Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Виктор сидел на берегу Оби, заворожённо наблюдая, как вода медленно течёт мимо, переливаясь и блестя под лучами весеннего солнца. Слова Августа всё ещё отдавались эхом в голове, но он не мог найти, что сказать в ответ. Всё казалось нереальным — каждый факт, каждая мелочь, словно порез, постепенно раскрывали перед ним другую сторону горькой истины. Виктор не знал, как реагировать, не понимал, как переварить услышанное, но догадывался, что это было только начало.   Он и предположить не мог, что именно такая участь ждала Назарова. Все двадцать лет он безутешно гадал, что произошло с их сослуживцем, и допускал мысль, что Август мог его убить, но не в плену, не по чужому приказу...   В помутнённом сознании всплыла сцена их драки, где Виктор одним из первых ринулся разнимать сцепившихся парней. Он стоял в стороне, когда услышал крик и, обернувшись, увидел, как его брат с яростью бросился на Лёшу. Мгновение Виктор стоял, потрясённый, глядя, как Август, ослеплённый нечеловеческой злостью, буквально разрывал пространство вокруг себя — его руки метались, кулаки сжимались, а крики вперемешку с руганью разносились по расположению. Назаров, хоть и явно уступал по силе, не собирался убегать. Виктор быстро оказался между ними, пытаясь остановить это безумие, однако Август не видел никого, кроме Лёши, нанося тяжёлые удары один за другим. Остальные сослуживцы подбежали к ним следом за Виктором, и парней удалось разнять. Август ещё некоторое время кричал Назарову вслед: «Я убью тебя, слышишь? Я тебя убью!», пока трое солдат во главе с Виктором уводили его прочь, лишь бы командир не узнал.   Но командир узнал. Трудно было не догадаться, когда по расположению ходят два побитых солдата. На лице Назарова красовались кровоподтёки и яркие синяки, в том числе под глазом, а Август ходил с разбитой губой. Командир тогда вызвал их обоих, чтобы выяснить обстоятельства инцидента, но они, склонив головы, сквозь зубы монотонно отвечали: «Упали».   — Упали вы в детстве с люлек, это точно! — кричал усатый командир, и крик его громом ударял по расположению, заставляя новобранцев содрогаться в ужасе. — Если ещё раз, ещё один чёртов раз я узнаю о драке, оба пойдёте под трибунал! В стране война, и вы не туда направляете свою злость. Пошли вон. Вон!   В воздухе витал приятный и лёгкий запах пробивающихся трав и цветущих кустарников. Виктор опустошённо наблюдал за щебечущими птичками, кружащими над берегом, однако живописная картина казалась ему далёкой и чуждой, не способной согреть душу, скованную тяжестью после рассказа Августа.   Наконец его взгляд пал на брата. Август неподвижно сидел на траве в окружении брошенных им бычков, отвернувшись к реке, и глубоко затягивался очередной папиросой. Он молчал, внезапно прервав свою историю, словно подбирая  дальнейшие слова. Август всё также не смотрел на брата, но слышал, как тяжело тот вздыхал всякий раз при упоминании Назарова.    Осознание произошедшего пришло ещё очень давно, но, переживая тяжёлое, мрачное прошлое в очередной раз, Август чувствовал, как ноет его заживший шрам, отличающийся от шрама Виктора. Если Виктору «травму» нанёс его родной брат, то Август сознательно сделал это сам с собой.   Воспоминания размывались с каждым годом, как волны на реке, но теперь, когда он вслух проговаривал свою историю, они представали перед ним во всей своей  тяжести. Осознание вины пришло так поздно, что казалось уже бессмысленным и бесповоротным, но от этого тоскливая боль становилась только острее, ведь прошлое было не изменить.   — Я каждый день молюсь о нём, каждый день молю о прощении, — словно пытаясь оправдаться, тихо сказал он.    — Это не отменяет того, что ты убил его, — с холодным, но твёрдым спокойствием ответил Виктор, и брови его задумчиво насупились.   — Подожди ещё, в этой истории я много кого убил.   Август закатал длинный рукав рубашки, обнажая кремовый и слегка затёртый циферблат механических часов «Слава». Выражение его лица внезапно изменилось — угрюмая сосредоточенность сменилась слабой, едва заметной улыбкой.   — Обед скоро. Присоединишься?   