Всё, что я могу — быть

      Здание кризисного центра представляло собой ветхую, с облупившимся блеклым фасадом трёхэтажную постройку, окружённую высокими стройными соснами. Вокруг не было ни души, и только из приоткрытого окна на втором этаже доносились звонкие детские голоса. Из подвальной двери, больше напоминавшей спуск в бомбоубежище, вышел ссутулившийся парень в серой, идеально выглаженной рубашке, и закурил сигарету. Я быстро взглянул в отражение телефона, поправил взъерошенные волосы и направился к нему. — Привет. Может, ты знаешь, где я могу найти Джоан, руководителя центра? У меня с ней назначена встреча. — Доброе утро, — сухо ответил парень и даже не взглянул на меня. — Поднимитесь на третий этаж, поверните налево, потом направо, вы увидите большие белые двери, зайдите в них, и в самом конце коридора вы упрётесь в кабинет 48B, — он потушил сигарету о сколотый край бордюра, выбросил окурок в банку из-под майонеза, залитую водой, и исчез в тёмном коридоре. — Лестница, направо, налево, белые двери, 48B...       Внутри центр был похож на лабиринт без выхода, каждый из поворотов которого вёл к тупику, так что найти кабинет Джоан оказалось задачей не из лёгких. Я поднялся на третий этаж по крутой лестнице и, отдышавшись, пошёл прямо, совсем забыв о том, что говорил мне парень в серой рубашке. Я упёрся в хозяйственное помещение, из которого доносился приятный мятный аромат средств для уборки и, оглянувшись, понял, что заблудился. Никаких навигационных табличек не было видно, а до начала встречи оставалось несколько минут. — Вам что-то подсказать? — из-за моей спины вышла крупная рыжеватая женщина в высоких резиновых перчатках и синем халате по колено. Она достала плотную связку ключей из кармана и посмотрела на меня тёмно-зелёными глазами. — Да. Я ищу кабинет 48B. — Пойдёмте за мной.       Через несколько поворотов мы оказались у нужной двери, и я поблагодарил доброжелательную уборщицу за помощь. Джоан откликнулась после первого стука. — Войдите.       От ослепительной белизны небольшого, но уютного кабинета заболели глаза. Джоан, высокая статная женщина лет сорока с идеальной осанкой и мягкими чертами лица вежливо улыбнулась мне и указала рукой на большое салатовое кресло напротив своего рабочего стола. Я закрыл за собой дверь и осмотрелся, обратив внимание на небольшой круглый аквариум с разноцветными рыбками. — Это тернеции. Они всегда поднимают мне настроение. — Первый раз слышу о таких рыбах. Они очень... яркие. — Именно поэтому я купила их. Яркое всегда притягивает внимание. Джерард, верно? — Да, — я опустился в салатовое кресло. Оно было невероятно мягким и воздушным, в тысячу раз удобнее кровати, на которой я спал. Это место постепенно переставало вызывать во мне отторжение. — Расскажешь что-нибудь о себе?       Я знал, что меня ждёт этот вопрос, но в глубине души надеялся, что наша беседа пойдёт по более неформальному пути. Я почувствовал лёгкое жжение в области гортани и аккуратно помассировал шею. Сердце отчаянно колотилось с бешеной скоростью. — Мне девятнадцать лет, я из Трентона. В прошлом году закончил школу. Работал в магазине музыкальных пластинок, раздавал флаеры... в общем, везде и по-немногу. Сейчас хочу двигаться дальше, — я с облегчением выдохнул, подумав о том, что самая унизительная часть собеседования позади, но Джоан, видимо, этот ответ показался неполным. — Обычно молодые ребята уезжают из Камдена в Трентон, а не наоборот. Чем тебя привлекли наши края? Какое это вообще имеет значение? — Мне захотелось... расширить границы. Замолчи, Джерард. Ну что ты несёшь? Джоан коротко кивнула и посмотрела на мои скрещенные на груди руки. Я вспомнил о том, что это — психологически закрытая поза, поэтому тут же положил руки на колени и кивнул в ответ. — Расскажете о вашем центре? — Мы оказываем помощь детям и подросткам, которые столкнулись с трудной жизненной ситуацией. Тем, кто не чувствует себя в безопасности и имеет психологические проблемы. Суицидальные