Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Зима 1942-го   Тьма окутывала Августа, словно вязкий, холодный туман. Из глубины этой тьмы доносились шёпоты — хриплые, протяжные, будто ветер скользил между стен в давно заброшенном доме.  

«Предатель…»

 

Голоса множились, перекатывались волнами, заглушая собственное дыхание. Август шагнул вперёд. Вдруг вспыхнул свет. Дрожащие языки факелов окружили его. В этих огнях, в зыбком полумраке, вырисовывались лица — искажённые, неясные, но все до одного полные ярости.   Толпа сгущалась. Из мрака появлялись руки, указывая на него. Губы шевелились, выплёвывая слова, которые уже не были шёпотом.  

«Предатель!»

 

Август метнулся в сторону, пробираясь сквозь толпу с факелами. Выкрики превращались в грохочущий хор. Его взгляд метался по лицам. Среди тысяч ненавидящих глаз он искал только одни — глаза брата.   — Витя! — крикнул он, но его голос потонул в чужих.   И Август увидел его.    Лицо резкое, словно высеченное из камня. Тёмные глаза полыхали немым укором. Август шагнул навстречу, но тут же отшатнулся. Виктор исчез, его поглотила толпа, неумолимо сжимавшаяся вокруг.   Рывок. Толпа закачалась, будто морская волна, и Август ринулся прочь. Факелы мелькали, вспыхивая в их безумных глазах. Неожиданно перед ним предстали солдаты. Их лица были затенены касками, винтовки занесены, а сталь лезвий сверкнула в огне. Август отпрянул, пригнулся, и штык пронёсся мимо. Ещё один рывок, и он снова оказался в гуще толпы.   Тела мелькали, тени прыгали, огонь плясал. Кто-то схватил его за плечо, но он вырвался, толкнулся вперёд и тут же застыл.   Прямо перед ним, среди скандирующих людей, стоял Вернер. Их взгляды встретились. На краткий миг он разглядел в его глазах что-то живое, настоящее, но Вернер разомкнул губы и вместе с толпой выкрикнул:   — Verräter!   Это был удар, как нож под рёбра, как удар в грудь. Август пошатнулся и упал на колени.    — Умоляю, хватит! — он сжал голову руками, жмурясь. — Перестаньте…   Голоса нарастали, оглушали, руки толкали его в спину. Август уже не мог дышать. Толпа сжалась в кольцо, оставляя его в центре, одного.   Но вдруг она замолкла и разомкнулась.   Медленно, шаг за шагом, вышел Виктор. Он стоял перед ним, хмурый, непроницаемый. В руках его мелькнула винтовка.   — Витя, нет, подожди!   А остервенелая толпа вновь загремела:   — Предатель! Предатель!   Август смотрел в глаза брату. Искал там что-то — сомнение, жалость, хоть каплю теплоты. Но там была только безмолвная решимость.   Виктор поднял винтовку медленно, неторопливо, с тяжестью неизбежного.   Выстрел.   Август вздрогнул, судорожно распахнул глаза и проснулся.   Тьма никуда не ушла, но теперь это была темнота заброшенного амбара. Хриплое дыхание рвалось из горла. Август чувствовал, как неприятно жгло и пульсировало в груди. Он вслушался. Тишина. Только он и его страх. И что-то ещё. Всё ещё звучащий в ушах голос толпы.   Август сел, опираясь на деревянную, замёрзшую стену. Он не помнил, как оказался здесь — на сене, в углу амбара, где на днях обосновалась их рота.    Август закрыл лицо руками, пытаясь собрать туманные воспоминания в цельную картину.   И тут он вспомнил — гулкие шаги гауптмана разносились по поляне вдоль шеренги, а его голос звучал чётко, резко, как удары лопат по мёрзлой земле. Он говорил о траншеях, о приказе, о необходимости укрепить позиции для стрелковой роты вермахта, что скоро займёт их место. Август слышал его слова, но они проходили мимо, теряясь в тягучем, удушающем тумане усталости.   Он стоял, покачиваясь. Перед глазами колыхалась размытая пелена. Голос Леманна, режущий и строгий, эхом разносился по лесу и сливался с ветром, шелестом веток, дыханием рядом стоящих солдат.    