Грех.

В это время Николай только приехал в Санкт-Петербург. В большой город, где никогда не знаешь, куда приведут серые людные улицы, едва понимаешь, как дойти до нужного места, но пока идёшь, осознаешь, что уже потерялся и чувствуешь себя совершенно нелепо. Порой удачно, порой неудачно и непонятно местные подсказывали, куда идти. Порой смотрели как на полоумного. Но все же первое время Николай восхищался северной столицей: новизной архитектуры, блистающей золотыми куполами церковью, тихой рекой. Не замечал грязи в душах людей, что постоянно просачивалась наружу, отражалась в их словах, повадках, в несчастных усталых лицах, которых никогда не касался луч солнца. Вряд ли это шло в сравнение с родным селом. Там, где небо было яснее, где стройные берёзы дарили спасительную тень в жаркий полдень, где высокая трава щекотала ноги, где можно было скрыться в неизведанном лесу, бродить по нему, в надежде отыскать сладкие ягоды. И простор полей всегда будет больше мил его сердцу, чем столичная роскошь. Он осваивался. Нашёл работу, нашёл тесную комнатку для проживания, запоминал все больше названий улиц и уже почти не терялся. Познакомился с молодой девушкой, что жила в том же доме, она и рассказала ему о местной церкви. О службах и праздниках. Благодаря её рассказам он смог сходить на службу не опасаясь вероятных недоразумений, путаницы или опоздания. Все проходило привычно. Отличался только масштаб церкви и священнослужащие. С одним из них даже случился разговор, о котором блондин потом вспоминал не раз и не два. Уже после службы, когда он собирался уходить, батюшка его окликнул. – Брат мой, куда же вы торопитесь? Я вас здесь раньше не видел, не думаете ли что следовало бы назваться? Юноша остановился. Вместе с тем на долю секунды остановилось его сердце. Его затылок сверлили те же глаза, что не отрывались от него за время молитвы, за время всей службы и даже сейчас. Невыносимо. Неестественно. Но все же развернулся, только из уважения к молодому священнику, только чтобы снова напороться на пугающе безмятежный взгляд. – Николай. Николай Гоголь. – Николай.. – тихо повторил тот. После задумчивого молчания тонкие губы растянулись в сдержанной улыбке, в которой не было ни сострадания, ни доброжелательности, свойственных людям сей должности. – Ступай и да благословит тебя господь. Темно. Уже погруженный в глубокое забытие, он был окружён непроглядной тьмой и тишиной. Не такой сладостной тьмой, что застилает глаза когда собираясь уснуть слипаются ваши свинцовые веки, а тьмой жуткой, поглащающей и давящей на грудь, заставляющей сжиматься изнутри органы. Воздуха не хватало. И вот, кажется, кто-то выплывает из темноты, так далеко, что разглядеть трудно. Но тело Николая само начинает идти навстречу, и вот он уже видит: это тот темноволосый священник, которого он видел сегодня. И он не знает, зачем и почему идёт к нему, и он отчаянно хочет прекратить все это, только вот тело совсем не поддаётся. Только все быстрее и быстрее двигается навстречу, и хочется кричать, а священник только усмехается. И только эта бездушная усмешка остаётся, когда в темноте растворяются силуэты, очертания собственного "я", когда священник становится этой бесконечной темнотой.