Остров невезения

       Прознав о местонахождении убежища, мальчишка стал периодически таскаться к нему на порог, маяча своей чакрой, словно луч восходящего солнца. Поначалу его беспокоила утрата контроля над собственным временем, но между постоянно возвращающимся страхом смерти и обществом капризного ребёнка он выбирал меньшее зло. Открыв дверь, он увидел его недовольное лицо. — Чего ты так долго? Прятал бутылки от вина? Ему когда-нибудь надоест попрекать его? Лишь однажды наткнувшись на забытую им бутылку в пещере, мальчишка задался единственной целью — «избавить его от пагубной зависимости». Аргумент, что это всего-то приобретённая на Земле привычка, ничем не отличающаяся от употребления кофе, не сработал и ещё хуже взвинтил его паранойю. — Я не ждал тебя так рано. Доброе утро, паршивец. Тот фыркнул и с наглой уверенностью шагнул внутрь. Опять принёс с собой чёртовы цветы. Он не успевал избавляться от навязчивых букетов. Мальчишка упорно пытался «украсить» его убежище, испортив минималистичный дизайн своей деревенщиной. Ещё и притащил что-то в корзине… Заметив его взгляд, Боруто улыбнулся: — Я к тебе с гостинцами пришёл. Всё утро собирал. Только попробуй не съесть. — Это что, угроза? — хмыкнул он. — Закормишь меня кислыми яблоками до изжоги? — Да не были они кислые! Просто немного не спелые. И вообще, я не яблоки собирал, усёк?! Журнальный столик пришлось заменить на обеденный стол. Боруто потребовал от него «праздничную» скатерть и скривился, увидев обычную белую. — Нет у меня другой скатерти. Скажи спасибо и за такую. — Ну спасибо! А теперь достань мне вазу и тарелки покрасивее. — У тебя какое-то особенное настроение или ты хочешь выбесить меня с самого утра? Поставив вазу с полевыми цветами на середину стола, Боруто ответил странным голосом: — Настроение… ну, типа того. Я вроде как на несколько дней сбился со счёта. Тупо забывал отмечать. А так… — Ишшики открыл корзину с принесёнными «гостинцами». Внутри оказались лесные ягоды. — Где-то на днях у меня должен быть день рождения. Ну, знаешь… по нормальному времени. — И ты решил отметить его со мной, потому что тебе больше не с кем разделить эту радость? Он вновь испытал сомнительное удовольствие от того, что Момошики так не смог втереться к мальчишке в доверие. — И чё, это, по-твоему, плохо? А когда у тебя день рождения? — У Ооцуцуки не принято отмечать дни рождения. — Вот видишь! У нас совсем мало поводов для праздника. Навалив по тарелкам горки земляники и черники, Боруто спросил: — А молоко у тебя есть? Так будет вкуснее. Он извлёк полный сосуд с молоком, прихватив заодно песочное печенье. И помог ему с «сервировкой» стола, разлив молоко по стаканам. Подняв свой стакан вверх, мальчишка нервно хохотнул: — Ну, это… с теоретическим четырнадцатилетием двенадцатилетнего меня! Ишшики усмехнулся и стукнулся с ним стаканом. Таких нелепых и детских посиделок за всю долгую жизнь у него ещё не было. Каваки всегда смотрел на них диким зверем, когда они всем внутренним кругом отмечали его дни рождения. Глупый сын ненавидящим взглядом сверлил любой алкоголь на столе, наполняя свою пустоту болью и гневом. За вкусный и ненавязчивый завтрак хотелось как-то отблагодарить. Он достал для мальчишки стаканчик с двойной порцией мороженого. — Мой подарок тебе. — Ух ты! Спасибо большое, Ишшики-сенсей! Боруто смущённо покраснел, а потом и вовсе вытер невольные слёзы. И Ишшики понял, что он и не ждал от него никакого подарка. Смешав с мороженым оставшиеся ягоды, Боруто счастливо заулыбался и начал жизнерадостно трещать о том, как справляли дни рождения его многочисленные друзья. Внимательно слушая его бестолковый трёп, он понемногу растворял свою тревогу от неумолимо приближающегося рока.

