Всё, что я могу — быть

      Моя первая детская ассоциация со смертью — тоненькие серые провода, обвивающие мамину грудную клетку, как рой ядовитых змей. Когда я увидел это в первый раз, спустившись на кухню в поисках сладостей, то не на шутку испугался. Мама лежала на диване, согнув ноги в коленях, а из-под задравшейся футболки торчал небольшой прямоугольный аппарат, который периодически мигал синим огоньком. От этого аппарата в разные стороны, прячась под цветастой тканью футболки, расходились те самые провода. Когда я, преодолев оцепенение, на цыпочках подошёл к дивану, то увидел, что мама просто спала, и её усыпанная серыми шнурами грудь то поднималась, то опускалась, следуя за размеренным дыханием. Мне не было и семи, поэтому я, разнервничавшись, расплакался, склонившись над маминым животом. Она лениво потянулась, но когда заметила меня, свернувшегося на ковре у дивана, то тут же подскочила, одной рукой придерживая серый мигающий прибор. — Что случилось? — заботливо спросила она, вытирая мои градом льющиеся слёзы. Мои щёки покраснели, а из лёгких вырвался свист. Я не мог успокоиться ещё какое-то время, но когда убедился, что с мамой всё в порядке, а страх стал отступать, то ответил: — Я подумал, что ты умерла. Мама сдвинула брови, хмурясь, и внимательно посмотрела на меня. Кажется, она совсем не понимала, в чём было дело, для меня же всё было очевидно. — Почему? Я и сам не знал, почему подумал так. Недавно мы с родителями смотрели фильм, где одного из героев сбивает машина, и потом он оказывается в больнице, замотанный в бинты и подключённый к таким же аппаратам, только большего размера, какой был у мамы. Мне не удалось узнать, что стало с этим героем в итоге, потому что я уснул у папы на коленях под плавную мелодию из фильма, но я усвоил, что провода и мигающие приборы на человеке не означают ничего хорошего. — Что у тебя вот тут? — я приложил руку к маминому сердцу так острожно, как только мог, но когда почувствовал хитрое сплетение проводов под маленькими пальцами, то тут же одёрнул её, будто дотронулся до раскалённого металла. Мама рассмеялась, и я почувствовал себя глупо. Она слегка сжала мою руку, а потом отодвинула ворот футболки, обнажая худое плечо. — Этот прибор помогает отслеживать работу моего сердца, — мягко объяснила она, и постепенно я перестал плакать. — Завтра утром его снимут. В некоторых заболеваниях нет ничего страшного, их просто нужно контролировать. Я вскинул брови вверх и снова чуть не зашёлся в рыданиях. В моём маленьком, но уже тогда тревожном мозгу, не укладывалась мысль о том, что моя молодая, пышущая здоровьем мама, может болеть чем-то ещё, кроме сезонной простуды! — Какое у тебя заболевание? — требовательно спросил я, отворачиваясь, чтобы не смотреть на жуткую связку проводов. — Оно называется экстрасистолия, — мама сделала паузу, ожидая моей реакции, но её не последовало — я всё так же сидел, пряча голову в колени и ждал, пока она продолжит, — это означает, что моё сердце не всегда бьётся равномерно, иногда оно может посылать дополнительные импульсы к основному ритму, и это ощущается так, — мама сжала ладонь в кулак и несколько раз постучала по замшевой обивке дивана. Сначала она делала это, соблюдая определённый темп, но потом размеренный стук нарушил резкий удар, совсем не вписывающийся в те, что она воспроизводила вначале. — Вот так, Джерард. Со мной всё в порядке, просто у меня была очень яркая юность, — заключила мама и прислонила кончик пальца к моему мокрому распухшему носу. Я понял, что она имела в виду, только спустя тринадцать лет, стоя у полуразрушенного автовокзала в Камдене, когда хватал ртом воздух, потому что на мои лёгкие словно свалилась чугунная плита, а сердце, моё ноющее сердце, билось без определённого ритма, пропуская сильные внеочередные удары, и я чувствовал, как оно замирало в груди, словно спрашивало разрешения, можно ли ему двигаться