И я ступаю в эту пропасть

      Джун всегда вступался за Сану перед Отцом, рискуя собственной жизнью. Ведь строгий Отец не щадил нарушителей спокойствия. Именно благодаря этому, он считал, Сана наконец взглянула на него как на мужчину.       Но Джун поздно узнал, что Отец так или иначе всегда подчинялся воле Роксаны. Она была неким серым кардиналом, который стоял за спиной марионетки и руководил ею. Она не контролировала его и не вмешивалась в его дела, поэтому все воспринимали его взаправду. Но он позволял себе всё ровно до той черты, которую рисовала Сана. Она никогда не была кроликом в лапах льва. Этот кролик являлся древним злом, которого боялись все обитатели особняка. Пусть он и наказывал её, но, если бы он действительно мог руководить ею, она никогда бы не делала того, что заставляло бы его так волноваться и злиться. И Джун узнал, что его обращение и правда стало катастрофой, которую Сана признала своей виной. И тогда он осознал, что обычно рациональная она тогда просто не смогла поступить иначе. Он напоминал ей ребёнка из прошлого, которого она не смогла спасти, которого ей не дали спасти. Но отличие того ребёнка и Джуна очевидно проявлялось в одном: первый малыш несмотря ни на что верил этому миру, а Джуна ещё в детстве этот мир заставил разочароваться в себе. И глядя на его беспросветное существование и пустые глаза волчонка, Сана не смогла сдержать себя. Не смогла снова проигнорировать ребёнка, от которого отвернулся этот ничтожный мир. Именно поэтому она пошла на этот шаг, против здравого смысла и против слова Отца. Тогда он подчинился ей, потому что и Вершители Судеб спустили ей это с рук. Он всегда подчинялся ей, потому что она давала ему возможность сохранять иллюзию власти. Но Отец стал срываться с поводка. Он заходил дальше, чем ему положено. Сана долгое время игнорировала это и спускала ему всё с рук, но сейчас осознала, что сама запустила этот механизм, который не остановится так просто.       И теперь, когда она сидела перед ним, гордо восседающим на дорогой обивке дивана в его роскошном кабинете, она воочию наблюдала последствия того, что развязала ему руки. Высоко поднятый подбородок, казалось ей, сейчас воткнётся в потолок. В глазах лишь жажда наживы и человеческие пороки. Теперь она понимает смысл слов Глена. Возможно ли изменить этого человека? Был ли он таким с самого начала? Нет. Мысленно возражает она сама себе. Её дядя всегда заботился о ней, сам вызвался служить ей, выполняя долг её отца, и даже выгнал родного сына, который мучал её своей одержимостью. Поэтому она так долго осознанно закрывала глаза на его действия, поэтому смолчала даже когда он рассказал о планах расширить бизнес и сотрудничество с сильными мира всего, завысив возрастные границы, потому что самыми влиятельными были их старые клиенты, которые уже давно не вписывались в рамки, установленные в Доме. Смолчала, потому что он пообещал не трогать вампиров их Дома, тех кого звал своими Детьми. Но сейчас она ясно видела, что этот человек сосредоточен не на сохранении чести и благополучии Семьи, о чём пеклась она, исполняя волю своего родного отца. Он забыл обо всех своих обещаниях. Сане казалось, что её уже не должны трогать нарушенные обещания, данные кем-то лично ей. Но почему-то сердце сжалось, когда она вспомнила о прежней улыбке человека перед ней, её дяди, который обожал и уважал и своего младшего брата и лелеял его дочь, которая и вправду однажды стала считать его своим вторым отцом.       