустил его ладони. — Отлично. А теперь пройдись. Боруто зажато ссутулился и неуклюже поковылял вокруг стола. Высокая обувь прибавила ему роста, а белые одежды придали благородный вид. Ему нравилось то, что он видел. Мальчишка стал больше похож на Ооцуцуки, чем на оборванца, донашивающего тряпки за его никудышным сыном. — Я с этой дурацкой фатой чувствую себя невестой на выданье, — пожаловался он. — Можно я сниму хотя бы её? — Нельзя, — усмехнулся Ишшики. — И ты похож не на невесту, а на своего хозяина. Вот. Сам посмотри. Он извлёк перед ним зеркало в полный рост. Вглядевшись в своё отражение, Боруто вдруг резко побледнел. Его глаза метнулись вбок, и он догадался, что Момошики не смог смолчать. — Заткнись! — по щекам Боруто потекли слёзы. — Я не допущу твоего возрождения, урод! Всё же долгая изоляция от людей и родного дома влияла на сына Хокаге не лучшим образом. В последнее время его стойкая психика заметно ослабла. И частично виноват в этом он. — Послушай, Боруто… Ишшики раздражённо вздохнул и поднялся, но не успел отвлечь его. Закатив глаза, мальчишка потерял сознание, и на его руках оказался вовсе не он. — Благодарю за заботу, дорогуша, — оскалился Момошики, и он мысленно чертыхнулся на свои рефлексы. — И за это великолепное сравнение. Боруто просто раздавлен твоими словами. Он отпихнул его от себя, но тот ничуть не смутился и шагнул обратно к зеркалу. Погладив выросший рог и покрутившись перед зеркалом, он до безобразия счастливо заулыбался. — А он очень идёт мне, правда, Ишшики-кун? — Верни мальчишке контроль. — Да кто ж его держит-то? — притворно удивился тот. — Поверь, он и сам не хочет возвращаться в эту кошмарную реальность. И я не могу осуждать его за это. Мальчику тяжело находиться рядом с тобой, извращенец. — Что ты несёшь? — Ой, вот не надо делать такое лицо! Я видел, как у тебя загорелись зенки, когда он переоделся. Что, только возраст и сдерживает, а, мудила? — Не проецируй на меня свою грязь. Из нас двоих только ты любитель позариться на юнцов и уводить чужих девиц. — Ха-ха! Погоди-ка!.. — лыбящийся гадёныш всплеснул руками. — Так вон оно что! Да ты и впрямь возомнил себя приёмным папочкой лисьего отродья! — его покоробило от этих слов, и улыбка Момошики стала ещё ехиднее. — Вот только Боруто и не посмотрит в твою сторону, когда на горизонте появится Хокаге. Не обманывай себя, Ишшики-кун. Он заигрывает с тобой в эту пародию на семью исключительно от безысходности, а не от того, какой ты любезный индюк. Мерзавец увернулся от всех точно нацеленных штырей и показал ему язык. Ему захотелось придушить его, но он взял себя в руки. Уйти и провести остаток вечера в покое — вот лучшее, на что он может потратить время. — Оставляю это тебе, — он кивнул в сторону зеркала. — Занимайся самолюбованием хоть до самого утра, Момо-чан. — Эй, чего это ты удумал бросать нас? — в отличие от Боруто, Момошики держал прямую гордую осанку и нахально перегородил ему дорогу. — Я хочу провести время с моим дорогим другом детства. Не лишай меня этого удовольствия. — Мы не были друзьями и никогда ими не станем. — А мальчик-то прав: ты скучный зануда! — Чего ты добиваешься? Говори прямо, — он уже пожалел о своей импульсивной затее. Стоило, как обычно, выдать мальчишке щелбан. Разговоры о всяческих пустяках с ним были намного приятнее, чем общество заклятого соперника. — Сыграй мне на чём-нибудь. Я хочу танцевать. Странная просьба совсем не удивила его. — А не