дальше. Раз-два. Три. Четыре. Пять-шесть-семь. Фрэнк, одной рукой облокотившись о металлическую поверхность кассового аппарата, забрал из отсека выпавший билет и двинулся в противоположную от меня сторону к молодой девушке, которая курила сигарету и с нескрываемым раздражением говорила по телефону. Я заворожённо наблюдал за ним, спрятавшись в густой россыпи ивовых ветвей. Я не мог слышать, о чём они говорили, но через секунду девушка, приложив телефон к плечу, достала из своей сумки пачку сигарет и протянула одну из них Фрэнку. Он поблагодарил её и отошёл в сторону, пытаясь подкурить сигарету зажигалкой, которая снова не работала. Мои губы расплылись в улыбке, когда я подсматривал за неуклюжими попытками Фрэнка справиться с зажигалкой. Это вернуло меня к сегодняшнему утру и к моему первому впечатлению об этом парне, который так же, как и сейчас, прокручивал неподатливое колёсико. Меня снова окутало это будоражащее чувство — я мог находиться к нему так близко, оставаясь незамеченным, и в этот волшебный момент невидимая нить, связавшая нас ещё вчера, становилась прочнее, и я цеплялся за неё, как незрячий цепляется за белую трость в поисках своего дома. Я всё ещё не мог ответить на вопрос, зачем. Зачем мне эта нить и что мне с ней делать, а может, я её только выдумал? Зачем мне эта беготня и прятки в тени промёрзшего дерева, зачем мой взгляд, словно загипнотизированный, снова и снова цеплялся за мягкие черты лица человека, на пальцы которого ложились сверкающие снежинки? Толпа вокруг автовокзала только сгущалась, но среди десятка расплывчатых силуэтов я различал только один, что находился ко мне так близко, но в то же время так далеко. Я выскользнул из своего прикрытия в более открытое пространство. Фрэнк по-прежнему стоял ко мне спиной, бросив попытки подкурить сигарету. Он поднял голову и забегал глазами по площади, и когда он обернулся, то моё сердце снова пропустило внеочередной удар. Пушистые снежинки, вихрем кружащиеся в воздухе, моментально плавились на моих щеках, которые горели огнём. Фрэнк, замерев на месте, в оцепенении смотрел на меня, и облачка пара из его приоткрытого рта выходили так часто, что можно было подумать, что он задыхался. Он снова выглядел изумлённым, но в этот раз, в отличии от сегодняшнего утра, мне было сложнее различить оттенки этой эмоции. Я не понимал, был ли он рад и взволнован, или же наоборот, встреча со мной возмутила и расстроила его. Наверное, я и сам выглядел не менее удивлённым, моргая так часто, что вскоре белоснежная пелена перед глазами стала отдавать рябью. Я никогда не принадлежал к людям, которые верили в приметы, предсказания и астрологические прогнозы в колонках новостных газет, я не верил в судьбу и в то, что каждый из нас рождается уже запрограммированным на определённые события, от которых никуда нельзя деться, но также у меня не было ни одного логического объяснения тому, что всякий раз, когда я пытался отыскать Фрэнка, он словно сам шёл ко мне навстречу. Прокручивая в голове события последних суток, я поражался череде совпадений, благодаря которым я оказывался в нужное время в нужном месте. Что, если бы Фрэнк вышел из дома раньше, и мне бы не удалось его застать? Что, если бы он решил уехать не на автобусе, а на попутной машине? Что, если бы Фрэнк и вовсе передумал уезжать, а я бы так и просидел рядом с бездомным мужчиной до самой ночи, пока не понял, что все автобусы уже закончили свои рейсы? Что, если бы Изабель не переводила этот злополучный звонок на меня? Фрэнк шёл осторожно, засунув руки в карманы, и в тусклом свете мигающего фонаря его лицо выглядело так, словно он не спал несколько суток. Серые круги под глазами набухли и сильно выделялись на фоне бледной кожи. — Что ты здесь делаешь? — с сомнением спросил Фрэнк, сокращая расстояние между нами. Я попятился назад и чуть не наступил на пушистый хвост бездомной кошки, которая с оглушающим воем понеслась