Каштанка и Чиркаш

Костик всегда считал, что весна — это время возрождения. Оживания, восстановления, время, когда дышать нужно полной грудью, когда хочется жить, потому что жизнь только начинается. Впрочем, цвели каштаны, голосили гроздьями сирени, била под дых молодая вишенка под окном, и увядал в этой пышности горюющий по Альберту Костик. Ничто не радовало, сессия навалилась занудным рефератами, бесконечными зачетами и хитрыми экзаменами, преподаватели, которые ещё вчера были просто странными стариками, начали пахнуть нафталином, а приятные во всех отношениях однокурсники, с которыми можно было и под гитару поорать, прогуливая пары, и заявиться на вписку, на которую тебя никто не приглашал, стали будто кривее смотреть. Костик был разбит. С горем вместе, одной волной, накатила и злость, он хоть и не был по натуре вспыльчив, но в депрессии, как оказалось, очутился впервые и так взбесился, что постоянно ходил с мрачным лицом берсерка и цеплял грубостями каждого встречного. Удивительным образом, самым частым пристанищем его огромного рокерского кулака стало лицо Чиркаша, который, как размалеванный детской шаловливой рукой чертик из табакерки, выпрыгивал на Костика из-за каждого угла, противно провоцируя на агрессию. — Каштанка, чё? Сессию завалил? — глумился панк с ехидной усмешкой, тряся уложенным шипами зелёным ирокезом. — Страна лишилась дипломированного говномеса? И Костик бил ему в тыкву, в скупой, поджавшей губы, надежде, что та треснет пополам. — Что такой грустный, Каштанка, хуй сосал невкусный? — смеялся Чиркаш, игриво повисая на перилах в подъезде между этажами. — Хотя погодь, тебя ж кинули… — и с лёгким матерком пересчитывал задницей ступени, когда Костик хватал его исполинской рукой за шиворот неизменной, пропахшей потом джинсовой жилетки, бодро запуская зеленоволосую ракету в полет. … Вечер выдался сонно-прохладным, перед этим почти целый день лил без остановки дождь, а Костик, любовно тешивший свою печаль, восседал на подоконнике в подъезде, смотря с грустью, как капли сбегают по грязному стеклу, смешиваются, скручиваются друг с другом в страстной агонии. Хотелось выпить и завалиться спать, поэтому он подхватил из квартиры косуху, накинув ее на плечи, и поплелся в «К&Б» за крошкой-коньяком и упаковкой нарезки: мать с тётей Валей утренним рейсовым автобусом покатили на дачу, курлыча себе под нос, что «у нас там южнее и после двух никогда дождя не бывает!», оставив Костика наедине со своим горем. «Зато смогу напиться и поплакать в подушку», — решил про себя Костик, уже спланировав вечер брошенки, когда у магазина показались панки, мокрые, мотающие головами и снова голодные. Они тёрлись сиротливо друг к дружке, жались к стене под куцый козырек, но оживились, стоило увидеть широкие плечи, обтянутые кожанкой. Что-то проскрипел Прыщ. Невразумительно поддел его Горилла. Колтун добавил, но Костик уже этого не слышал. Зашёл молча, побродил рядами, без интереса глазея на жёлтые ценники, поставил на кассу бутылочку «Айвазовского» и упаковку акционной «Ароматной», смахивая со лба налипшие мокрые от дождя волосы. Расплатился. Чувствовал, что душу дьяволу продал, да в его картине мира это была не самая худшая сделка, после чего чиркнул гриндарами по порожку и вышел в промозглый вечер, передёрнул плечами, отчего съехала ближе к шее теплая кожаная косуха, звякнув пряжкой. — Чё, Каштанка, любовь уже не греет? — послышался позади зеленоволосый мерзенький голосок. Костика от обиды аж скрутило, до того болезненно и в самый центр его амурной мозоли эта панковская ржавая иголка попала. Он развернулся медленно. Посмотрел мрачно, брови уронив на веки, сморщился весь, думая, что