рановато ли ты празднуешь свою победу? Тот мерзко захихикал, и Ишшики сдался. Подкинув дров в ослабший костёр, он вернулся за стол и достал любимую игрушку Дельты. Когда громкая музыка, орущая на всё убежище, до ужаса надоела ему, он высказал своё недовольство при Кодо. Тот сразу понял намёк и выкрал бесячее устройство, но у него не поднялась рука выбросить эту вещь. Его забавляло то, как рыжий мальчишка заверял взбешённую Дельту, что подарочек Амадо разбил Каваки. Момошики озадаченно нахмурился, разглядывая магнитофон. — Что это такое? — Человеческий прибор для воспроизведения музыки. Ковыряйся в нём сам. Недовольно скривившись, тот стал тыкать во все кнопки подряд и, быстро разобравшись с принципом работы, бросил на него злой взгляд. — Эти дикие звуки, по-твоему, музыка?! — Поищи встроенный альбом. Амадо предпочитал более… классическую музыку. После пролистываний пары десятков альбомов с засранца сошла спесь и его приподнятое настроение улетучилось. Ишшики удовлетворённо улыбнулся, ожидая, когда тот психанёт и раскурочит магнитофон, но любимые техно-миксы Дельты сменились на мелодию вальса. Момошики застыл на несколько секунд, прислушиваясь к вступлению, а затем, увеличив громкость, закружился в танце с самим собой и вуалью в руках. Наблюдая за ним, он ощущал растущее отторжение. Плавные, нарочито изящные движения и чужая мимика искажали облик Боруто, делая его взрослее и порочнее. Момошики с непринуждённой лёгкостью уничтожал индивидуальность своего сосуда. Впрочем, он делал с Джигеном то же самое… Он перестал следить за чужим весельем и погрузился в чтение раздела с медитативными мантрами. Оказалось, что монотонное повторение бессмысленных фраз расслабляет и сбрасывает нервное напряжение не хуже, чем бокал вина. Музыка переключилась в очередной раз, и Момошики приблизился к нему. — Потанцуй со мной, Ишшики-кун. Что ж. Это танго и вправду следует танцевать в паре. Он встал со скамьи, принимая приглашение, и столкнулся с восторженно сверкнувшим взглядом. Ни капли не стесняясь, Момошики протянул к нему руки и повёл за собой. К чести его соперника, ему пришлось приложить усилия, чтобы перехватить инициативу. В теле мальчишки тот не имел преимущества в росте и комплекции, но его ненормальная раззадоренная энергетика с лихвой компенсировала эти недостатки. Момошики смотрел на него с таким подавляющим превосходством, словно уже финишировал в гонке за божественностью. С кошачьей грацией он извивался в его руках, каким-то непонятным образом умудряясь при этом удерживать вуаль на голове. — Убавь свой разврат. Ты выглядишь нелепо в этом теле. — Какой же ты невыносимый ханжа! — его глаз заискрился весельем. — Неудивительно, что, прибыв на Землю, она предпочла тебе человека. — Придумай что пооригинальнее. Мне надоело выслушивать твоё «ценное» мнение об этом. Он вскрикнул от неожиданной боли. Засранец специально отдавил ему пальцы на ноге. — Упс! Дичайше извиняюсь, — без малейшего раскаяния заявил он. — Я засмотрелся на твой очаровательный рог. Такой большой и красивый… — Хватит! — грубо отшвырнув его от себя, Ишшики отступил назад. — Я больше не собираюсь развлекать тебя. Поправив сбившуюся вуаль, тот ядовито улыбнулся: — Запомни этот день, Ишшики-кун. Я подарил тебе последний танец в твоей никчёмной жизни. В груди что-то болезненно сжалось, и он осознал жестокую истину, которая всё это время была открыта перед ним, как на ладони: Момошики уже увидел его судьбу.