намерения, расстройства пищевого поведения, алкоголизм и наркомания, склонность к противоправному поведению — всего не перечислить. С этим мы работаем, — Джоан говорила негромко и размеренно, и её голос звучал как убаюкивающая колыбельная из детских телепередач. — На втором этаже у нас временно живут ребята, которые по разным причинам не могут находиться дома. На первом этаже ведут приём психологи, психиатры и работники из опеки, там же находится отдел экстренной психологической помощи, куда необходим сотрудник. Туда звонят дети и подростки примерно со следующими проблемами: невзаимная любовь и первый секс, трудности в школе и в общении со сверстниками, жестокое обращение со стороны родителей, суицидальные мысли. Сотрудник оказывает первичную психологическую помощь и при необходимости советует обратиться в наш центр лично. В критических ситуациях сотрудник обязан вызвать экстренную службу по автоматически определяемому адресу звонка. — Я всегда думал, что эти звонки анонимные. По крайней мере так говорят в сериалах. Джоан мягко улыбнулась. — Так и есть, звонки анонимные. Ребёнок не обязан сообщать вам никакую информацию о себе, а вы не можете передавать содержание разговора никому, кроме правоохранительных органов и коллег из центра в случае необходимости. Никак не отреагировать на заявление ребёнка о планировании самоубийства или желании причинить себе какой-либо вред является оставлением человека в опасности.       Я шумно выдохнул и забарабанил пальцами по коленке. Каждая фраза Джоан всё больше убеждала меня в том, что я ни за что в жизни не справлюсь с такой ответственной и напряжённой работой, но мне очень не хотелось уходить ни с чем. В кабинете повисла долгая пауза. — Это может выглядеть пугающе, учитывая, что у вас нет опыта работы в этой сфере, но на самом деле всё не так страшно. Для новых сотрудников предусмотрена трёхнедельная стажировка и любая помощь на дальнейших этапах. У меня завибрировал телефон. Краем глаза я увидел, что это было сообщение от Бадди. — Подумайте, Джерард. Я знаю, что у вас всё может получиться. Хотите посмотреть на офис? «Позвони после собеседования!!!!!» — Да, конечно.       Мы спустились на первый этаж и вошли в просторный шумный зал, заставленный небольшими столами, за которыми сидели серьёзного вида сотрудники. Их было около двадцати человек, и все они выглядели как мои ровесники или немного старше, за исключением двух взрослых женщин, которые что-то внимательно рассматривали на широком, обклеенном бумагами стенде. В углу, где стоял стол с кофемашиной, бумажными стаканчиками и дешёвым на вид печеньем, я заметил по-прежнему угрюмого парня в серой рубашке, у которого спрашивал дорогу. Он задумчиво смотрел в приоткрытое окно и всё размешивал кофе по десятому кругу. Находиться здесь было неуютно. Моё внимание молниеносно переключалось с одного события на другое, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то, но вокруг царил такой хаос, что сосредоточиться на чём-то одном было невозможно. Светловолосая девушка с ярко накрашенными губами, прислонив телефонную трубку к плечу, нервно перебирала записи в толстой тетради. Высокий худощавый парень что-то эмоционально объяснял своей соседке по рабочему месту. Беспрерывно звонили телефоны, гудела кофемашина, приглушённые сочувствующие голоса сливались в один и превращались в надоедливый шум, от которого хочется зажать уши ладонями. Джоан двинулась вперёд, и я машинально пошёл за ней. — Обычно тут не так шумно, — сказала она, обернувшись, — но перед началом учебного года многие проблемы обостряются. Мы подошли к одному из столов, огороженных приставной тумбочкой. Как и везде, изнутри он был обклеен листками с инструкциями, таблицами и справочными материалами. На столе стоял старенький ноутбук и стационарный телефон, в углу лежала толстая чёрная папка. — Это — основная рабочая зона. Здесь вы принимаете звонки и после регистрируете в рабочем журнале обращения абонентов по шаблону. Адрес, номер