будет хуже — петуха дать в ответе или разрыдаться? А потом вскинул кулак и въехал им Чиркашу прямо в нос, да так, что тот жалобно хрустнул под костяшками, смущённо сваливая куда-то в сторону с башки. Панк задушенно охнул, метнулся руками к лицу, закурлыкали вокруг него ошалевшие от такой дерзости собратья, а Костик развернулся на пятках и поплелся разбитый к дому, сверкнув бутылочкой коньяка из кармана. Даже мысли не закралось, что нос Чиркашу он мог и сломать — так самому было больно в груди от его ядовитых слов, что хоть вешайся. Костик даже для драматической проформы кинул печальный взгляд на хилый, прикрученный на сопли карниз с легкомысленными занавесками, да тот разве что мышь выдержал бы, только вот она умудрилась уже в холодильнике повеситься. Вздохнул. Уселся за кухонный стол, натянув широкими плечами футболку с воинственным Кипеловым, у которого волосы развивались на невидимом ветру и взгляд будто говорил: «Ты не баба, Костик, ты мужик, собери яйца и забей!», да вот только при всех своих рокерских данных (и роста он был приличного, и весу немалого, и лицом вышел больше похожим на Столпы Аргоната) натурой обладал романтичной, впечатлительной и ранимой, поэтому как ни чесались в трусах самые натуральные яйца, страдать Костик перестать не мог. Налил себе стопочку, занюхнул «Ароматной» вприкуску с мамкиным «Вдохновением», покрутил крышечку от коньяка на столе, думая о том, как же так получилось, что Альберт морочил ему голову без малого год, а Костик ничего и не понял. «Жопой думал!» — решил про себя мрачно рокер, хотя отчаянно хотелось закричать: «Сердцем! Сердцем!» Просидел он над своим полным унижения горем до глубокой ночи, уронив черноволосую косматую голову на стол, расплескав по скатерке последние капли убегающего коньяка, разметав истерически огрызки колбасы с конфетами, да захрапел так, что стекло кухонное вздрагивало от каждого вздоха. Во сне Альберт сначала ласкал его упоительно, а потом на пике, когда Костик готов был в оргазменной неге предать все свои принципы, Родину заложить и веру поменять на тантрическую, начинал шептать зло на ухо: «Светке бы моей такое понравилось!» Стоны вырывались из исполинской груди вместе с всхлипами, когда Костик резко распахнул залитые слезами глаза: в дверь настойчиво звонили, а птичья трель (тёть Валя звонки им с мамой купила одинаковые, китайские, чтобы «тайный позывной», хотя в чем тайна, Костик так и не понял) вгрызалась в мозг все сильнее и сильнее. — Да кого, бл… — проворчал спешно Костик, но поднялся на нетвердых ногах, чуть шатаясь и по стеночке ковыляя в коридор. Пьяным его сделал больше не коньяк, а депрессия, и Костик был еще уязвимым со сна, чтобы вспомнить о красных дорожках слез, о взлохмаченых волосах и о необходимости смотреть в глазок прежде, чем открывать, потому лишь дёрнул барашек, щёлкая замком. — Знаешь чё, Каштанка… — начал было стоящий на пороге Чиркаш с отекшими глазами и странной грязной наклейкой на переносице, видимо, несшей в себе высшую цель удержать сломанный нос на нужном месте. — Ты… Ты плакал, что ли? — его голос разом осип, а на лице появилось до того умилительное выражение растерянности, что в другое время Костик бы посмеялся от души, проехавшись по этой теме и вдоль, и поперек, и по носу сломанному еще разок, но сейчас он был достаточно пьян, разочарован и растоптан собственной сонной фантазией, что нашел в себе силы лишь коротко кивнуть, мрачно роняя слипшиеся от слез космы на лицо. Чиркаш застыл, распахнул глаза, удивлённо и тревожно, а потом прошипел сквозь зубы: «Да бля…», шагнул навстречу и обнял, как мог, растягивая старательно тощие руки, чтобы обхватить как можно