Noir Judgement

В мире магии все было по-особенному непредсказуемо. Скажем, если поставить мага особого уровня против такого же по силе проклятия – как заключить наверняка, кто из них победит?  Дело способностей, случая и личной удачи – вот и ответ.  Пусть шаман особого ранга сотню раз будет сильным, будет иметь за собой мертвые следы изгнанных проклятий и даже убитых людей – но попадись единожды крайне противная вражеская техника, и звезда падет, как все те, кто неудачно подворачивался под рубящую руку ранее.  Юта был как раз таким примером – даже его стальные излечивающие способности не спасали от избытка токсинов в груди, что увеличивались в геометрической прогрессии с каждым хилым вдохом. Парень концентрировал расплывчатый взгляд на пошатывающемся заклинателе, который отдалялся от него, приближался к цели – а сам припоминал убеждение, что противника сложнее Годжо не существует и не будет существовать; и не страшнó никакое проклятие, если он смог убежать от сильнейшего мага в истории, еще и сумев прихватить с собой Тоге. Инумаки и правда перестал чувствовать землю под подошвами, либо же чувствовал ее невыносимо сильно, болючими вспышками. В голове кружило, и если бы он закрыл глаза, то тотчас повалился вбок. Одномоментно юноша переступает крайне опасную черту – о которой, конечно, невозможно было знать заранее: проклятая кукла рисует отточенное движение белыми шарнирными руками.  Тоге начал отступать со всей скоростью, что только мог вложить в слабеющие мышцы, но влетел торсом в здоровый заводской механизм – шаман уже оказался внутри вражеской территории.  Металлический поршень открутки очень некстати впечатался в солнечное сплетение тяжелым штыком, что спровоцировало рефлекторный вздох. Внутри этой территории, представляющей собой искаженную форму химического завода, ядовитый газ был более концентрированным и жгучим – Инумаки валится на колени, заходясь хрипящим кашлем и выплевывая на грязный пол сгустки крови.  Дыхание в таком случае задерживать было очень трудно: вдохнуть хотелось как никогда сильно.  Проклятие не нападало; только наблюдало издалека безжизненными глазами, нарисованными черной тушью, за агонией заклинателя.  Клан Инумаки никогда не использовал быстрое «умри» – так уж было заведено, по понятным причинам по отношению к людям, а по отношению к проклятиям – неумело брошенное слово могло рассеяться и не дойти до адресата, а то и того хуже: подействовать на союзника или самого владельца проклятой речи.  Но у юноши сейчас совсем не было иного выхода. Он хватается пальцами за острый край заводской машины, чтобы встать – мучительно напрягается каждая мышца, ноги не чувствуются вовсе; все тело будто состояло из стекловаты – проминающейся и колючей. В глазах темнело, а мозг отказывался работать – рука только благодаря великолепной мышечной памяти расстегивает ворот, и Тоге снова фатально глотает отравленный воздух.  На этот раз организм не выдерживает – голосовые связки надрываются, выдавая вместо четкого слова нечто нераспознаваемое и сдавленное.  Кашель теперь сопровождается чем-то рвотным, и в ладони среди липких всплесков крови падает алый кусочек.  Только не это.  Он только что… Выплюнул часть легкого? Впрочем, как он упал в ладони, так же легко падает на пол, как падает и сам Инумаки, не способный больше противостоять ядовитым веществам.  Безумно хотелось уснуть.  — Ты такой уставший, милый, — привычная тяжесть его одеяла, подтянутого каким-то человеком, ложится на плечи. И этот ласковый голос – голос Юты, который давно учился с ним в техникуме – приятнейший и очень талантливый молодой человек, с кем они встречались уже более года. — Ты хорошо потрудился сегодня. Засыпай скорее, отдыхай.  Противиться настолько нежному обращению и следующему за ним поцелую в висок Тоге не был в силах.  Правда, все же разлепляет глаза через несколько минут – Юта покидает их постель и начинает чем-то шуметь.  — Куда ты собираешься? Тоге не узнает свой голос – такой хриплый и безжизненный.  — На задание, помнишь? Не волнуйся, я вернусь совсем скоро. Принесу тебе чего-нибудь вкусненького, — улыбается.  Оккоцу всегда был очень неуклюжим и шумным, как бы ни старался не тревожить драгоценный сон своего молодого человека. У него постоянно что-то норовило выскользнуть из рук, но в этот раз почему-то раздавался особенно невыносимый, назойливый стук.  В реальном мире Инумаки вспышкой подрывается из лужи собственной крови, смешанной с мутноватой слюной в тот момент, когда что-то падает и разбивается – молись, Юта, чтобы это не была любимая дедушкина ваза.  Лавандовые глаза распахиваются и фиксируются на том, как сквозь темные осколки в территорию влетает обезумевший парень.  Точно зараженный бешенством – глаза с абнормально узкими зрачками, вены, выступающие на белых руках и лбу, абсолютно невменяемое выражение лица. Он кричит что-то нечленораздельное, и даже Инумаки в предсмертном состоянии хочет поежиться от страха. Повторно отлепить щеку от пола, тем не менее, все еще очень трудно: ему остается статично наблюдать из-за полузакрытых глаз, как лезвие чужой катаны пробивает лицо куклы со сверхчеловеческой скоростью.  