телефона, цель обращения. Ничего сложного. Здесь, — Джоан постучала пальцем по чёрной папке, — находится вся информация, которая может вам помочь. Подождите меня, хорошо? Через минуту Джоан вернулась с ещё более недовольным парнем в серой рубашке. Он сделал глоток кофе и вяло протянул мне руку. — Это Кэл, он будет обучать тебя, если ты согласишься работать. Кэл в следующем году заканчивает колледж и будет работать у нас штатным психологом. От его взгляда мне становилось не по себе. Если бы я верил в знаки судьбы, то подумал бы, что это она послала мне Кэла для того, чтобы я понял — мне не следует соглашаться на эту работу. — Приятно познакомиться. Я Джерард. — Ага.       Мы ещё немного поговорили с Джоан, пока шли до ворот, а потом она взглянула на часы и, извинившись, убежала на ежедневную планёрку, о которой совсем забыла. Мы договорились, что я могу прийти в любой из ближайших дней к трём часам дня, чтобы приступить к стажировке. Я проводил взглядом хрупкую фигуру Джоан и с нетерпением закурил сигарету. — Если ты скажешь, что тебе там не понравилось, я сойду с ума, — шутливо сказал Бадди, когда я позвонил ему. — Даже не думай. Если ты сойдёшь с ума, значит, ты не сможешь работать. А если ты не сможешь работать, то что я буду есть? Я не выживу без твоих пирожков. — Может тебе и правда не стоит работать в психологической поддержке, — Бадди заливисто рассмеялся. — Где ты? — У центра. Мне кажется, скоро начнётся дождь. — Тебе не кажется. В Дадлиуже льёт. Я заеду за тобой через пятнадцать минут.       По пути домой мы зашли в полупустое кафе, откуда тянулся приятный аромат жареной картошки. Внутри было тихо, тепло и уютно, в то время как улица утопала в непрекращающемся шумном ливне. Мы заняли угловой столик недалеко от окна. На столе лежало чуть мятое, в жирных отпечатках меню в единственном экземпляре. От ароматной смеси аппетитных запахов заныл желудок, и я вспомнил, что в последний раз ел только вчера днём. Я незаметно засунул руку в карман джинсов и нащупал там две смятые купюры и несколько монет. Бадди поймал мой нервный взгляд и спросил: — Что будешь? — Наверное, ничего. — Перестань, — отмахнулся Бадди и кивнул совсем молодой официантке в белом хлопковом платье. Она приветливо улыбнулась и достала миниатюрный блокнот из нагрудного кармана. — Добрый день. Порцию куриных крылышек, кесадилью с курицей и чеддером и банку колы. Джерард? Честно говоря, есть хотелось ужасно, но я не мог позволить Бадди заплатить за себя. Он прекрасно понимал, в чём было дело и, я уверен, совершенно искренне пытался мне помочь, но я продолжал упрямиться, несмотря на то что моих наличных мне хватит только на новую пачку сигарет. Я настойчиво мотал головой, пока Бадди, пожав плечами, не сказал официантке: — Кофе и сэндвич с яйцом. Спасибо. И что это за вздох? — Ты же знаешь, что мне неудобно. Ты так много мне помогаешь, что у меня возникает такое чувство, что я должен дать тебе что-то взамен. А у меня ничего нет. Официантка принесла напитки и, улыбнувшись, ушла обратно на кухню. Я тут же поднёс к губам чашку с горячим крепким кофе. По телу разлилось приятное тепло. — Помнишь, как в десятом классе ты всю весну заставлял меня пригласить Лиззи на бал? — Конечно. А ты боялся, потому что переживал, что она откажется. — И не только поэтому. Мне не в чем было туда идти, — сказал Бадди и посмотрел в окно, где прозвучал гулкий раскат грома. — Помнишь, что ты сделал? — Я задумчиво пожал плечами. — Ты попросил у мамы деньги на ремонт наушников, а сам купил мне сертификат в магазин мужских костюмов. — Я уже и забыл об этом. — А я помню. И помню ещё очень много вещей, которые ты делал для меня, когда мне было трудно. В этом и есть смысл дружбы, Джерард — быть рядом даже тогда, когда человек делает всё для того, чтобы оттолкнуть тебя. Так что ешь свой сэндвич и рассказывай, о чём вы договорились с Джоан. Мы ещё долго сидели в кафе, пока шумный ливень не сменило тусклое, с трудом пробиравшееся через длинные облака солнце.