больше Костика. Тот вздрогнул. Окаменел, а потом чужая холодная ладонь потянулась по плечу, скользнула по шее, теплой и мягкой от домашнего уюта, нырнули узловатые пальцы в черные, крашенные «Гарньером» волосы, и ему и осталось только что уронить обречённо Чиркашу голову на плечо и разразиться громкими, полными отчаяния рыданиями. — Он… Обманул меня… Женатый, блин… Год, год он мне… Он меня… А потом… Женат… Да я же его… Мы же… А рука гладила и гладила, мягко, прохладно, чутко, разбитый нос сопел куда-то в шею, а Чиркаш молчал, из-за чего Костик, осмелевший слегка, обнял в ответ, зарываясь полным слез лицом панку в плечо. — Су-у-ука… — выл он пуще прежнего, хрипло, отрывисто. — Это ж надо так… Я же… Он же… Ка-ка-кая же сука-а-а… Жена-а-а-ат… Пальцы сжали едва волосы на затылке, притянули ближе, одна ладонь доверительно легла на спину меж лопаток, а вторая юркнула по шее к лицу, приподнимая его со своего плеча за подбородок, на котором уже начала проступать рыжая щетина (кого «Гарньером» обмануть хотел, хрен его пойми!) Костик хлюпнул смачно носом, моргнул, пытаясь сфокусироваться на внимательном, слегка затекшем от сломанного нюхача лице, впервые кажется обратив внимание на глаза парня напротив: игривые желтоватые пятнышки, как солнечные зайчики, ныряли в нежный салат весенней травы, удивительно подчёркнутый опавшим к концу тяжёлого дня зелёным ирокезом. Чиркаш молчал, крутил меж губ тот самый мохнатый резиновый шарик, как оказалось, ярко-рыжий, насиловал зубами проколотые губы и словно все не решался на слова. Костик посмотрел в ответ с досадой, ртом скривился, отступая, да вот только острые тонкие пальцы впились почти до боли в голые предплечья, а сам панк с лёгкой паникой подался навстречу, приближая, как мог, свое лицо к лицу рокера. Обожгло дыханием подбородок. Белесые редкие брови сошлись на переносице, глаза посмотрели прямо и строго, а губы прошептали хрипло: — Забей на него… — и поцеловали. Не дерзко, напористо, как тогда под каштаном, а робко, волнующе, прижались ко рту, тронули с немым вопросом мохнатым шариком пирсинга, на что Костян вздохнул и, одурманенный самим собой и ситуацией в целом, разомкнул губы, приглашая панка углубить начатое. Тот приступил незамедлительно и с воодушевлением: вцепился руками во всего Костика сразу и, несмотря на разницу в росте и весе, притиснул к стене, щупая неистово не только пальцами, но и языком. От такой откровенности у Костика голова закружилась: стало жарко и хорошо, правильно, что ли, каждое мимолётное касание было уместным и точным, будто Чиркашу в руки дали гитару со словами: «Забацай Мурку, дорогой!», а он бомбанул «Секс Пистолс», да с такой непринужденностью, будто мусор с утра вынес. Костик застонал. Обмяк, разнежился от всех этих надавливаний, поглаживаний, а потом и вовсе стал задницу навстречу быстрым ласкам отклячивать, как кошак, выгибаясь под чуткими пальцами и губами. Чиркаш сполз поцелуем к шее, оставив на ней сладкий засос, который Костик и не сразу распознал, только лишь когда горящей кожи коснулся влажный язык. Нырнул руками в ворот черной футболки с Кипеловым, растягивая некрасиво его лицо на груди, пока рыщущие пальцы касались едва восставших навстречу ласке сосков. Костик снова затянул на выдохе, подался вперёд бедрами, натыкаясь стояком на тощее звенящее напряжением тело, а Чиркаш посмотрел пронзительно в ответ и выплюнул хрипло: — Кровать где? Костя только простонать что-то невразумительное направляющего характера смог, пока панк путался у него в ногах, перстом рокерским махнул в сторону двери в свою комнату и практически отключился, слетая с тормозов, когда очередной поцелуй снёс его на встречную.