Разносится треск, от громкости которого хочет взорваться голова.  Сотня фарфоровых осколков летит в до предела напряженные руки, сжимающие катану, скользят по коже и кусают чем-то едким; чертов манекен наконец падает плашмя, но не исчезает.  Молодой человек был ужасно разъярен. Он наносил проклятию удары один за другим, с такой силой, словно хотел измельчить то в порошок, пользуясь катаной, как ступкой.  И выглядел не лучше взбешенного дикого животного, который продолжал рвать свою жертву даже после того, как она испустила последний вздох.  Удар. Еще.  Яростные рычания, мешающиеся с криками.  В таком состоянии парень точно не мог проконтролировать свой предел: чем больше он двигался, тем больше вдыхал отравленное, не допуская энергетического дисбаланса в клетках, но и не щадя при этом альвеолы.  — Умри, — в последний раз кричит Инумаки в сторону куклы, и так не хочется, чтобы проклятие рассеялось на парня, упавшего поодаль. Лоб снова стукается о пол, и теперь задача подняться уж точно не являлась выполнимой.  Ладони Юты коснулась фиолетовая кровь вперемешку с твердой белой крошкой, что медленно растворялась, подобно порошку.  Кажется, что кто-то открыл окно. Тоге вдохнул полной грудью – все внутри орало кислотной болью, но с глаз вдруг капнули слезы облегчения. Улыбка медленно и неудержимо растекается по лицу.  — Тоге, просыпайся, солнышко, — аккуратно шепчет молодой человек, нежно заключая в объятия, — я дома. Пойдем завтракать? Тело, разнеженное сном, так неловко и неумело двигается, но сцепить руки за чужой спиной оказывается удивительно просто.  — Тоге, слышишь меня? Заклинатель чувствует что-то мокрое под нижней челюстью – кажется, два пальца. Зачем Юта это делает? Оккоцу, крепко держа тело юноши в руках, выдыхает, когда чувствует под подушечками пульс. Обратная техника делала свое дело, а Юта очень чутко следил за его сердцебиением: оно постепенно становилось более равномерным и активным. Еще минута – и он бы точно опоздал.  Наконец, лавандовые глаза медленно открываются: над ним склонился Юта, выполняя лечение – прямо как и тогда. Такой сосредоточенный и увлеченный, хотя сам был сильно травмирован и дышал через раз.  — Юта.  — Да. Мы справились, напарник, — молодой человек улыбается, вытирая остатки крови проклятия с щеки и протягивая раскрытую ладонь. Видимо, для того, чтобы дать «пять», но в Инумаки еще не было столько сил.  Заклинатель вытягивает руку в ответ и сжимает чужую, сплетая пальцы.  Даже улыбается. Несильно, но очень искренне.  Непонятно только, от чего именно: то ли из-за хорошего предсмертного видения, то ли потому что понял, что с проклятием особого уровня покончено.  … Теперь было даже как-то странно дышать чистым холодным воздухом, который не распирал грудину изнутри. Еще более странным было прогуливаться по набережной, на которой Тоге все же очень хотел оказаться – еще и с какими-то сладостями наперевес.  Спасибо съехавшему Оккоцу, что перед этим пустил в душевую – ибо разгуливать, будучи облаченным с ног до головы в высохшую слюну с кровью, было бы как-то… Ну… Странно. Мягко говоря.  А сейчас, несмотря на то, что оба юноши пару часов назад были при смерти, Юта, не смолкая, болтал о какой-то фигне. Радостный, как щенок, повидавший хозяина. Приделать бы ему черный хвост, под цвет шевелюры – точно бы начал вилять им.  Он нес в руках небольшую упаковку данго, что купил в лавочке неподалеку. Ну, классика – даже Инумаки, нечасто бывая на пляжах, знал об этом явлении – рядом с морем часто стояли торговые лавки, продающие мороженое, холодные напитки или какой-нибудь стритфуд.  — Мы начали с самого сложного, — глядя в телефон, кивает Юта, — В этом районе остальное – мелочь ниже второго. Ну, разве что, два проклятия первого ранга, раскиданные по окраинам – думаю, это не страшно.  — Лосось.  — На, возьми на память! Это мне с коробкой данго вручили.  Брелок, состоящий из голубых с зелеными бусинок и звездочек, с симпатичным мультяшным дельфином, который парень до этого крутил на пальце, полетел в Инумаки. Тот рефлекторно пригнулся, словно в него летел кусок камня, а не безобидная побрякушка – и последняя улетела под стоящую поодаль машину.  — Да блин, Тоге! Юта всучивает коробку сладостей юноше и уходит к машине под непонимающие взгляды из-за этой же белой коробки, перепачканной тягучим сахарным сиропом.  Оккоцу комично шарится рукой по асфальту, скрытого от глаз пузом автомобиля, в поисках брелока.  — Проклятье! Где он?.. Потом распрямляется; его правое предплечье терпит какую-то метаморфозу, которую Тоге не видел раньше.  Юта спокойно поднимает легковушку одной рукой. Вместе к распахнутым глазам заклинателя добавляется простреливающая молния в голове – твою мать, он что, всегда так умел? Что это за аномальная силища? — Нашел! Парень подбирает безделушку, улыбается и возвращает машину обратно на парковочное место.  — Держи! — и вкладывает дельфинчика в ладонь юноши, которая была раскрыта так же, как и его рот от изумления. Правда, этого не было видно из-за высокого ворота.  … Шум воды, солоноватый воздух, который приятно холодил только-только восстановленные легкие, и сладкий вкус данго на языке очищали голову от посторонних шумов. Даже Оккоцу наконец притих и просто любовался спокойным прибоем, выбрасывающим в окружение темно-синий цвет, коим было окрашено вечернее небо с небрежной россыпью звезд.   Идеальная атмосфера для легкой учебы.  Юта попросил Тоге показать парочку занятий, которые могли бы укрепить дыхательную систему и развить само дыхание – как раз для таких случаев, как сегодняшняя бойня с уже сгинувшим проклятием.  Так что теперь Инумаки сидел напротив, шумно вдыхая, задерживая дыхание и выдыхая – техника, безумно напоминающее «дыхание по квадрату» – но универсально адаптированная под военных и магов, иначе говоря, усложненная во множество раз.  — А… Погоди, погоди… Оккоцу сбивается с темпа и начинает круг заново, расправляя легкие и изредка закашливаясь. Вся проблема была в том, что обратная техника, проведенная лично на себе, работала не так хорошо, как та, что была применена на других… По неизвестным причинам.  Для зарубцованной ткани легких такая задача, как удерживание огромного количества воздуха, была не из простых.  Но Юта старался, даже слишком. В какой-то момент занятие показалось ему замечательной медитацией – шум волн прекрасно расслаблял что голову, что тело, поэтому он начал дышать идеально в темп даже без пристального наблюдения за заклинателем – слегка туговато, но все же в ритм и правильно, что не могло не радовать.  Его не сбило даже то, что Инумаки сам прекратил выполнять технику и просто глазел на него.  На то, с какой ровной спиной он сидит после значительных травм; на то, насколько спокойным и умиротворенным было его лицо – наверное, Юта выглядит так, когда спит; на то, как плавно поднимается и опускается его грудь, скрытая блестящей тканью белой ветровки.  Черт, он… Так красив.  Выдохнув на полную в последний раз, маг открывает глаза. Сейчас они совершенно ничем не отличаются от цвета океана.  — Ну как?.. По-моему, у меня неплохо получи… Тоге подползает к парню так, чтобы расстояние между ними составляло едва ли десять сантиметров. Его лицо было покрыто мягким, едва заметным румянцем, а глаза от чего-то изумленно блестели.  — Это значит, что я справился? — улыбается Юта и подается вперед, зная, что с первым уроком он совладал на ура.  И этот их поцелуй был похож на только что съеденное данго – нежно-сладкий, аккуратный и скромный. Но то, что кипятило кровь в разы сильнее – это было как никогда искренне и любяще.  Инумаки хорошо владел собственными эмоциями, поэтому нехотя отстраняется, не забыв запечатлеть в памяти радостное лицо мага, и возвращается на место, застенчиво устремляя взгляд на водную гладь и пряча розовые щеки за плотной тканью воротника.  Что же на уме у Юты? Мысли, все-таки, не покидала сцена – с какой неистовой злостью он убивал несчастного духа. Что спровоцировало подобную ярость: неужели один лишь прилив адреналина в предсмертном обмороке?  Или его сорвала с цепи собственная беспомощность, которая выразилась в невозможности защитить Инумаки? Если так подумать, подобное размышление было достаточно эгоистичным и в какой-то мере глупым, но Тоге улыбается такой вероятности – все же, когда тебя рвутся опекать, это довольно приятно.  Так ли злится парень, когда убивает преступников? Заклинатель вздыхает, утыкая взгляд в неразличимый по цвету горизонт: вода и воздух практически слились воедино.  — Кто такая Джун Оккоцу? Как только Тоге задал этот искомый вопрос, сразу же успел пожалеть об этом. Он не смотрел на мага, сидевшего рядом, но кожей почувствовал, как поменялось его настроение, а ещё, скорее всего – как молниеносно исчезла его спокойная улыбка.  — Мама.  Заклинатель трогает ладонью песок, стараясь не устанавливать зрительный контакт.  — У меня получилось подчистить только имя ее единственного сына, но ты очень проницателен, раз так быстро понял, что к чему. К тому же… Я сам был крайне неаккуратен в своих действиях, так что не смог этого скрыть.  — Что с ней случилось? Тоге чувствовал, что ходит по очень тонкому льду: он не знал, спровоцирует ли это мага на гнев или разочарование, но, на всякий случай, был начеку: ведь спрашивая подобное, можно было нарваться на драку, а то и того хуже.  — Самоубийство.  Повисает тишина. Инумаки переводит взгляд на парня, но тот сидел подозрительно смирно. — Ее изнасиловали, когда мне было восемь. В силу возраста я не мог осознать, что произошло на самом деле, но… Я помню много слез, криков, помню больницу. Мама тогда была в ужасных побоях. Я не понимал, что случилось, старался ее поддерживать всякой детской ерундой, ну знаешь?.. «Готовил» еду в пластмассовой посудке и приносил ей, часто звал собирать пазлы и прочее, но вот ее взгляд… Он был ужасно потухшим.  Парень сглатывает, потому что горло ужасно пересыхало, несмотря на влажный воздух.  — Она потеряла ребенка. Ребенка того мудака. Выкидыш, — Юта бросает подвернувшуюся под ладонь ракушку, и та рассекает воду. — В какой-то момент мне показалось, что все наладилось – мама начала оживать, но ее глаза, они… Не менялись, всегда оставались такими же. Мутными. Она вообще была сильной женщиной, но однажды…