***

      Удивительно, но три недели стажировки пролетели совсем незаметно. Первые дни, как это обычно бывает, тянулись бесконечно и состояли из монотонной вдумчивой работы, где нужно было запоминать много информации в кратчайшие сроки, но когда я понял, что у каждого звонка, у каждого ответа на него есть свои принципы и выработанная система, стало легче. Иногда, в самые трудные моменты, когда отчаяние и беспомощность накатывали с новой силой, мне хотелось встать, послать Кэла вместе с его обучением к чёрту и, не сказав Бадди, уехать в Трентон, сбежать в очередной раз, чтобы не изводить себя мыслями о будущем, но каждое утро я заставлял себя встать с кровати, доехать до центра и снова сесть за своё рабочее место, где меня уже ждал сонный Кэл с кружкой кофе. Кэл оказался терпеливым, внимательным и добрым парнем. В первые дни нашей работы мне казалось, что он относится ко мне с пренебрежением, а его ответы звучали цинично и агрессивно, но потом, за очередной сигаретой, он объяснил мне, что очень тяжело переносит совмещение последнего курса колледжа и работы. — Извини, если где-то перегибаю, — сказал Кэл на пятый день моей стажировки, когда мы вышли на перерыв. — Всё это очень выматывает, и я срываюсь на тебе. Я не должен этого делать. — Почему бы тебе не взять перерыв на работе, чтобы спокойно закончить колледж? Мне кажется, Джоан поймёт. — Я не могу, Джерард. Здесь совсем некому будет работать, — он растерянно посмотрел на расстилающееся впереди полузаброшенное футбольное поле, утопавшее в золотистых предзакатных солнечных лучах, а потом добавил, — однажды мне тут очень помогли. Теперь настала моя очередь.       Оказалось, что мать Кэла пропала в Камдене, когда ему было восемь лет. Она воспитывала его одна и никогда не рассказывала Кэлу о том, где его отец. В один из дней она отвела Кэла в школу и пошла на работу в местный мотель, а домой уже не вернулась. Кто-то говорил, что видел её около двух часов ночи недалеко от моста Уолт Уитмен. Никто так и не смог понять, что произошло на самом деле, но её тело до сих пор не было найдено. Кэла временно поместили в центр. Джоан, которая в те годы только начинала работать детским психологом, помогла устроить Кэла в приёмную семью. Так Кэл познакомился с Джоан, с центром и решил, что когда вырастет, тоже будет помогать таким же детям, каким однажды был он.       После того как Кэл рассказал мне эту историю, я стал относиться к нему совсем по-другому. У меня словно открылись глаза — постепенно моё инфантильное отношение к жизни разбивалось о беспощадность жизни тех людей, с которыми мне приходилось сталкиваться на работе каждый день. Я перебирал заполненные карточки звонков, чтобы понять, как правильно это делать, и не мог поверить в то, что ежедневно тысячи детей и подростков сталкиваются с событиями, которые даже взрослые люди переживают с большим трудом. Хлоя, двенадцать лет. Впервые поцарапала запястья ножницами, закрывшись в ванной от пьяной матери. Моника, возраст неизвестен. Парень шантажирует её и грозится разослать всем её обнажённые фото, если Моника не займётся с ним сексом. Дрю, шестнадцать лет. Не может остановиться принимать слабительные после каждого приёма пищи. Его старший брат говорит, что Дрю никогда не сможет похудеть.       И так день за днём. Звонок за звонком, одна выпитая кружка кофе за другой, нервно выкуренная сигарета и впопыхах съеденный в обед сэндвич. К концу второй недели стажировки Кэл посчитал, что я достаточно подготовлен к тому, чтобы самостоятельно принимать звонки. Мне эта идея совсем не понравилась, но Кэл быстро убедил меня в том, что если я не попробую, то так и буду весь день сидеть, перебирая бумажки с должностными инструкциями.       В середине сентября я закончил стажировку, и меня официально зачислили в штаб. В первый рабочий день я чувствовал себя странно — с одной стороны, был рад и даже немного гордился собой, с другой — я всё ещё не мог смириться с той ответственностью, которая с этого дня ложилась на мои плечи. Кэл, хоть и продолжал работать в офисе, появлялся всё реже и чаще всего по ночам, я же работал с полудня и до позднего вечера. Я вдруг поймал себя на мысли, что работать вместе с ним было куда спокойнее.       