прочь в сторону мусорных баков. — Тише. Я поднял голову, как бы не замечая вопросительного взгляда, который жёг сильнее, чем пронзительные порывы ветра, от которого горели уши. — Привет, — прошептал я, смущаясь собственной неуверенной интонации, и когда я вдохнул полной грудью, чтобы выложить всё, о чём я думал на протяжении нескольких часов, стройная пирамида из мыслей рассыпалась в моей голове. Это показалось невероятно сложным, потому что я и сам не до конца понимал причину своего нахождения здесь, но чувствовал, что обязан сделать всё для того, чтобы Фрэнк не уезжал прямо сейчас. — Ты собираешься уехать в Трентон? Губы Фрэнка едва заметно дрогнули. Он нахмурился и пожал плечами. — Если ближайший автобус идёт до Трентона, то да. Мне всё равно. Чем дальше отсюда, тем лучше. Я был уверен в том, что он не хотел никуда уезжать. Я видел это в его отрешённом блуждающем взгляде, в нервных движениях его замёрзших рук, хватающихся за лямку рюкзака. Ему казалось, что это единственный выход, что там, за чертой мрачного разрушенного Камдена его ждёт другая, настоящая жизнь, наполненная смыслом, но это было не так. Я знал это точно, и мне было необходимо объяснить это Фрэнку, пока не стало слишком поздно, пока он сам не попал в круговорот ужасных событий, которые неизбежно вернут его в ту точку, с которой он начал свой путь. К ветхому дому на Ройден-стрит. В конце концов мы всегда возвращаемся к истокам. Огонёк заинтересованности в глазах Фрэнка стал гаснуть. Я так и не решился ответить на его вопрос, поэтому мы стояли молча, изучая пространство вокруг нас. Билет, который Фрэнк держал в руке, помялся и намок, и мне вдруг захотелось вырвать его и разорвать на мелкие части, смешав с прекращающимся снегопадом. — Моё любимое место в Трентоне — Милл Хилл. Иногда я прогуливал школу в том районе. Обязательно загляни туда, если будет время. Я знал, что эта уловка сработает — так и произошло. Фрэнк тут же оживился и, хлопая густыми ресницами, удивлённо спросил: — Ты вырос в Трентоне? Я утвердительно кивнул. — Тогда что ты делаешь здесь? — сказал он с каким-то пренебрежением, но я понимал, что он имел в виду. Никто в здравом уме не захочет переехать в Камден из более благополучного штата. Я вспомнил круглые глаза Джоан после того, как она узнала, что я променял размеренную безбедную жизнь на комнату со свисающими обоями и нервную работу с мизерной зарплатой и отсутствием каких-либо перспектив. — Последний год был ужасным. Я пытался нормально закончить школу и не сойти с ума от ежедневных наставлений родителей по поводу университета, но проблема была в том, что я не знал, куда бы я хотел поступить. Ни одного варианта. С приближением экзаменов я всё сильнее рассыпался на части. Тогда я практически не выходил из дома, ни с кем не разговаривал и очень много пил. Я стал ненавидеть себя за то, что не мог оправдать ожиданий родителей. Все вокруг меня планировали свою будущую жизнь, пока я тонул в болоте, ничего из себя не представляя. Каким-то чудом я сдал экзамены, но потом всё стало только хуже. Когда отец убедился в том, что я не собираюсь нигде учиться, то перестал давать мне деньги, хотя с ними у него никогда не было проблем. Я всё ещё продолжал оставаться частью семьи, но ощущал себя надоедливым родственником, который приехал погостить на выходные, а все вокруг только и ждут, когда же он скорее уедет. Мне нигде не было места — ни в собственном доме, ни на работах, которые я менял так часто, что уже и не вспомню их все. Тогда меня вытащил мой друг. После школы ему предложили работу в Камдене, и он переехал сюда. Он знал, что со мной происходило, поэтому предложил какое-то время пожить у него. Я согласился, потому что оставаться в одном доме с родителями стало невыносимо. Эта история произвела на Фрэнка колоссальное впечатление. Словно заворожённый, он стоял, не шевелясь, и его распахнутые глаза лихорадочно бегали по моему