Виктор тотчас опешил, и его лицо на секунду растерянно искривилось в немом вопросе, как вдруг он, переварив слова брата, грозно нахмурился:   — Чего?   — Ты не голоден? — словно не понимая, о чём речь, Август поднялся с травы, отряхивая брюки. Но он всё понимал. — Держу пари, там гречневая каша, на другое фантазии у Володи не хватает.   Виктор стоял, озадаченно глядя на своего брата, который, будто ничего не случилось, спокойно оправлял рубашку за ремень. Невозмутимость Августа была поразительной. Виктор чувствовал, как внутри неистово закипает кровь — хотелось высказать всё, закричать, затрясти его за плечи, смотря в зелёные и бессовестные глаза, стараясь пробудить хотя бы каплю человечности, которую Виктор упорно ищет в брате всю жизнь. Но есть ли смысл искать того, чего нет? Однако слова застряли где-то в горле, не находя выхода.   Август наконец-то посмотрел на брата, и на его лице сияла та же неловкая улыбка, словно он минутами ранее не рассказывал об убийстве их сослуживца, а обсуждал красоту нетронутой Оби и бескрайних лесов родного Салехарда. Август кивнул Виктору в сторону проторённой тропинки, ведущей тонкой линией обратно к полю, не замечая, с каким огорчением тот глядит на него в ответ. И Виктор, сдерживая порывы рвущегося изнутри гнева, опёрся на костыль и послушно пошёл за братом, глотая собственное возмущение и заталкивая его внутрь себя, да подальше, как это обычно и происходило.   Чувство справедливости и патриотизма, засевшие глубоко в Викторе, душили его холодной, жесткой рукой на протяжении нескольких часов. Он сверлил широкую спину Августа сердитым взглядом, каждую минуту всё больше и больше разочаровываясь в нём, будто могло быть иначе, будто на самом деле Август не такой. А образ старшего брата из далёкого детства, тенью преследовавший Виктора на протяжении многих лет в трогательных воспоминаниях, тут же рассеялся в тёплых лучах, и оставил после себя горестный шлейф отрезвляющей действительности.   Каждая деталь, каждое незначительное слово, каждый мельком брошенный взгляд Августа — теперь с болезненной ясностью складывались в картину предательства. Виктор жил с этим осознанием долгие годы, однако сейчас он заново ощутил весь кошмар. Брат, его родной брат, которому он всегда доверял, любил, которого когда-то похоронил и оплакивал, оказался преступником, сознательно совершая зверские, не поддающиеся никакому оправданию, деяния.   Но перед ним лежала правда — тяжёлая, невыносимая. Август не успел толком ничего рассказать, но Виктор точно знал, что дальше только хуже, только страшнее. Внутри с невероятной силой разрастался гнев, смешанный с болью и разочарованием. Оставить это так, будто ничего не произошло, означало предать всё, за что он воевал и во что верил. Это означало предать его павших товарищей, отдавших жизнь в борьбе с фашизмом. А отдать Августа под суд... Это его кровь, его семья. Непростая дилемма. Виктор задавался вопросом: «Смогу ли я жить с этим?», а ответ приходил сам собой: «Но он же живёт».   Мысли метались одна за другой, а решение казалось ещё невыносимее, и признаться самому себе представало жестокой пыткой. Виктор перевёл взгляд вопрошающих глаз под ноги, задумчиво хмуря брови, и каждую секунду в голове звенело лишь одно: «Что теперь?». Отдать брата под суд означало потерять его навсегда. Оставить всё, как есть — тоже потерять, но уже достоинство и справедливость.   — Я знаком с твоим обострённым чувством справедливости, — не сбавляя шаг, с печальной усмешкой сказал Август. — Ты ещё будучи ребёнком с потрохами сдавал меня матери, а тут речь о предательстве страны, где я должен отвечать не то что свободой, а собственной жизнью. Так что я прекрасно понимаю, о чём ты сейчас думаешь. И ты прав.   Виктор невольно, но с тоской коротко улыбнулся уголком губ. Даже не глядя на него, Август точно знал, о чём думает его брат, и годы разлуки тому не помеха.   — Но не спеши, Вить. Для начала выслушай историю целиком, а затем хоть на эшафот меня веди. Бежать я не собираюсь, напротив, сдамся без сопротивления.   — Что ж ты раньше не сдался? — процедил сквозь зубы Виктор. — Доверил мне возможность вершить твою судьбу? Какая честь! А у самого смелости не хватило?   — Мы пообедаем, а затем я продолжу, — невозмутимо настаивал на своём Август. — Ты вечно куда-то торопишься.   Только Виктор хотел возразить брату, как вдруг его костыль неожиданно застрял в глубокой яме, натыкаясь на что-то твёрдое. Но Виктор, погруженный в тревожные мысли, сделал ещё один шаг, и со страшным треском костыль сломался пополам под давлением собственного веса. Он внезапно ощутил, как теряет равновесие. И, безуспешно хватаясь в воздухе за невидимую опору, Виктор повалился на землю, с глухим звуком ударяясь боком.   Август резко обернулся, услышав треск и грузный удар. Он увидел, как его брат лежит на земле, сжимая обломок от костыля. Взгляд Августа внезапно переменился — от невозмутимости не осталось и следа. Не раздумывая ни секунды, он бросился к Виктору, тревожно осматривая корчащегося от боли брата.   — Сильно ушибся? — Август сел на колени рядом с Виктором и коснулся его плеча, стараясь заглянуть ему в глаза. — Вить, посмотри на меня. Витя!   — Как будто на пуховую подушку приземлился! — раздражённо прошипел тот, морщась и рыча от резкой боли, разносящейся по телу с немыслимой скоростью и отдающейся тысячами иголок.   — Шутишь... А я из благих намерений спрашиваю.   Виктор мучительно и протяжно замычал, аккуратно прощупывая культю дрожащими пальцами. Даже лёгкое прикосновение приносило невыносимую, острую боль. Место ампутации ныло и пульсировало от удара, и болело даже то, чего уже давно нет — Виктор ощущал фантомную боль: как саднят кончики пальцев, колено, и невольно тянулся к тем местам ладонью, жмурясь и шипя.   — Да уж, — досадно протянул Август, разглядывая поломанный костыль, — сейчас его не починишь. Проще новый сделать. Парням скажу, они рукастые. Наверняка что-нибудь придумают. А сейчас... — он поджал губу в тонкую линию, озадаченно осматривая корчащегося от боли Виктора. — Донесу тебя на спине. Что там, метров семьсот осталось.    Виктор, чьё лицо съёжилось от болезненных ощущений по всему телу, невольно расплылось в усмешке, приняв предложение старшего брата за злую шутку. Но полный уверенности взгляд зелёных глаз заставил Виктора поверить Августу, отбросив сомнения.   — Давай, я помогу встать.   Он подал руку Виктору и, аккуратно поддерживая его за плечо, помог подняться на единственную ногу. Виктор продолжал держаться за обломок костыля, раздосадованно сжимая его в руке.   — Да выбрось ты эту ересь, новый сделаем.    Когда Виктор встал на ногу, он тут же пошатнулся, но Август его подхватил, спасая от очередного падения. Виктор вмиг ощутил себя беспомощным, немощным калекой. Окажись он один среди поля, пришлось бы добираться до дома ползком. Его взгляд, некогда полный разочарованием в брате, принялся наполняться немой благодарностью.   Август наклонился вперёд и присел, опираясь руками о колени. Виктор, содрогаясь от боли, опирался на здоровую ногу и старался удержать равновесие, мёртвым хватом держась за предплечье брата.   — Залезай, я держу, — Август вполоборота наблюдал за братом, ободрительно улыбаясь.   Глубоко и рвано вздохнув, Виктор обнял брата за шею, стараясь вскарабкаться повыше, и Август тут же подхватил его ногу. Они на доли секунды замерли в таком положении, прежде чем Август начал вставать.   — Расслабь хват, братишка, удушишь ведь, — просипел Август, и Виктор послушно спустил руки, сцепленные в замке, на грудь брата. — Держись крепче.   Когда Август поднялся на ноги, он облегчённо выдохнул. Путь предстоял недолгий, однако дополнительные десятки килограмм на спине усложняли ситуацию. Август принялся делать осторожные шаги, внимательно смотря под ноги.   Рука Виктора внезапно соскользнула на плечо брата, и он от неожиданности сжал его, как вдруг Август моментально остановился, запрокинул голову и громко простонал:   — Плечо, плечо! Аккуратно!   Виктор моментально переместил руки обратно ему на грудь:   — Прости.   — Да пустяки, — стиснул зубы Август, возобновляя шаг. — Плохо заживший вывих плеча. Столько лет позади, а до сих пор ноет, зараза.   