Последние месяцы превратились в зыбкое пятно. Август ел столько, сколько мог поделить с ним Вернер, единственный человек в этом аду, чей взгляд не был холоден, как у Леманна, и чьи руки не били, как руки Шнайдера. Он выполнял приказы — абсурдные, сложные, унизительные. Ломал лёд на реке голыми руками, вытаскивал трупы из-под огня, выкапывал ямы, чтобы через день их закапывать обратно. Его не били до полусмерти, но не давали жить. Смыслом существования стало лишь одно — дожить до следующего дня.   Гауптман что-то выкрикнул, и остальные вытянулись по стойке «смирно». Август сделал то же самое, но с запозданием. Он хотел бы закричать, заявить всему миру, что ненавидит этих людей. Ненавидит Леманна, Шнайдера, их приказы, но слабость вытравила даже ненависть. Осталось лишь ощущение пустоты и истощения.   Леманн сделал паузу, обвёл взглядом строй и задержался на нём.   — Ты, — голос его был грубым, как хлёсткая пощёчина.   Август поднял голову, но не сразу сфокусировал взгляд. В голове звенело. Он не успел даже выпрямиться, как гауптман уже шагнул ближе.   — Ты займёшься рытьём ходов сообщения. Глубина метр двадцать, а ширина не меньше шестидесяти сантиметров. Работа должна быть закончена до вечера.   Август молчал.   — Ты меня слышал? — в голосе звучало раздражение.   Он сглотнул, кивнул, хотя всё внутри сжалось от отвращения.   — Шнайдер будет за тобой следить.   Август медленно повернул голову. Шнайдер стоял чуть поодаль — руки за спиной, холодные глаза мерцали странным блеском. Уголки его губ дрогнули, едва заметно, будто он только что услышал хорошую шутку.   Август смотрел, как Леманн уходит, но взгляд снова вернулся к Шнайдеру. Он не двигался. Только его губы замерли в улыбке, которая могла значить что угодно.   Шнайдер не был ни надзирателем, ни палачом — всего лишь солдатом штрафного батальона, как Август, как Вернер, как другие. Но в нём было нечто, что отделяло его от остальных. Неестественная бледность, ледяные голубые глаза и ненависть — тихая, застывшая, пронизывающая каждое его слово, каждый взгляд, которым он скользил по сослуживцам, задерживаясь особенно долго на Августе.   Все знали, почему Шнайдер оказался здесь, в эпицентре человеческой мясорубки, с изменниками, дезертирами, трусами. Однако он был другим.   И Леманн позволил его ненависти выйти наружу.    — Что ты смотришь на меня, русский? Бери лопату.   Август опустил взгляд на лопату, что лежала на земле. Когда он потянулся к ней рукой, Шнайдер прижал ногой черенок, едва не наступая на его пальцы.    Август стиснул зубы. Мириться с бессилием — принять поражение. Однако он молча дёрнул за черенок, вытаскивая её из-под тяжелого сапога Шнайдера.    Лопата с трудом вошла в землю с тупым хрустом. Промёрзшая почва цеплялась за металл, не желая поддаваться. Август скрипнул зубами, выдернул лопату и с силой вогнал её снова. Вокруг слышались такие же звуки — десятки людей копали, ворчали, задыхались от усталости, сплёвывали на серую, перемешанную с глиной грязь.   Август работал молча, ритмично. Вдох — лопата в землю. Выдох — бросок комка вверх. Вскоре он уже не замечал окружающих. Спина ныла, ноги подкашивались, но он продолжал.   Шнайдер стоял наверху, скрестив руки на груди, и наблюдал. С лёгким интересом, словно всё происходящее было для него представлением. Август не оборачивался на Шнайдера, но ощущал насмешливый взгляд на своей спине.   Над его ухом внезапно раздался голос:   — Ты копаешь слишком медленно.   Август не остановился:   — А разве ты не должен копать?   