Грех.

Только вот тревога не покидала его последующие дни. Она гудела роем пчёл в его голове когда он шёл на работу иль домой, кажется, самым уголком своего зрения он ловил знакомый силуэт в тёмном одеянии, ловил проницательный взгляд аметистовых очей, но стоило обернуться - силуэт растворялся в воздухе, терялся среди серой вереницы прохожих. Она до крови сжимала его сердце по ночам, заставляя раненой птицей биться в грудной клетке. Она шептала ему: "беги, беги, беги". Николай воспроизводил у себя в голове их короткие разговоры с священником, его образ, снова и снова пытаясь убедить себя в том что нет здесь никакой опасности, в том что это лишь с непривычки к месту. И все же он никогда не испытывал столь навязчивый и необъяснимый страх, оттого это чувство казалось чужеродным, словно внедренным в его душу злым бесом. Труднее становилось удерживать внимание на настоящем. Разговаривая с Надей он замечал что не помнит ничего ею сказанного, словно все это время был не здесь, где-то далеко. То же самое он испытывал и на работе. Будучи в церкви, он даже не смотрел на Фёдора и молился лишь о том, чтобы бог подарил ему покой и сон в земной жизни. Чувствовал, как тело наливается свинцом под тяжёлым взглядом священника. Фёдор смотрел изучающе. Он замечал синяки под разномастными глазами, замечал измученный вид. Он знал о том, что поселилось в чистой душе блондина. И был доволен, спокоен как удав. Даже внушая искреннюю веру и надежду людям, он не мог удержаться от соблазна разрушить нечто прекрасное и нетронутое, нечто слишком идеальное чтобы существовать. Разбить вазу из дорогого белого фарфора, будучи не в силах смиренно созерцать. Темная сила выливалась за края сосуда, коим служило тело, и Достоевский не мог ничего поделать со своей истинной природой. Он явился в тесную комнату Николая, под предлогом беспокойства за его самочувствие. Николай, конечно же, открыл и впустил. Слишком усталый и вымотанный, он не сумел противиться мягкому толчку на кровать, не открыл уста для вопроса, осознавая все без слов, на каком-то глубинном уровне. Когда чужие, холодные, сухие губы стали покрывать его шею поцелуями, по телу рассыпались мурашки, его разум затуманило приятное покалывающее чувство, парализующее, заставляющее поддаться происходящему. Когда накрахмаленная рубашка уже осталась в стороне, Николай в оставшемся соображении целомудрия тихо произнёс: – Это неправильно. И в ответ получил лишь лукавую улыбку. Именно с такой улыбкой бесы развращают и губят людские души. И Николай теперь отчётливо видел перед собой истинную, пугающую сущность священника, но просто не мог сопротивляться. Не мог сопротивляться манящему, наполненному сладострастием взгляду двух аметистов. Возможно, даже не хотел. Лишь сумел закрыть ладонью рот, дабы не дать порочным звукам вырваться наружу. Птица в грудной клетке билась в сладостной агонии, билась истекая кровью и предвкушая скорый конец. Ему было хорошо. И впоследствии он ненавидел себя за это. Ненавидел себя за то, что даже не сопротивлялся, что добровольно отдался греху. Трупик птицы медленно разлагался в груди. Николай долго мыл руки, обмывал тело, в нелепой надежде смыть с себя нежные прикосновения и поцелуи, что оставили за собой невидимые ножевые ранения. Он не пошёл на работу. Он не разговаривал со своей доброй знакомой, он не явился на службу. Он лежал на той самой кровати и его пустой взгляд был направлен в потолок. Он видел то как это происходит раз за разом, ощущал касания, ощущал это внутри себя и его тошнило. Сколько времени он пролежал так он не ведал, но в конце концов поднялся, ступил за порог. Выйдя на пустую улицу про себя заметил что сейчас ночь. Белая ночь. "Славно, никто глядишь и не заметит". Вышел на мост. Перекрестился. Последний раз взглянул на тёмные воды реки, пред тем как они брызгами рассыпались под бренным телом, а затем приняли и окутали его. Наполнили собой лёгкие. Быть может, эти самые воды смоют следы той злосчастной, ужасной ночи, что загубила душу юноши. Не будет вины и страданий, не будет больше тревоги, останется лишь грех.