Виктор промолчал, задумчиво хмуря брови и вслушиваясь в тяжёлое дыхание брата.   — Прям детство вспоминается, да? — хмыкнул Август. — Помнишь, как ты ногу на речке подвернул, и я тебя четыре километра на спине нёс? Мать тогда всыпала мне, мол, не доглядел. А ты от меня всю рыбалку бегал, дурачился, рыб пугал, и затем покатился кубарем с обрыва. Помнишь?   — Помню, — неохотно ответил тот.   — Или как ты в речку шлёпнулся, потому что карася вытащить хотел? А я тебя, бестолкового, вместо карася и вытаскивал в итоге. Осень тогда холодная была...   — Да помню я, помню, — недовольно бурчал Виктор.   На мгновение он ощутил себя маленьким, капризным, непослушным ребёнком, который всё время баловался и шкодничал, но при малейшей проблеме всегда бежал к брату. Будь то небольшой синяк или ушиб — Август узнавал об этом первее родителей. В памяти Виктора всплыло далёкое воспоминание из детства, когда местные мальчишки долгое время задирали его, всячески обидно подшучивали. Как это обычно и бывает у детей — безуспешные попытки самоутверждения за счёт других, более слабых сверстников. Крик тогда на всю улицу стоял: матери этих мальчишек толпой прибежали жаловаться Любови Николаевне, что, дескать, её старшенький сынок в одиночку четырёх мальчишек отдубасил так, что места живого не оставил. В тот день Августу хорошенько досталось что от матери, что от отца, но он знал — теперь Виктора никто пальцем не тронет, пока рядом он, его старший брат.   Август всё время оберегал и опекал Виктора, особенно после кончины отца. И чрезмерное покровительство развязывало ему руки, позволяя периодически воспитывать Виктора вместо матери. Опыта и знаний у Августа было недостаточно, но он делал по-своему, как умел. Мог и подзатыльник отвесить, и громко отругать. Даже дрались иногда, по-страшному и с особой жестокостью. Август всегда обладал скверным характером, но смерть любимого отца лишь усугубила положение.   Виктор напряжённо воспроизводил в памяти болезненные моменты их драк, стараясь осмыслить причины конфликтов. Их было много, и все не вспомнишь, но последний инцидент, который словно запёкся в его памяти, сам всплыл перед глазами.    Это был июль сорок первого. Они оба сидели в траншее, укрываясь от взрывов, но небо гремело так, будто рушилось всё вокруг. Виктор содрогался с каждым взрывом, вжимаясь в земляные стены траншеи. Он боялся. С каждой новой вспышкой, что была сильнее другой, с каждым разрывом снарядов, страх поднимался вверх к горлу, душил, сжимал грудь ледяным хватом. Виктор вдруг заметил, как к ним приближается вражеский солдат короткими перебежками, сжимая гранату в руке, видел его каску, силуэт в темноте, но не мог заставить себя выстрелить. Руки дрожали, пальцы не слушались, а в ушах звенел рассерженный голос брата, охриплый от крика: «Стреляй, Витя! Стреляй, ну же! Стреляй давай!». Но Виктор не смог. Не тогда.   Август выстрелил сам, и громкий хлопок винтовки мигом растворился в шуме артиллерии. Солдат замертво рухнул в метрах двадцати от траншеи, чудом не успев забросить в сторону братьев гранату. А Виктор так и сидел, прячась в тени укрытия, безмолвно смаргивая слёзы отчаяния и страха.   Поздно вечером, когда ад войны ненадолго стих, тишина в расположении солдат казалась обманчивой. Виктор сидел у костра, молча уставившись в танцующие языки пламени, выставив холодные ладони вперёд, под тепло огня. Он чувствовал приближение неизбежного, того, что неумолимо назревало — брат пропал сразу после битвы, не сказав Виктору ни слова. Даже руку ему не подал, когда тот из траншеи выбирался, а демонстративно бросил разочарованный, полный холода взгляд, и ушёл. Август не желал мириться со слабостью брата. Более того, он не собирался её прощать.   Август появился внезапно. Его шаги были почти не слышны на мягкой земле, но Виктор расслышал знакомое дыхание в треске брёвен. Как только Виктор обернулся, он моментально получил первый удар тяжёлым кулаком по лицу. Он рухнул подле костра, не успев понять, что происходит, и следом за первым ударом последовал второй, третий, четвёртый... Август замахнулся в очередной раз, сжав кулак так сильно, что костяшки побелели:   — Ты должен был стрелять! — кричал он, и голос его дрожал от ярости. — Почему ты не выстрелил?     