Шнайдер наклонился ближе, его голос был тихим, но отчётливым:   — Это не твоя забота, русский.    Август на выдохе вогнал лопату в землю и опёрся на черенок. Перед глазами замелькали чёрные пятна.   — Что, уже выдохся?   Август не ответил. Шнайдер еле слышно хмыкнул:   — Копай. Это приказ.   Но он даже не шелохнулся, держась за черенок, как за единственную опору. В груди встал тяжёлый, горячий ком, а руки обессиленно дрожали.   Шнайдер спрыгнул в яму. Август поднял на него рассеянный взгляд.   — Мне помочь, русский?   Он не дал Августу ответить, лишь с силой выбил лопату из его рук, отчего тот покачнулся, но выпрямился.    — Подними, — выдохнул сквозь зубы Шнайдер, однако Август стоял неподвижно. — Ты меня слышишь? Подними чёртову лопату.   Август молча смотрел на лопату, валяющуюся в грязи. Она была рядом, стоило только нагнуться и поднять её, но он не двигался. Его пальцы сжались в кулаки, а ногти больно впились в ладони.   — Повторяю последний раз, — Шнайдер наклонился ближе, понизив голос. — Подними. Или будешь копать руками?   Август крепче сжал кулаки. Напряжение свело плечи, грудь судорожно вздымалась. Он ненавидел этот голос. Ненавидел эту вечную усмешку. Хотелось размахнуться и ударить, стереть надменное, усмешливое выражение с его лица. Но сил не было.   Он и так держался на одном упрямстве, на одном только желании не сдаться, не показать слабость. Но руки дрожали, спина ныла, желудок сжимался от голода.   — Хорошо. Раз ты отказываешься выполнять приказ, у меня есть для тебя другое задание. Вылезай, — он схватил Августа за ворот, подталкивая на выход из ямы.   Август вскарабкался наверх, впиваясь пальцами в промёрзшую землю. Он с трудом поднялся, ощущая, как дрожат колени, а мир вокруг плыл, растворяясь в воздухе — силуэты солдат, лицо Шнайдера и высокие, заснеженные деревья. Август качнул головой, а земля на мгновение показалась мягкой, словно вот-вот провалится под ним. Его ноги подкосились, но он устоял.   — Беги вокруг траншей до тех пор, пока я не дам команду остановиться. Пробежка тебя взбодрит.   — Нет.   — Нет? — Шнайдер наклонился, заглядывая ему в глаза. — Это всё, что ты можешь сказать?   Август медленно поднял взгляд. Он хотел сказать куда больше, чем просто «нет». В его глазах не было ни страха, ни гнева — только усталость, глубокая, как рана, которая не заживает. Ледяной воздух жёг лицо, но он даже не моргнул.   Шнайдер ждал. Ждал ответа, хоть какого-то. Но Август молчал.   — Ты, значит, устал, да? — его голос звучат издевательски мягко. — Хорошо. Тогда пусть Брамм побежит.   Шнайдер заметил, как с его лица исчезло прежнее упрямство. Напряжённые черты вдруг дрогнули, в глазах мелькнуло замешательство, едва уловимое, но достаточно явное для того, чтобы Шнайдер его заметил.   — Что?   — Брамм, твой друг и наш праведный пацифист, побежит вместо тебя, — спокойно повторил он. — Ты ведь помнишь, что случится, если он не справится?   Август не отвечал. Он смотрел не на Шнайдера, а чуть дальше, за его плечо. Там, на фоне рыхлой, перемешанной с камнями и снегом земли, темнела уже выкопанная яма. Из неё осторожно выглядывал Вернер.   Грязное лицо, заострившиеся черты. Глаза, которые метались, не зная, куда спрятаться, кроме как за стенками узкого укрытия. Он не говорил, не подавал знаков, однако Август понимал всё без слов. В его взгляде читалось предупреждение, страх и немое сочувствие: «Мне так жаль».   Шнайдер, заметив его задержавшийся взгляд, медленно обернулся, но яма к тому моменту уже опустела.   — Выбирай, или ты бежишь, или он, — он говорил негромко, но каждое слово билось в голове Августа, как молот. — Винтовка ещё не отработана, русский. Мне без разницы, кто будет нести наказание, поэтому выбор за тобой.   