***

В один из особенно жарких дней они взаимно согласились даже не начинать тренировку. Но вместо того, чтобы, как обычно, пойти и провести время на чьей-то территории, Ишшики изменил сложившийся порядок. Прямо на тренировочной поляне он взгромоздил изящную кованую летнюю беседку, смотрящуюся гостьей из прошлого века. Такие причудливые по форме сооружения ему доводилось видеть только в зарубежном историческом кино. Тогда они до позднего вечера прозанимались ленивым чтением различных книг. А сегодня Ооцуцуки пригласил его сюда после неплотного ужина и вечерней партии в дурака. Он почему-то не спросил зачем, и всю дорогу молча глазел на ночное звёздное небо. Неизменная Луна портила весь вид, делая небосвод фальшивым и ненастоящим. Ишшики внезапно сменил свой прикид на классический костюм и, обернувшись, впихнул ему в руки сложенную стопку одежды. — Переоденься. Рассмотрев костюм, будто изъятый прямиком из ужастиков про вампиров, Боруто вздохнул и снял с себя футболку и шорты Каваки. — Ишшики-сенсей, а в честь чего эта костюмированная вечеринка? — Не вечеринка, а чаепитие. — А-а. Так в честь чего? — Просто так. Пока он переодевался, пришелец накрыл на стол. Заварочный чайник окружили тарелки со сладостями и фруктами, а также пара вычурных золотых подсвечников. Боруто оставил при себе восторженный вздох. Недавно он просёк, что чем менее бурной была его реакция, тем больше Ооцуцуки старался произвести на него впечатление. На столе появился красивый бисквитный торт, и Боруто воскликнул: — И ты тут мне заливаешь, что это всё без повода?! — Если тебе это так важно знать, то я хочу попить чаю за все свои неотмеченные дни рождения… — Ишшики странно усмехнулся. — Хотя бы за последнюю тысячу лет. — А ты неплохо сохранился для такого древнего пня. Он влепил ему лёгкий подзатыльник, и Боруто прыснул от смеха. — Я даже не буду спрашивать, что за муха тебя укусила, сенсей. Ооцуцуки напустил на себя гордую надменность, и в сочетании с костюмом это делало его похожим на важного чиновника на официальном мероприятии. Подобные типы частенько пользовались услугами шиноби по сопровождению и охране. Момошики облокотился об стол и ехидно протянул: — Похоже, Ишшики-кун решил устроить себе поминки, пока ещё может. Никто не будет горевать по нему, кроме него самого. Боруто грубо ответил ему: — Ты и этого не успел сделать, урод. Ишшики так манерно налил ему чаю, что он ощутил себя как на светском приёме. От неловкости он потянулся к столовому ножу, чтобы разрезать торт, но мужчина отстранил его руку. — Я сам. Будь моим гостем, Боруто. Расставив тарелки с десертом, Ишшики поднял чашку с горячим чаем и произнёс своеобразный тост: — За все уничтоженные миры, отдавшие мне себя без остатка. И пусть Земля, наконец, окажется в их числе. Теперь ему стало ещё дискомфортнее. Обычно он чувствовал себя раскованно в компании пришельца, привыкнув к его дурному характеру. Но масштаб пропасти между ними был до боли очевиден. Бессмертие и сила настолько извратили восприятие реальности у Ооцуцуки, что и на грани смерти тот не мог думать ни о чём другом. Вскоре Ишшики заметил его испортившееся настроение. — Что не так? Тебе чего-то не хватает? Он вполне мог бы сослаться на Момошики или пропавший аппетит, но свербящая сердце тревога вынуждала его добиться страшной правды. — Послушай, мистер… — он не смог назвать его «сенсеем», ведь это сперва шуточное обращение сейчас вывернуло бы ему душу наизнанку. — А что ты сделаешь, как только мы вернёмся туда? Если мы вернёмся в ту Коноху? — он без утайки смотрел в его потемневшие глаза. — Что, если ты не успеешь отыскать Каваки? Рискнёшь ли ты оставить карму на первом встречном? Или убьёшь каждого на своём пути? Ооцуцуки прикрыл глаза и, оперевшись подбородком на сжатый кулак, криво оскалился: — А что говорит тебе твоя вера? — Что ты — враг Конохи, а значит, и мой враг, — Момошики оживился, предвкушая их ссору. — И я обязан остановить тебя во что бы то ни стало, усёк? — Вот и умница, — Ишшики хмыкнул и деловито подлил себе чаю, словно и не рассердился вовсе. Сгустившаяся в самом воздухе тяжёлая злая чакра перестала давить на него. — Порой здесь, на острове, я предавался бессмысленным фантазиям, представляя себе, что могло быть, если бы ты, юный шиноби, позволил себе измениться, — Боруто непонимающе нахмурился, и Ооцуцуки подложил ему ещё один кусок торта возле несъеденного первого. — Если ты добровольно примешь наследие Момошики, то это откроет тебе путь к достижению божественности, однако… Выслушивать старую присказку не хотелось, но он не перебивал его, приступив к десерту. — Ты из той редкой породы людей, что никогда не поставят собственное благо над благом прочих, — Ишшики улыбнулся уголком рта. — И эта самоотверженная глупость отчего-то подкупает меня в тебе. — Ты чё, пытаешься пошутить надо мной? — просипел он сквозь слёзы, чуть не подавившись от неожиданного «комплимента». — Я всего лишь пытаюсь выразить то, как искренне уважаю твоё упрямство. Какими бы глупыми они не были, но предай ты собственные идеалы, и я разочаруюсь в тебе, Боруто Узумаки. — Вау!.. Умеешь же ты замотивировать! — его едва не разобрал нервный смех. — Я тебя обожаю за это, вот честно! Ооцуцуки насмешливо сощурил глаза. — Но возвращаясь к твоему главному вопросу. Если мы вернёмся к исходной точке, — Боруто замер, чувствуя участившийся стук сердца. — И я пойму, что положение уже никак не исправить… — его голос понизился до вкрадчивого шёпота. — То я уничтожу всё, до чего успею дотянуться, мальчик. — Пустые угрозы, — скривился Момошики. — Я знаю, что твоя драгоценная Коноха до поры до времени останется цела. Ожидать иного было наивно и глупо, но Боруто всё равно расстроился от его слов. Ничто не могло изменить чёрное сердце Ооцуцуки. Он и не пытался переубедить его, но… почему ему так больно от осознания своей абсолютной беспомощности?.. Ишшики пересел ближе и вытер ему лицо платком, как плаксивому ребёнку. Мог бы и не утруждаться из-за пары слезинок. — Возможно, однажды ты поймёшь, что в привязанностях нет никакого смысла. Что они все тянут тебя к земле и в конце концов обратят в прах. Такова реальность, которую наш клан осознал очень давно. — Ты не прав, — обняв смертельного врага, Боруто почувствовал себя лучше, ведь тот не оттолкнул его. — Я надеюсь, что однажды ты поймёшь это, сенсей. — Глупости… — шёпотом отозвался Ооцуцуки и, отмерев, зарылся рукой в его волосы. Чай совсем остыл, когда они вернулись к нему. А на следующий день наступила зима.