лицу. До меня вдруг дошло, что я впервые рассказал кому-то об этом, не считая Бадди, и это открытие поразило меня. Воспоминания, которые я старался спрятать как можно глубже, снова ожили в моём сознании, как пыльная видеокассета, закопанная в груде остального хлама на чердаке, которую вдруг решили пересмотреть. Жизнь в Трентоне казалась такой далёкой, словно всё это происходило не со мной — я будто пересказывал историю другого человека, а не свою собственную. В какой-то момент это перестало меня беспокоить. Я бросил попытки отыскать тот переломный момент в нашей семье, когда из обычного подростка я превратился в средство реализации чужих надежд и стремлений, и тогда стало легче, но вместе с тем я всё равно чувствовал, как мелкая заноза продолжает царапать ту часть меня, которая всё ещё терзалась в безответном вопросе. Неужели так можно поступить с тем, кого любишь? — Это неправда, — Фрэнк замотал головой, и влажные пряди тёмных волос упали ему на лицо, — то, что ты ничего из себя не представляешь, — он резко замолчал и посмотрел в сторону, туда, где в слабом мерцании золотистых огоньков тонул засыпающий город, — я сказал это днём и повторю сейчас: я ещё не встречал таких людей, как ты, и теперь я убедился в этом. Я бы хотел общаться с тобой и дальше, если бы всё было по-другому. Упавшее сердце снова подскочило вверх, и я тоже замотал головой, отгоняя от себя странное, необъяснимое чувство, от которого воздуха в лёгких становилось всё меньше. Я попытался что-то ответить, когда за моей спиной прозвучал оглушающий скрип колёс припарковавшегося автобуса. Фрэнк положил руку мне на плечо и слегка сжал его. — Мне пора, — сказал он, помрачнев. — Извини за всё это. За звонок и беготню. Но это того не стоило. — Почему? Широкая улыбка озарила его лицо. — Твоя доброта когда-нибудь обернётся против тебя. Не все заслуживают помощи. И, словно оказавшись в безумном круговороте повторяющихся событий, я снова смотрел в спину Фрэнка, стремительно отдаляющегося от меня в сторону автобусной площадки. Я продвигался сквозь толпу пассажиров, которая вдруг хлынула к кассовым аппаратам после хрипящего объявления о начале посадки, ни на секунду не отрывая взгляд от тёмной макушки, слегка покачивающейся из стороны в сторону. Я путался в собственных ногах, и когда всё-таки догнал Фрэнка и красными, озябшими пальцами мёртвой хваткой вцепился в его рюкзак, то понял, что у меня совершенно не осталось сил. Бессонная ночь, казавшаяся бесконечной, давала о себе знать, и только свистящий ветер, лезвием рассекающий моё посиневшее лицо, приводил меня в чувство. — Не уезжай. Эта фраза прозвучала так жалко, что на месте Фрэнка я бы одёрнул собственную руку и, не оглядываясь, сел в автобус, но он никуда не пошёл и только улыбнулся той улыбкой, которая всякий раз отражалась на его лице в моменты замешательства. Я покачал головой в подтверждение своих слов. Грузные женщины с тяжёлыми спортивными сумками, толкаясь, выстроились в очередь на посадку, шелестя билетами. Они переговаривались о внезапно испортившейся погоде и нестабильном графике отправления автобусов, но я не вслушивался в слова — весь мир сузился до размеров человека, который слегка сжал мою руку и потянул за собой, подальше от привокзального шума. — Почему? — лукаво спросил Фрэнк, и его большие глаза заблестели от любопытства. Я затаил дыхание. Это мгновение действительно было последним, когда я ещё мог на что-то повлиять, когда сказанное мной решало, было ли это чем-то действительно важным, или же я бессмысленно провёл эти сутки, терзаясь глупыми размышлениями. В попытках справиться с нарастающей паникой, я убеждал себя в том, что не случится ничего ужасного, если Фрэнк не станет слушать меня и всё-таки уедет туда, откуда я так стремительно сбежал, оставив прошлое в запечатанных пыльных коробках в комнате, которая больше не принадлежала мне. Мир не перестанет существовать. Завтра