— Мама! Смотри, что я нарисовал! Мам?

Юта забегает на кухню, держа в перепачканных восковыми мелками руках лист. Кастрюля с обедом уже закипала, и белая пена била из-под крышки, заливая плиту – пришлось дотянуться до кнопки выключения, еле-еле. 

— Мама! Пойдём вместе порисуем! Ты где?

Мальчик заходит на балкон, сминая в ладони рисунок – его мать никогда не оставляла дверь открытой. Он незамысловато смотрит вниз – на тело, одетое в хорошо знакомое синее платье; неестественно распластавшееся, залитое темно-красной жидкостью. 

— Мама?..

— Она не выдержала.  Парень сжимает зубы и жмурит потемневшие глаза – но тут же переключает напряженное внимание, потому что его кисть попадает в теплые руки – очень ценный сейчас жест поддержки от Тоге.  — Тогда-то у меня и появилась Рика. Я думал, что это воплощение моей матери; теперь я сильно в этом сомневаюсь, однако… Юта, не оборачиваясь, медленно заводит за голову разноцветное угощение, последнее, что оставалось в коробке; и Рика разевает пасть, полную острых, длинных зубов. Инумаки притормаживает, вспоминая, как эти зубы впились ему в брюшную полость, спину и бедро – но проклятие с отточенной аккуратностью откусывает данго, не оставив ни трещинки на деревянной палочке.  — Л..лосось? — Тоге сам не особо понимает, что именно спрашивает; в мыслях было одно: то ли он настолько приторно-заботливый, то ли бесповоротно поехавший в края. А еще вероятнее – Оккоцу сочетал в себе оба этих качества. Зато он отлично разрядил обстановку.  — Так она же у меня девочка, — маг гладит Рику сбоку от пасти, и проклятие начинает довольно урчать и ластиться, словно кошка. — Конечно, Рике не необходимо питаться. Но почему бы не порадовать ее лишний раз, да? Тем более… Нервно улыбается.  Нездорово.  — Она помогает мне мстить.