Август сжал челюсти. В груди нарастало что-то тяжёлое, спёртое, вытесняя воздух из лёгких.   — Не хочешь выбирать? — Шнайдер усмехнулся. — Тогда я сам.   Он развернулся, выискивая Вернера в толпе.   — Не надо, — хрипло выдавил Август. — Я сам.   Он до сих пор не понимал, зачем это сделал. Зачем взял вину на себя, зачем терпит издевательства, почему не переложил ответственность на Вернера. Бессердечие всегда было для него естественным, как второе имя, как что-то въевшееся глубоко под кожу. В добрые поступки Август давно не верил, тем более в свои собственные.     Однако в тот момент, когда он шагал вперёд из строя и говорил, что это его вина, он видел перед собой не Вернера. Он видел Виктора. Упрямого, временами наивного, беспечного. Того, кого он не раз прикрывал, вытаскивал из неприятностей, защищал.   Августа это раздражало, вызывало необъяснимую злость. Но это происходило не специально, неосознанно, похоже на фантомную боль — то, чего не было, но всё равно давало о себе знать.   Шнайдер повернулся к нему, довольно прищурившись.   — Тогда беги.   — Ты слишком много на себя берёшь, — найдя в себе силы, вдруг сказал Август. — Ты не Бог, не командир. Кто же ты?   — Кто же я? — повторил он, будто размышляя вслух. — Может, просто тот, кто всегда оказывается рядом, когда приходит время платить по счетам?   Шнайдер сделал шаг ближе. Он говорил тихо, почти буднично:   — Я не командир, не Бог… Но ты всё равно опускаешь голову, когда слышишь мой голос.   Его безжалостный, равнодушный взгляд задержался на лице Августа, словно ожидая, дойдёт ли до него смысл сказанного.   — Может, тебе и не нужно знать, кто я. Ты ведь уже понял. А теперь беги.   Август стоял.   — Беги! — рявкнул Шнайдер.   Он сделал шаг. Затем ещё один. Ноги не слушались, путались, спотыкались о рыхлую землю, а мир сжимался в точку. Но он побежал.   Грунт под ногами был мягким. Ноги тонули в нём, запинались. Голова качалась, как на тонкой нити, будто её могло сорвать любым порывом ветра. В ушах шумело — то ли от слабости, то ли от криков, которые Шнайдер бросал ему вслед.   Август не знал, сколько уже бежит. По его ощущениям, это длилось целую вечность. Каждый шаг был похож на шаг в пустоту. Лёгкие горели, во рту стоял привкус ржавчины, как будто он давно истёк кровью.    — Быстрее, русский! — голос Шнайдера резанул по воздуху.   Август рвано выдохнул и опустил голову. Он знал, что не сможет. И знал, что Шнайдер не отступит.   Август не чувствовал ног. Или чувствовал слишком хорошо — мышцы жгло, будто их выжимали до последней капли. Сердце било в висках, как молот, глухо, отчаянно. Всё внутри протестовало, тело кричало: «остановись». Но он не мог. Не мог.   Вернер сжал черенок лопаты дрожащими, вспотевшими ладонями. Он встревоженно прикусил губы, следуя за Августом взглядом. Он понимал, что тот вот-вот рухнет, но не мог ничего сделать — Шнайдер не позволит, и будет только хуже.   Август сделал последний шаг и вдруг ощутил — ноги больше его не держат.   Земля и небо поменялись местами. Он не понял, когда это случилось, только почувствовал, как ноги подвели его, как тело навзничь рухнуло в грунт, а ладони скользнули по грязному снегу. Мир качнулся, стал мутным, неясным, размытым. Звуки постепенно стихли — только сердце билось, медленно, с перебоями, и в груди что-то сжималось, больно, противно.   Тьма, густая, сковывающая, нахлынула плавно, накрывая с головой, как тёмное покрывало. Он ощущал её приближение, чувствовал, как она подбирается, как заволакивает сознание, как затягивает, не оставляя выхода.   