я всё так же пойду на работу, отвечу на несколько звонков и, если повезёт, перекинусь парой фраз с Кэлом. Вечером я позвоню Бадди и, наплевав на гордость, попрошу занять мне сотню, потому что не смогу находиться в гнетущей пустоте квартиры без алкоголя. Я подкурю сигарету и буду долго смотреть в мерцающую даль уставшего города, пока тяжёлые мысли не заставят меня уснуть. И так раз за разом. Мир не перестанет существовать, просто для меня он снова превратится в вязкую однообразную массу. И вдруг, вернувшись к воспоминаниям о вчерашнем вечере, я подумал о девушке, с которой Фрэнк ругался на втором этаже своего дома. Последнее, чего мне сейчас хотелось — это манипулировать им и убеждать остаться хотя бы из-за неё, но у меня действительно не оставалось никаких вариантов. Даже несмотря на то, что Фрэнк ничего не знал о том, что я стал ошиваться у его дома ещё со вчерашнего вечера. — Вчера вечером я приходил к тебе, чтобы убедиться, что всё нормально, но так и не решился постучать в дверь. Когда я собрался уходить, то услышал, как ты ругался с какой-то девушкой. Не знаю, что у вас произошло, но я бы на твоём месте не принимал поспешных решений. Всё можно исправить. Я хотел сказать что-то ещё, но когда услышал заливистый смех, на который обернулись несколько водителей, курящих неподалёку от нас, то вопросительно наклонил голову, не понимая, что могло вызывать такую реакцию. — У меня нет никакой девушки, — сказал Фрэнк сквозь улыбку, — это была мама, она снова выпила и стала доставать меня. С ней невозможно разговаривать по-другому. От стыда и смущения мне захотелось провалиться под землю. Теперь это казалось таким очевидным, что я пожалел, что вообще затронул эту тему, даже не разобравшись в ней, и сам загнал себя в ловушку. Фрэнк снова не выглядел расположенным к разговору, как случалось всякий раз, когда мы касались темы, о которой ему не хотелось думать. Вмиг выражение его лица менялось и становилось похожим на восковую маску, от которой веяло безразличием и пренебрежением. Это происходило так быстро, что я не успевал отследить, в какой момент беседы мы свернули не туда и что нужно сделать, чтобы вернуть ему прежний настрой. Фрэнку определённо не нравилось чувствовать себя слабым звеном, поэтому он просто избегал ситуаций, которые предполагали раскрытие его уязвимой части. Он проявлял агрессию первым, чтобы другой человек не успел сделать это раньше него. — Знаешь, всё это начинает мне надоедать, — грубо сказал Фрэнк, и мне стало не по себе. — Ответь только на один вопрос — для чего тебе это нужно? Врываешься в мою жизнь, выслеживаешь меня у моего дома, делаешь вид, что переживаешь за меня — с чего вдруг? Ты ничего обо мне не знаешь. То, что я по глупости наговорил тебе в парке, лишь малая часть того, с чем я сталкиваюсь каждый день. Если тебе кажется, что ты понимаешь, о чём говоришь, то ты сильно ошибаешься. К чёрту… Если бы я знал, к чему приведёт этот идиотский звонок, я бы и близко не подошёл к телефону. Ты слышишь себя? Не уезжать? Вернуться домой, собирая разбросанные бутылки по пути в свою загаженную комнату, в которой штукатурка сыплется мне на голову? Назови мне хоть одну причину остаться, Джерард. Ну? Назови мне хоть одну причину, чтобы открывать глаза каждое бессмысленное утро в этом бессмысленном, богом забытом месте. Я не сразу понял, что Фрэнк замолчал, потому что его слова продолжали шуметь у меня в ушах навязчивой мелодией, которую пытаешься выбросить из головы, но она засела так прочно, что остаётся только смириться и позволить ей полностью заполнить каждую клеточку тела. Несколько водителей в ярко-оранжевых жилетках, обнажив пожелтевшие зубы, посвистывали и толкали друг друга в бок, сгибаясь от собственных глупых шуток, но я не обращал на это внимание. Сотрудница автовокзала подняла рупор и бегло сообщила о том, что последний автобус до Трентона отправляется через пять минут. Фрэнк даже