Первое время мне везло. Мне приходили достаточно распространённые звонки, которые я завершал не более, чем за пятнадцать минут. Это считалось хорошим показателем. День за днём я чувствовал себя увереннее. Мне нравилось ощущать тепло, разливающееся по телу, когда мне удавалось приободрить и поддержать неизвестного собеседника на том конце провода, мне нравилось чувствовать, что я могу быть кому-то полезен. Мои серые, ничем не наполненные будни вдруг обрели какой-то смысл, и я сам не заметил, как с нетерпением начал ждать не наступления выходных, а начала рабочего дня.       В один из тех дождливых октябрьских вечеров, когда один порыв ветра, сметающий увядшую листву, тут же сменяется другим, ещё более сильным и пронизывающим, я сидел в опустевшем офисе, где кроме меня было только четверо сотрудников, и прятал замёрзшие пальцы в рукава чёрной бесформенной толстовки. До конца рабочего дня оставалось сорок минут. Я смотрел в мутное окно и думал о том, как буду добираться домой. Бадди уехал в Трентон на несколько дней на день рождения своей сестры, поэтому подвезти меня было некому.       После каждой смены мы заполняли общий отчёт, в котором нужно было указать количество принятых звонков, среднюю продолжительность разговора и зафиксировать те случаи, в которых ребёнку требовалось постороннее вмешательство экстренных служб. Я принялся заполнять журнал, как вдруг услышал сдавленный шёпот позади себя. Это была Изабель, высокая светловолосая женщина, чем-то отдалённо напоминавшая мою маму. Она помахала мне рукой, а затем кивнула в сторону поднятой трубки, которую она прижала к плечу. — Я переведу на тебя, ладно? Мне нужно бежать. — Без проблем.       Изабель достала маленькое зеркало из кармана сумки и кончиками пальцев поправила чуть смазавшуюся в уголках губ ярко-красную помаду. Она отправила мне воздушный поцелуй и выбежала из офиса, оставив после себя пряный шлейф парфюма. — Телефон доверия, я вас слушаю, — мягко и размеренно сказал я, когда принял звонок, но в ответ ничего не услышал. Это нормально — иногда нам звонили шутники, которые таким способом развлекались, а потом сбрасывали звонок, иногда ребёнку действительно было трудно начать говорить или он вообще не знал, что лучше всего сказать. В такие моменты самое главное — установить доверительный контакт, дать ребёнку понять, что он может чувствовать себя в безопасности, разговаривая с оператором, что его обязательно поддержат и постараются помочь. — Говорите, пожалуйста, — продолжил я. — Что вас беспокоит? Никакой реакции. Я не слышал ни голоса своего собеседника, ни каких-либо звуков на той стороне телефона. Меня оглушала эта давящая гнетущая тишина. Я стал нервничать, кода заметил, что остался в офисе совсем один. Ночная смена должна была прийти только через двадцать минут. — Если вы не можете говорить, подайте какой-нибудь знак. Снова ничего. Мне никто не отвечал, но в то же время звонок не сбрасывали. Я бегло взглянул на определитель адреса. Ройден-стрит. Совсем недалеко отсюда. — Я готов вас выслушать и хочу помочь. Но для этого вам нужно постараться начать говорить.       Мой взгляд нервно бегал с входной двери в ожидании хоть кого-нибудь, кто смог бы мне помочь, на телефон, который продолжал звенеть от тишины. По регламенту я мог положить трубку, но я не хотел этого делать. Что-то мне подсказывало, что это не было детским розыгрышем. — Только не клади трубку. Меня успокаивает твой голос.       Я вздрогнул. Это был не ребёнок, более того, это был уже не подросток. Когда он заговорил, я почувствовал, как невидимые тиски, опоясывающие моё горло, начали сдавливать его ещё сильнее. Это был мужской голос. Тихий, хрипловатый, отрешённый. Мне ни в коем случае нельзя было выдавать своё беспокойство, что в этой работе было очень трудно. — Я не буду класть трубку. Вы в порядке? — Даже не знаю, — тут же ответил парень. — А ты точно никому не расскажешь? — Обещаю. Этот разговор анонимный. Повисла пауза. Я побоялся, что чем-то его спугнул, но вскоре он снова заговорил: — Через несколько минут меня не станет. Захотелось позвонить хоть куда-то, где меня выслушают. Я зажмурил глаза, собираясь с мыслями. Дождь с новой силой забарабанил по металлическому подоконнику. — Что это значит? Почему тебя не станет? — Потому что я собираюсь покончить с собой.