Шнайдер подошёл медленно, без спешки, как охотник, разглядывающий поверженную добычу. Его тень легла на бесчувственное тело Августа. Он возвышался над ним, разглядывая, а потом, без малейшего колебания, занёс ногу и со всей силы ударил сапогом в рёбра.   Никакой реакции не последовало. Ни стона, ни движения — ничего. Шнайдер поморщился и раздражённо щёлкнул языком.   — Жалкое зрелище, — бросил он с отвращением.   Сбоку вдруг возник Вернер. Он шёл быстрее, чем обычно, но всё так же осторожно, словно не хотел привлекать лишнего внимания. И Шнайдер позволил ему подойти.   Он опустился рядом на колени и с трудом перевернул Августа на спину. Его тело, обмякшее и замёрзшее, тяжело поддавалось Вернеру. Он нащупал пульс на его шее и быстро проверил дыхание — слабое, едва ощутимое. Вернер облегчённо выдохнул:   — Живой…    Он слегка хлопнул Августа по щекам, затем чуть сильнее, но снова никакой реакции.   — Давай, ну же, — хмурился Вернер и тряс Августа за плечо, — очнись!   — Очнётся, — довольно ухмыльнулся Шнайдер, наблюдая поодаль. — А если нет — не велика потеря.   Вернер снял флягу с пояса и, придерживая голову Августа рукой, постарался залить немного воды ему в рот.    Август внезапно дёрнулся, судорожно вдыхая и кашляя. Он приоткрыл глаза, рассматривая расплывающееся лицо Вернера помутневшим взглядом, а затем его веки вновь сомкнулись, а голова начала заваливаться в сторону.   — Вот что бывает, когда совершаешь необдуманные поступки. Виноват один, страдают оба. Когда ты подрывал грузовик, ты не понимал, что у всего есть последствия. Когда ты избавлялся от винтовки, ты тоже особо не задумывался, правда? А теперь смотри. Смотри, Брамм.   — Я всё понимал, — тихо, почти неразборчиво ответил Вернер.   — Не похоже. Это ведь по твоей милости я здесь. Теперь на мне до конца жизни метка неблагонадёжного, и вход в СС мне закрыт.   — Интересно получилось, да? — Вернер поднял взгляд на Шнайдера. — Ты такой верный, а оказался никем, всего лишь пехотой.   — Даже здесь, даже в этом проклятом месте, я всё ещё выше тебя. Ты грязь. Трус. Изменник. А я — солдат.   — Солдат… А помрёшь, как дворовый пёс.   — Как пёс, значит? — его голос был тихим, почти ленивым, но в нём сквозила опасность.   Вернер ощутил неприятный холодок вдоль позвоночника, но удержался и не отвёл взгляд. Он знал, что Шнайдер хотел его испугать. И всё же сердце сжалось, когда тот сделал медленный шаг вперёд. Шнайдер наклонился чуть ближе.   — Несмотря ни на что, у меня всё же есть будущее.   Он медленно выпрямился, поправляя шинель, как будто беседа с Вернером запачкала его.   — А вот у тебя, Брамм, его нет, — он ухмыльнулся, отступая. — Так что кто из нас сдохнет, как пёс, вопрос времени.   Шнайдер ушёл, как уходил хищник от поражённой жертвы, которую он истязал не от голода, а от скуки. И Вернер, недолго провожая его взглядом, вновь вернулся к Августу, который неподвижно лежал в грязном снегу.   Спокойно, но с усилием, Вернер подхватил Августа под мышки, мгновенно чувствуя всю тяжесть. Тело Августа было неестественно мягким, его голова и руки болтались, как у тряпичной куклы, а ноги волочились по земле, цепляясь за каждую лужу и яму.   Шаг за шагом, по скользкой земле, он перетащил его к амбару, который стоял неподалёку, скрытый за высокими елями и полуразрушенной изгородью.   Внутри стоял сплошной мрак, перебиваемый сочащимися лучами солнца из щелей на стенах, покрытых плесенью и временем. И тишина, застывшая в нём, была такой же мёртвой, как амбар, оставленный много лет назад.   Он опустил Августа на землю, стараясь как можно аккуратнее уложить его, чтобы не навредить сильнее, а под голову сгрёб рукой кучку сена, немного смягчая твёрдую и холодную поверхность. Побледневший, безжизненный, Август выглядел, как хрупкий и повреждённый фарфор, который мог треснуть от одного лишь неверного движения.   