не пошевелился, услышав это, и его руки только сильнее сжались в кулак. Я подумал о том, что он может меня ударить — таким разъярённым он выглядел, но эта мысль быстро покинула меня. Фрэнк не стал бы этого делать, даже если бы сильно захотел. Во всяком случае, я пытался убедить себя в этом. У меня не было ответов ни на один из его вопросов, поэтому я стоял, поджав губы, готовый к тому, чтобы в очередной раз проводить его взглядом, но уже в последний раз. К моему удивлению Фрэнк всё ещё был рядом, несмотря на то, что посадочная площадка опустела, а водитель занял своё место и начал пристёгивать ремень. В растерянности я поднял голову, прислушиваясь к шуму вокруг. Автобус загудел, и из выхлопной трубы вышло серое облачко, отдавая запахом дешёвого бензина. Машина с визгом тронулась, лихо разворачиваясь в сторону шоссе, и я смог оторвать от неё взгляд только тогда, когда она скрылась в призрачной пустоте дороги. — Ты не уехал, — озвучил я мысль, вертевшуюся на языке, скорее для того, чтобы убедиться, что это было правдой. Вот он, стоит передо мной, пряча руки в карман куртки, которая велика ему как минимум на размер, а тяжёлый рюкзак, влажный от снегопада, упал на землю. Фрэнк покачал головой и шумно выдохнул, прикрыв глаза. — Как видишь, — раздражённо сказал он, но в этой интонации сквозила растерянность. — Откуда ты вообще взялся? И он снова стал таким, каким был прежде — беспечным, слегка высокомерным и шутливым. Меня терзало любопытство, но я бы ни за что не получил ответ на свой вопрос прямо сейчас, поэтому, чтобы не портить момент, даже не стал его задавать. И всё-таки, какая причина крылась в том, что Фрэнк передумал уезжать, особенно после того, что он сказал мне? Действительно ли мне удалось повлиять на это, или дело было совсем в другом? О чём он думает сейчас, вновь прожигая меня заинтересованным взглядом, от которого хочется спрятаться? — Ты всегда был таким упёртым? — Только тогда, когда мне что-то очень нужно, — лукаво ответил я, вздёрнув голову. Фрэнк, рассмеявшись, толкнул меня в плечо. — Я не вернусь домой в любом случае. Есть какие-нибудь варианты? — Подожди минуту, — сказал я и, сделав несколько шагов в сторону, онемевшими пальцами достал телефон и набрал Бадди. Приглашать Фрэнка к себе домой, пусть и на одну ночь, было не лучшей идеей. Несмотря на озорство и склонность к рассудительности, он выглядел как парень, который с лёгкостью может обчистить чью-то квартиру или разбить стекло машины, чтобы угнать её, особенно в моменты плохого настроения, когда его светло-карие глаза темнели от злости. Я не столько беспокоился о своей безопасности, сколько переживал за сохранность вещей Бадди, чья комната никогда не запиралась на ключ. Несмотря на это, я чувствовал определённую ответственность за Фрэнка, потому что только из-за меня он сейчас стоял и трясся от холода вместо того, чтобы ехать в тёплом автобусе. Более того, он останется всего лишь на одну ночь, а дальше мы что-нибудь придумаем. — Привет! — воскликнул Бадди так громко, что от неожиданности я чуть не выронил телефон. — Привет. Как дела? — Хорошо, — протянул Бадди и засмеялся. — Украшаю дом к Хэллоуину, пока сёстры пытаются найти мармелад, который от них спрятала мама. У тебя всё нормально? Хэллоуин. Я совсем забыл об этом празднике, хотя в детстве начинал закрашивать даты в настенном календаре уже в середине октября в ожидании самой таинственной ночи в году. Наш дом превращался в окутанный паутиной старинный замок, из каждого угла которого тянуло пряным запахом тыквенного пирога, и я в предвкушении открывал дверь, услышав стук, в маленьком костюме летучей мыши, спрятав за спиной корзинку с конфетами. Ближе к полуночи мы с родителями садились у телевизора и включали первый попавшийся ужастик и, хоть мама была против того, что я ложился слишком поздно, в эту ночь мне позволялось нарушить некоторые правила. Теперь мой детский костюм, выцветший