Грех.

Этот сон преследовал его уже не первую ночь. Уже не первую ночь он испытывал смутную, ничем не обьяснимую тревогу. Она изматывала, на утро он был слаб и рассеян, целый день проводил лишь с надеждой поспать спокойно хотя бы пару часов. – Мало ли что может присниться, – отвечала Надя, его знакомая, – отказываться от церкви - большой грех. Она была милой девушкой, но до ужаса простенькой и легкомысленной. Ничему она не предавала значения кроме любовных рассказов и стихов в журналах. "Ах, если бы мне такой стих посвятили..." вздыхала Надя, обсуждая новый выпуск "Слова". Частенько делилась журналом с Николаем, у которого теперь едва хватало сил на прочтения очередного произведения или статьи. Буквы перед глазами плыли, веки слипались, стоило ему отвлечься на секунду как тот вовсе забывал что читал. Он продолжал ходить в церковь каждый четверг и каждое воскресенье. Вникал в каждое молитвенное слово, шёпотом повторяя его, проникаясь искренней верностью и любовью к вере. Но не мог не бросить быстрый взгляд на священника, на угольыне ресницы и тёмные омуты глаз, не мог не ощутить зарождающийся внутри страх и ненависть, за все бессонные ночи, за синяки под глазами, за ту острую ядовитую улыбку. Он честно противился этому и запрещал себе поддаваться ненависти. Понимал, что должен на коленях благодарить этого человека за то, что тот приближает его к богу и поддерживает людскую веру. Виновато, стыдливо отводил взгляд когда понимал что его заметили. Но злосчастный трепет перед каждой службой никуда не уходил. Должно было что-то случиться, но что же? Ожидание неизвестности убивало все здравые мысли, обретая над Николаем все большую силу. Все началось как в прошлый раз. Он задержался, не смея отказать священнослужителю в разговоре. В каликофоне, освещаемом лишь несколькими свечами, царил полумрак. В свете луны лица казались мертвенно-бледными, а аметистовые воды глаз - ещё глубже и таинственнее. – Подойдите ко мне, не пугайтесь. Николай сделал шаг навстречу. Второй. В движениях читалась настороженность, напряжение, а во взгляде - недоверие, с коим обычно мышь оглядывает мышеловку. Фёдор взял руку блондина в свою, осторожно, словно опасаясь ненароком сломать. Пальцы скользили по тонкой коже, нащупывая мурашки, медленно переползая к запястью. Он не ошибся - кровь пульсировала по венам с бешеной скоростью, свидетельствуя о животном страхе, что скрывался за недоверием, за повисшим в воздухе напряжённым молчанием. И Фёдору был прекрасно знаком этот страх. С этим страхом встречали грешники вестника скорой смерти, утопая в отчаянии, молились они богу, взывая к вере которую предали. Прискорбное и жалкое зрелище. Но что же до него? Фёдор видел его душу как на ладони: она была чиста и прозрачна, не омрачнена горем иль виной. Но столь же хрупка, сколько фарфор. И удивительней всего казалось то, что перед ним стоит ангел во плоти, а эти разномастные глаза - божья отметка, отнюдь не уродство, как мог выразиться любой другой. – Вы дрожите. Быть может, вы захворали? – Да, я похоже.. Дурно мне, батюшка. – сквозь ком в горле выговорил он, противясь желанию отдернуть руку. Однако не пришлось - священник отпустил, чтобы взять в руки неподалёку стоявшую чашу и подать блондину. – Святая вода? – Верно. Пришлось взять. Не умевши унять дрожь в руках, он поднёс её к сухим губам и начал пить. Пил жадно, словно все это время умирал от жажды, пил пока не осушил всю чашу. И, должно быть, это помогло - дрожь в руках прошла, стало легче дышать. Окружавший мрак ослабил свои оковы. – Благодарю. – Нет необходимости. Помогать людям - мой долг. Николай не знал, что должен думать и чувствовать после этого. Многих ли он вот так поит святой водой? Неужели его сердце болит за каждого такого прихожанина? Быть может, дело не в священнике, а он и вправду болен и потому его посещают неясные тревоги? Пред ним - благодеятель, и от сей мысли спокойствие волной дотронулось до души, смывая все сомнения. Хотелось верить в исцеление, хотелось промолвить что-то ещё, но... – Коли вам полегчало, вы можете отправляться домой. Кивок. Короткое прощание с этим нечитаемым взглядом, не вслух, а мысленно, и вот уже влажный ночной воздух наполняет лёгкие.