Вернер стоял над Августом ещё некоторое время, прежде чем его тень, неспешно удаляющаяся, вовсе не растворилась во тьме амбара, оставляя его одного.   Август наконец убрал руки от лица. Вспоминать было больно. Шнайдер, его взгляд, жесткая рука, потеря сознания — всё это налегло тяжким грузом на его грудь.   Голова, словно налитая свинцом, пульсировала в висках. Август попытался сделать глубокий вдох, но тело мгновенно отозвалось болью. Пальцы аккуратно скользнули по ткани, и он вдруг поморщился, почувствовав уплотнение на боку. Он едва надавил на него пальцами, тотчас корчась и сжимаясь от боли. Август расстегнул пуговицы на кителе, обнаружив гематому на рёбрах — глубокий, чёрно-синий след от сильного удара.   — Сукин сын, — процедил он, пряча гематому обратно за китель.   Август вновь обратил взгляд к выходу из амбара, прислушиваясь к далёким крикам, командам, лязгу лопат. Он не знал, сколько спал здесь. Не знал, почему ему позволили поспать.    Август медленно опустился обратно, повернувшись лицом к стене. Его тело сжалось, насколько позволяла ноющая боль в боку, и он замер, зажмурившись. На миг ему даже захотелось верить, что о нём все забыли, что он остался здесь один, в этой тягостной тишине, где больше не нужно ни говорить, ни слушать, ни чувствовать.   Через несколько минут со стороны входа послышались шаги. Кто-то неспешно приближался к Августу, шаркая по земле, сену, и разрывая повисшую мёртвую тишину.   Кто-то подошёл к Августу, который, свернувшись, лежал в углу, прижавшись к стене, как будто пытался слиться с ней, стать частью этой серой, обшарпанной древесины.   — Как ты себя чувствуешь?    Это был Вернер. Он опустился на корточки рядом, а голос его был тихим, но взволнованным.   Ответа не последовало. Только глухая тишина и тяжёлое, ровное дыхание. Вернер подумал, что тот просто не слышит его, но через несколько секунд Август всё-таки отозвался — устало, холодно:   — Нормально.   — Хочешь пить?   — Нет.   Голос его был пустым. Не злым, не раздражённым, просто безучастным, как эхо в заброшенном, давно оставленном доме.   Вернер прикусил губы. Внутри всё сжималось от осознания, что именно он должен был лежать здесь. Это его должны были избить, заставить бегать до упаду, сломить, унизить. Но Август взял вину на себя, а Вернер — целый, невредимый. Вернер снова посмотрел на него. Хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, может быть, даже извиниться. Слова, что крутились на языке, вдруг показались жалкими, ненужными. Что бы он ни сказал, ничего не изменится. — Я... Август слабо дёрнул плечом. — Оставь меня, — голос его звучал так же пусто, как и в первый раз.   — Да, конечно. И можешь не беспокоиться, я доделал траншею, так что Леманн… — он помедлил, подбирая слова. — Не должен злиться. Я скажу им, что ты ещё без сознания.   Вернер медленно поднялся, задержав взгляд на его спине. Сжатая поза, перепачканная в грязи форма, угол, в который Август забился — всё это выглядело так, будто он уже стал чем-то не живым, не человеком вовсе, а сломанной вещью, брошенной в пыль. Вернер отвернулся и вышел.   Снаружи, за амбаром, тоже стоял мрак — холодный, зимний, пугающий, пронизывающий до дрожи. Деревья чёрными силуэтами окружали, давили, скрипели под порывами ледяного ветра.   Вернер стиснул зубы. Он знал, что ему нужно вернуться к траншеям, копать, притворяться, что всё в порядке. Но внутри не было ни капли спокойствия. Вернеру нужно было что-то делать. Но он не мог сделать ничего.