от времени, валяется в куче старых тряпок в запечатанной коробке в папином гараже, а Хэллоуин больше не ассоциируется у меня с магией, волшебством и чудесами, потому что я уже усвоил этот урок. Никаких чудес не бывает. — Всё нормально, да. Так когда ты вернёшься? Ужасно скучаю по твоим нравоучениям. — Какой же ты всё-таки противный, — сказал Бадди, и динамик разрезала очередная волна звонкого смеха. — Думаю, после Хэллоуина. Найдёшь, с кем отметить? Я обернулся и посмотрел на Фрэнка. — Да. Уже нашёл. Мне не пришлось долго уговаривать Фрэнка, потому что, как он сам и сказал, больше идти ему было некуда. Мы торопливо шли по опустевшим улицам Камдена в сторону моего дома, пряча подбородок в воротник куртки. Он без умолку рассказывал о своей жизни: о том, как его чуть не поймали за курением травки на заднем дворе школы, как он проспорил своему знакомому и залез на крышу старенькой церкви, мимо которой мы проходили. В нём было столько энергии, когда он вспоминал об этом, что мне даже стало немного тоскливо, ведь мне нечем было поделиться в ответ. Я никогда не лазал по гаражам, не напивался до беспамятства со школьными друзьями и не нарушал закон, что являлось неписаными правилами яркой и счастливой жизнью всех молодых ребят. Я не чувствовал себя ущемлённым из-за этого, не пытался примкнуть к какой-то компании, лишь бы соответствовать статусу крутого парня, но сейчас, когда Фрэнк так увлечённо рассказывал о своей жизни, я ощутил, что упустил часть чего-то настоящего, лёжа под палящим солнцем на золотом песке в Марокко, в то время как с кем-то происходили по-настоящему захватывающие события. Я с трудом вытащил из кармана джинс связку ключей — заледеневшие пальцы не слушались и не хотели разгибаться. Фрэнк с любопытством разглядывал обшарпанный подъезд с заплесневелыми стенами, будто ожидал попасть в какое-то другое место. Квартира встретила нас обволакивающим теплом и древесным запахом ароматических палочек, которые Бадди менял с установленной регулярностью. Я скинул с себя куртку и проводил Фрэнка на кухню, ощущая, как от навалившейся усталости подкашиваются ноги. — Здесь очень уютно, — сказал Фрэнк, присаживаясь на табуретку, на которой обычно сидел я. — А где твой друг? — У родственников в Трентоне. Он вернётся через пару дней. К моему удивлению, Фрэнк вёл себя куда скромнее, чем я, когда впервые переступил порог этой квартиры. Он передвигался почти бесшумно и тут же осекался, когда понимал, что говорил слишком громко. Когда я зашёл в комнату Бадди, чтобы достать матрас, а заодно проверить, не лежит ли что-то ценное из его вещей на видном месте, то услышал, как в кране потекла вода. Фрэнк мыл посуду, которой за время отсутствия Бадди накопилась целая гора. Мне стало неуютно от мыслей, в которых я в чём-то подозревал Фрэнка без каких-либо оснований, поэтому, оставив дверь в комнату Бадди приоткрытой, я вернулся к себе, постелив матрас на полу ближе к той стороне кровати, на которой я спал. После ужина, больше напоминавшего перекус, чем нормальный приём пищи, усталость окончательно взяла над нами верх. Какое-то время мы спорили о том, кто из нас займёт место на полу, а кто — на кровати, но противиться Фрэнку было почти что невозможно, поэтому я отступил. Лёжа в кровати, я ощутил невероятное спокойствие, какое не испытывал со времён умиротворённой жизни в Трентоне. Я поглядывал на Фрэнка, который уснул практически мгновенно и теперь тихо сопел у меня под боком. Кутаясь в тонкое одеяло, он выглядел таким беззащитным, и я сильнее задвинул шторы, чтобы свет уличного фонаря не слепил ему глаза. Я чувствовал, что всё сделал правильно. Мысль о завтрашнем дне больше не вызывала у меня ощущение унылой предопределённости, потому что там, в бездне однообразных повторяющихся событий, было ещё что-то, ради чего мне стоило просыпаться по утрам. Этой ночью я спал так крепко, как в этой квартире не спал ещё никогда.