Виктор почувствовал боль в плече, когда новый удар выбил из него воздух.   — Я не мог, — прошептал он и попытался встать, но Август вновь налетел, как буря, хватая его за грудки.   — Мы могли погибнуть! Твоя трусость нас почти загубила! Ты больше всех на войну рвался, чтобы, видать, помереть в самом её начале!    Каждый удар был сильнее предыдущего, как будто Август старался выбить из него не только страх, но и стыд, который сжигал его изнутри. Виктор не сопротивлялся, вцепившись в сырую землю и сжав кулаки, будто мог удержаться за неё, чтобы не провалиться глубже в пропасть собственного бессилия.   Когда удары прекратились, Виктор остался лежать на земле, тяжело дыша и глядя через прикрытые веки на высокое ярко-красное пламя. Он чувствовал, как его тело пульсирует и стонет от боли. Август стоял над ним, тяжело дыша, и смотря на брата с брезгливым презрением, которое ранило Виктора сильнее любого удара.    — Ты слабак, Витя. Дезертируй, братец, пока не поздно.   Но, несмотря на суровые взгляды на воспитание и многочисленные ссоры с побоями, Август первым ринулся на поле боя, чтобы вытащить оглушенного взрывом Виктора из-под вражеского огня, волоча его по земле одной лишь рукой в безопасное место с осколком от гранаты в ноге. Август не смог бы смириться  со смертью брата. Более того, он бы не смог простить себе его смерть.   Тёплый ветер трепал рыжую макушку Августа, а Виктор, крепко держась за него, вслушивался в его уставшее, хрипящее дыхание и поражался тому, как за двадцать лет его брат, такой суровый и отстранённый, начал показывать свои чувства.   Август, по воспоминаниям Виктора, был будто вырезан из камня — никакой лишней эмоции, слов о детстве и тем более доброго, мягкого смеха, вызванного приятной ностальгией. Он помнил, как брат, окутанный словно ледяным покрывалом, не позволял никому заглянуть вглубь себя, даже ему, младшему брату. О любви говорить было не принято, а вся его забота выражалась только поступками — защищал Виктора от нападок соседских мальчишек, выгораживал перед родителями, подставлял крепкое плечо в трудные минуты. А в первый год войны не раз рисковал жизнью, чтобы не дать Виктору погибнуть. Но ни одного доброго слова. Ни разу.   И вот, спустя двадцать лет, Август вдруг сам начал вспоминать детство с каким-то небывалым теплом, а Виктор не верил своим ушам. Тот человек, которого он всю жизнь знал и помнил, как холодного и неприступного, начал таять и показывать нечто большее. И Виктор задавался вопросом, почему это происходит. Может, годы сделали своё дело? Или, наконец, Август понял, как скоротечно время?   — Чуешь? Гречневой кашей пахнет. А я говорил!   Виктор, рассматривающий ржаные поля неморгающим взглядом, оказался рывком возвращён из тоскливых и туманных воспоминаний обратно весёлым, полным беззаботности голосом Августа. Впереди, среди грязи и стройматериалов, возвышался полуразрушенный храм. Косой забор уже был совсем рядом, а Виктор и не заметил, как скоро они преодолели такой путь.   Зайдя на территорию храма, Август хрипел, содрогался, делая финальные шаги из последних сил. Тяжёлая ноша в виде младшего брата с каждой минутой ощущалась всё нестерпимее, тягостнее, и Виктор, слыша затруднённое и сиплое дыхание Августа, злился на себя, свою беспомощность. И начало «исповеди» ещё звенело в ушах тихим эхом.   Подойдя к вытянутому столу, расположенному на территории храма, и уставленного множеством пока что пустых эмалированных тарелок, Август аккуратно спустил Виктора на землю. Придерживая брата рукой, он помог ему сесть на лавку за стол, тут же встречаясь взглядом с работягами, которые во всю готовились к предстоящему обеду и суетливо крутились вокруг стола, раскладывая хлеб и алюминиевые ложки.   Знойный весенний воздух из ароматов полевых ромашек, да лиловых колокольчиков, плотным ковром застилающих окрестности храма, был напоён запахом опилок и топлёной каши, что булькала в большом железном котле неподалёку.   Август шлёпнулся на лавку рядом с Виктором, изнеможённо и громко выдыхая. Он поднял взгляд на товарища, который чудесным образом появился прямо перед ним.   — О, начальник пришёл! — Володя театрально развёл руками. — Проходите, гости дорогие, всех накормим.   — Начальник? — Виктор вопросительно вскинул брови.   — Конечно. А по чьей же воле мы здесь корячимся?   — По Божьей, Володя, — Август устало улыбнулся. — У нас тут, кстати, небольшая проблема, — он бросил быстрый взгляд в сторону культи Виктора. — Нужен новый костыль. Сможешь помочь?   — Смогу, Андрюх, — Володя похлопал его по плечу и оглядел Виктора, понуро склонившего голову. — Всё сделаем, но после обеда. Не к спеху же?   — Сам как думаешь?   — А вдруг наш гость никуда не торопится.   Виктор чувствовал на своём лице пытливый, полный проницательности взгляд Володи, и прикусил щёку, искоса поглядывая за братом.   — Впрочем, не спеши, — Август, кряхтя, повернулся лицом к тарелке, в которой уже с горкой была наложена свежеприготовленная каша. — У нас с другом есть незаконченные дела. Но вечер — край. Договор?   — Так точно, товарищ начальник, — Володя приставил правую руку к виску, с той же театральностью выпрямляя плечи. — Приятного аппетита.   Володя широкими шагами направился к котлу, расположенному за столом, и из которого валил густой и горячий пар, разнося приятный аромат и разжигая аппетит уставших работяг.   Август взял ложку и только хотел приступить к обеду, как взгляд его пал на Виктора, безучастно сидевшего в том же положении спиной к еде.   — Ты не голоден? — он перешёл на шепот, склонившись к брату. — Володя хоть и выглядит, как шут гороховый, но не делай поспешных выводов. Он прирождённый кулинар. Попробуй. Потом тебя за уши не оттащишь!   — Ты знаешь, что-то не хочется.   — Да брось. Не вынуждай кормить тебя с ложечки. Вроде мужчина взрослый уже, да?    Виктору было некомфортно. Некомфортно подыгрывать Августу в его дешёвом спектакле, становясь не просто свидетелем многолетнего обмана, но и его главным героем. Некомфортно сидеть и обедать под любопытными, испытывающими взглядами. Некомфортно, в конце концов, от кого-то зависеть и просить помощи, тем более у незнакомых людей. Все двадцать лет, за исключением строительства дома, Виктор никогда не просил помощи, как бы трудно ему не было. Не просил и напрочь отказывался, если предлагали. Он считал себя нормальным, здоровым мужчиной. Виктору удавалось жить и справляться с обязанностями самому, невзирая на отсутствие ноги.   Когда Август был «жив», Виктор предпочитал обращаться за помощью только к старшему брату. Он всегда считал его примером сильного, волевого человека, который вызывал исключительно уважение. Бесстрастный взгляд на проблемную ситуацию и ледяное спокойствие в трудную минуту — то, чего так не хватало эмоционально уязвимой и восприимчивой стороне Виктора. И, несмотря на разногласия и частые столкновения, он не испытывал страха или презрения, признавая свои ошибки, пускай путь к осознанию был весьма болезненным. А после «смерти» Августа Виктор учился жить заново — за себя и за брата.   — Ты обращаешься со мной, как с ребёнком, — прошипел Виктор, — словно мне пять лет.   — Потому что ты ведёшь себя, как ребёнок, — невозмутимо, но с ноткой строгости отвечал Август, приступая к трапезе. — Ешь.   Виктор мимолетно поморщился, желая ему возразить, но вместо этого послушно повернулся лицом к тарелке. Август безуспешно пытался играть в заботливого старшего брата после долгих лет отсутствия, после всего того, что между ними произошло. И для Виктора это казалось не менее дешёвым спектаклем. В то же время он вспоминал, что Август всегда был таким. Чересчур опекающим. Однако теперь это выглядело чуждым, давно утерявшим смысл. За двадцать лет между ними выросла гигантская, бездонная  пропасть, и мост на ней уже было не построить.   Аппетит пришёл к Виктору внезапно — каша действительно оказалась вкусной. Он и не заметил, как жадно съел её всю, быстро добравшись ложкой до дна тарелки, и куда быстрее Августа, который искоса наблюдал за ним с мягкой ухмылкой.   — Что ж, — с тихой усталостью на выдохе произнёс Август и слегка отодвинул пустую тарелку, — чай дождёмся или продолжим?   — Чай подождёт, — отрезал Виктор, следом за братом отодвигая тарелку.   — Тогда позволь тебе помочь, — он не спеша поднялся с лавки и подал Виктору руку. — Есть тут одно тихое местечко прямо за храмом.    И Виктор, крепко ухватившись за его руку, осторожно поднялся на здоровую ногу. Август тут же поддержал его под локоть, понимая, что должен стать его опорой.   — Придётся немного попрыгать. Но ты не бойся, я держу, — подбадривал его Август.   Лицо Виктора исказилось в страдальческой гримасе, когда он вновь почувствовал себя беспомощным калекой, вцепившись в руку Августа, как в единственный шанс на спасение. Идти по его словам было недалеко — всего лишь выйти за территорию. Всего лишь — для здорового. А для одноногого — это целый ряд испытаний, где одно неловкое движение, тем более на такой неровной и рыхлой поверхности, означало рухнуть лицом в грязь во всех смыслах.   Виктор, глубоко вдохнув, решил, что нужно сделать первый шаг и  постараться перенести вес на здоровую ногу. И он прыгнул, шатаясь и оттого больше впиваясь пальцами в предплечье Августа. На лице застыла твёрдая решимость.   Август держался рядом, практически вплотную к нему, подстраховывая от падения, и он ощущал до дрожи в кончиках пальцев, как трудно сейчас брату. Каждый прыжок давался с огромным усилием, а здоровая нога тем временем исходила от напряжения.   — Давай, Вить, ещё чуть-чуть, — воодушевлённо говорил Август, поддерживая брата под локоть.   Когда они обошли храм и покинули территорию стройки, Виктор заприметил едва перекосившуюся лавку неподалёку, стоявшую почти на самом обрыве невысокого холма, и открывающую вид на густую линию вытянутого хвойного леса.    Август действительно вёл его туда. И, подойдя к лавке, укрытой тенями высоких деревьев, он помог усесться на неё Виктору, а сам на мгновение застыл, разглядывая природу — бескрайний зелёный лес, словно море зелени, раскинулся перед ними. А солнце, застывшее на чистом, безбрежном небе, озаряло холм и их изнеможённые лица ласковыми лучами.   Август задумчиво глядел в даль, и глаза его грустнели с каждой минутой. История, его история, полная противоречий, зла и несправедливости должна продолжаться. Но слов найти он не мог.   На несколько часов Август словно вернулся в детство, когда не было ни войны, ни предательства, лишь он и брат. То далёкое, прекрасное время, когда ссора разрешалась сама собой, поскольку была пустяковой, и они мирились, забывая друг другу старые обиды. Однако Август с досадой понимал, что сейчас не тот случай.    — Я знаю, что ты пришёл за этим, — наконец прервал тишину Август. — За ответами, за правдой. Но, Богом клянусь, не всё так просто.   — Мне бы хотелось тебе верить, — громко выдохнул Виктор. — Но мы оба знаем, что это не так.   Август старательно прятал взгляд от брата, и его рука потянулась в нагрудный карман рубашки, но не за портсигаром. Виктор внимательно следил за каждым его движением, упираясь руками о лавку, и терпеливо ждал продолжения истории. Август достал маленький свёрток — сложенную в несколько раз пожелтевшую бумажку, и пальцы его вмиг задрожали, когда он принялся её аккуратно разворачивать, обнажая чуть заржавевшую, потемневшую от времени половинку жетона. На металлической пластинке едва читались выбитые буквы и цифры. На раскрытой ладони он продемонстрировал его Виктору.   — Это немецкий жетон, — прошептал Виктор, тотчас поднимая нахмуренный, полный непонимания взгляд на брата. — Твой?   — Нет, не мой.   На лице Августа промелькнуло что-то неуловимое, словно маска, за которой он так старательно прятал настоящие эмоции, треснула в одночасье. Губы сжались, а брови нахмурились в мучительных раздумьях. Он провёл пальцем по стёртым символам и поднял стеклянные глаза на брата. В его взгляде было столько тоски, скорби и боли, что, казалось, они вот-вот вырвутся наружу.   Виктор вопрошающе уставился на Августа. Он никогда прежде не видел брата таким сломленным, таким подавленным. Его глаза блестели, но не от поступающих слёз, а от глубокой, глухой боли, которую вдруг почувствовал на себе и Виктор.   — Вернер, — голос Августа дрогнул. — Его звали Вернер.