Джун держит её за руку, не давая ей погрязнуть в этих мыслях одной. Он знает, что Отец уже давно шёл против воли Саны, которая являлась фактической главой дома, но которая не хотела брать управление в свои руки. Сана рассказывала, что попросила об этом дядю, даже изначально предлагая передать этот статус ему целиком и полностью со всей властью и возможностями главы. Но он сам отказался от этого, сказав, что станет её руками и ногами, когда ей это будет необходимо, но возьмёт на себя ношу по управлению делами Дома. Он и правда справлялся с этим настолько отлично, что Сана не видела необходимости контролировать его, обеспечивал Семью лучше некуда. Делал то, что не могла делать Сана в самом начале, а когда оправилась, она не стала забирать эту отдушину у родного дяди, который так наслаждался этим всем. Пусть он и был основным наследником когда-то, он уступил это место младшему брату, отцу Саны, поэтому она считала, что просто восстановила справедливость. Но как этот любящий дядя мог избивать любимую племянницу, даже если это был хорошо отыгранный ими обоими спектакль? Ведь с того момента, пощёчины стали привычным делом для него. И тогда Джун пообещал, что переломает ему все кости, если он сделает это снова. Во время того разговора Себастьян, так звали Отца, показал себя настоящего. Точнее того, кем стал к тому моменту и кого Сана не узнавала теперь. И теперь он раскрыл себя перед Саной, перестал скрывать то, что раньше его заставляла скрывать совесть. Но сейчас он бесстыдно заявляет, глядя ей в лицо:       – Если мы вернём Цветок Славы, наш Дом станет самой влиятельной ячейкой не только в мире вампиром, но и в человеческом. – Но Цветок Славы принадлежал тому человеку, который собирался использовать его для подчинения всего мира, – Сана пытается сохранять спокойствие, но последние события и так всколыхнули в ней то, что она никогда не хотела вспоминать и видеть, а теперь она вынуждена выслушивать результат горячки того, кого считала достойным главой Дома. – Вершители спрятали его потому, что люди, подчинённые воли Цветка, перестают быть людьми, а становятся чем-то, напоминающим зомби. Разве ты забыл об этом, дядя?!       – Вы ведь лучше кого бы то ни было знаете, что Сана никогда не примет эту идею, потому что всю жизнь старается не допустить того, что произошло кровавой осенью…       – А откуда это знать тебе?! – Отец резко пресекает слова Джуна, злобно сверля его взглядом. – Почему ты каждый раз пытаешься делать вид, будто видел, что происходило тогда!       – Потому что я ему рассказала всё в деталях, дядя. – Сана готова взорваться, но рука Джуна, сжимающая её руку, возвращает её в реальность, где надо сохранять здравый рассудок. – Более того Джун читает мысли. Я показала ему это. Прекрати уже так относиться к нему. Тем более мы думаем о том…       – У тебя уже был один суженный, и где он сейчас? – усмехается Себастьян. Он намерено бьёт в самую больную точку, и видит это, потому что ей нет смысла скрывать реакцию от него. Он ведь всё знает. И его удивляет, что она всё-таки не показывает ему и грамма эмоций, которых он ждал. Она настолько разочаровалась в нём? Его это злит. – Уже сгнил давно в земле. Мой сын тоже мог стать им, но и с ним всё вышло не так, как надо. А если и этого ты лишишься?       – Отец, почему вы вообще говорите такое?! Джун вне себя от ярости. Он не может позволить тому, кого Сана считает близким, обращаться с ней так, даже если она сама в силах справиться с этим. Но он понимает, что она снова не собирается пресекать это. А Сана не может успокоить обычно хладнокровного к подобному его. Значит даже его чаша терпения переполнена.       – Почему вы все заставляете её вспоминать то, что она не хочет вспоминать?! А ваш сын сейчас едва не убил меня и того паренька!       – Джун, пожалуйста. Её полный мольбы взгляд заставляет его снизить обороты и сесть рядом с ней, лишь молча прожигая взглядом бессовестного мужчину, зовущегося главой этого Дома.       – Ладно, я погорячился. Давай вернёмся к изначальному разговору. – Себастьян нацепляет маску смирения с яркой улыбкой мима, надеясь ослабить бдительность и уповая на то, что в ней остались частички былого доверия к нему. – Роксана, ты тогда была не в себе, поэтому, вероятно, твои воспоминания искажены.       – К чему ты ведёшь? – с подозрением вопрошает она, пропуская укол в виде намёка на то, что она однажды уже выжила из ума. – К тому, что кто-то тебе внушил ошибочные сведения о действии Цветка. Он не подчиняет разум, а лишь помогает достучаться до сердец людей… Тот человек не обманывал. Не зря он изначально назвал его Цветком Веры...       – Я не хочу даже слушать это, дядя. Сана поднимается с дивана и направляется к выходу из кабинета вместе с Джуном.       – Роксана! – Ещё не забытые ею нотки нежности и мольбы сейчас бы заставили её сомневаться в своём решении, если бы так не пахли таким знакомым обманом. Она останавливается у двери и смотрит через плечо на того, кому и сейчас хотела бы поверить. Но навряд ли это у неё теперь получится.       – Я уже однажды поверила в такие речи, что привело к катастрофе.       Когда дверь за ними закрылась, статный мужчина ещё долго смотрел на висящий на стене портрет юной девушки, так похожей на Роксану, но было одно отличие – Сана уже не улыбалась так же беззаботно и влюблённо, как та девушка из прошлого, улыбающаяся тому, кто делал её настолько счастливой. А ещё эта же девушка была изображена на соседнем портрете, но куда младше, и улыбалась беззубой улыбкой молодому мужчине, нежно обнимающему свою дочь. И смотря на эту картину Себастьян не может не улыбнуться. Но его улыбка настолько печальна, что увидь её мужчина с портрета, то его сердце бы разорвалось на части с горя.       – Прости, брат. Я знаю, что настолько сильно изменился, поддавшись многочисленным грехам, что разочаровал твою дочь. Мою дочь. Но думаю, она уже никогда больше не посчитает меня своим отцом. Человек с портрета будто нахмурился в ответ на его слова. Казалось, он вот-вот он недовольно покачает головой и погрозит ему пальцем, как любил это делать века назад.       – Она не верит моим словам, потому что я пренебрёг её доверием уже не раз и не два. И знаешь, она права. Я добился того, что теперь она не верит даже правде, сказанной мной…              Хёну снился сон. Но этот сон не был похож на те, что он видел последнее время. Сон был такой тёплый и уютный, что ему захотелось остаться в нём навсегда. Если бы можно было представить его в виде красивого бокала, этот бокал бы переполнен ярким солнечным светом и искрящимся счастьем, что приносило такое чувство безопасности, которое он не ощущал уже давно. Лёгкий ветер ласкал его кожу, убаюкивая его воспалённый разум словно в колыбели. А ещё в том сне была Роксана. И её выражение лица отличалось от того, которое было на её лице в их последнюю встречу. Там не было даже её улыбки облегчения. Потому что в этом сне она не знала никаких забот, она никого не теряла. Она лишь лучезарно улыбалась только одному ему, стоя посреди цветущего поля, которое доставало ей до талии. Но кое-что в этом сне было неизменным. Она убегала от него прочь, весело хохоча, а он следовал за ней, пробираясь сквозь цветы, которые путами окутывали его ноги, цеплялись за руки, пытаясь помешать ему. Она оставляла его позади, а он никак не мог отказаться от своих чувств. Ясное небо становилось всё мрачнее, она удалялась от него всё дальше, цветы, державшие его, увядали вместе с его надеждой. Обрушившийся дождь стеной отрезает их друг от друга. Холодные капли текут по лицу, по плечам, мокрые волосы падают на глаза, и он наконец останавливается, оставаясь в одиночестве среди этого мёртвого поля цветов. Белые одежды на нём окрашиваются в цвет отвратительной непроглядной тьмы. А внутри разрастается такая пустота, что он падает на колени и кричит во всю глотку, разбивая кулаки в кровь о землю. Померкшие краски цветов напоминают о разрушенных мечтах. А её отчаянный крик в его голове раздаётся эхом. Она вопрошает, почему он не последовал за ней. Но земля под ним превращается в болото грязи, затягивая его в свою беспросветную пустоту.       Открыв глаза, он вновь возвращается к свету лампы, который заливает его комнату и некие силуэты, стоящие у окна и спорящие о чём-то.       – Сана ведь приказала сидеть в своей комнате и не высовываться! Ты не даёшь ранам нормально зажить, придурок! Это однозначно кричит Майя, а значит второй человек это…       – Я пострадал, а родная внучка называет меня придурком?! – Хён узнает в возмущённом мужском голосе, голос Рана. – И вообще я беспокоюсь о своем друге, почему я не могу прийти проведать его?       – Потому что ты и так постоянно ошиваешься вокруг Хёна! Он наверняка даже во сне устал от тебя!       – Так я твой друг? – хрипло смеётся Хён. В теле не осталось и тени той боли, которую он испытал перед тем, как отключится. Он абсолютно здоров, но ощущения такие, будто его переехал многотонный грузовик. Его вопрос заставляет беспокойную парочку замолчать, но в следующее мгновение они стоят уже у кровати Хёна, обнимая его и издавая неразборчивые звуки радости и ликования. Дверь открывается, и из-за плеча Рана Хён видит Сану с подносом в руках. Она выглядела так уютно, но в то же время аккуртано, в своей белой сорочке, ленточки которой изящно сплетались в аккуратный бантик на её ключицах. Сверху она накинула широкий и длинный халат из красного шёлка и чёрными мягкими оборками на рукавах и вороте. Её волосы были в беспорядке, но этот беспорядок казался ему столь же очаровательным, сколь и её уставшее лицо. Она не спешила прерывать радость двух вампиров, которые заботились о нём всё это время. Она лишь безмолвно стояла за их спинами и слегка улыбалась, глядя на них. Когда эти двое наконец отлипли от Хёна и заметили Сану, они отпрянули от кровати, позволив ей сесть на стул рядом с ней.       – Молодцы, вы хорошо заботились о нём, – Она склоняет голову вбок с тёплой улыбкой. – Ран, теперь иди и восстановись, как следует. Я бы дала тебе свою кровь, но в нынешних обстоятельствах…       – Что за чушь? – недовольно кривится Ран, скрещивая руки на груди и тут же шипя от боли, потому что не рассчитал резкости движений. – Зачем тебе использовать свою кровь попусту? Я восстановлюсь и без этого. Я не настолько слаб.       – Вот именно! Тут мой глупый дед прав, Сана, – согласно кивает Майя и смущённо улыбается ей. – Но всё же у нас есть одна просьба…       – Какая? – с готовностью спрашивает Роксана, но ответ вводит её в ступор.       – Скажи, что мы молодцы.       – Что?       – Это глупое желание юных недотёп, потерявших свою прошлую жизнь и родителей довольно рано. Разумеется, это в основном надо этой глупышке, – указывает Ран на Майю, которая раздражённо пихает его в бок. – Я умер уже давно, да и вообще стал дедом даже. Но и я не прочь услышать похвалу от тебя.       – Мы никогда и не думали жаловаться и просить такого, но теперь когда Хён постоянно благодарит нас за мелочи и хвалит, так тепло становится вот здесь, – уже вся покрасневшая Майя прикладывает руку и сжимает кулак на груди в районе сердца. – Приятно слышать такое.       – И правда, – Сана словно говори сама с собой. – Я ведь никого никогда не хвалила. А вы этого заслужили. Особенно за последние события.       – Ну, моя вина в том, что я оставил Хёна… – Ран виновато опускает взгляд в пол.       – Но ты спас Су и Джуна, – парирует Хён, внимательно следящий за разворачивающейся картиной. Всё-таки во всех них есть привязанность друг к другу, даже если они отчаянно пытаются её скрывать.       – Ну вообще-то это так… – шепчет Майя Рану, призывая его не стесняться этого и цепляясь за его рукав, словно ребёнок.       – Спасибо вам. Вы молодцы. Хорошо поработали. Майя и Ран сияют, словно внутри них кто-то включил рождественскую гирлянду. Майя, широко улыбаясь, хватая Рана, который пытается скрыть смущение, и тянет его к выходу. Когда дверь за ними захлопывается, Хён и Роксана вновь остаются наедине. Но Хёну кажется, что теперь им обоим неловко быть здесь только вдвоём. Он знал, почему он чувствует эту неловкость, но ему было любопытно, почему Сана тоже выглядит так неловко и смущённо, ведь она не показывала такие эмоции раньше, хоть и, Хён не сомневался в этом, уже знала о его чувствах.       – Сколько… Кхм, – Хён прочищает горло и не спешит смотреть на неё, сжимая в кулаках край одеяла. – Сколько часов я проспал?       – Часов? – иронично переспрашивает Сана, поднимая брови. – Ты проспал почти трое суток.       – Трое суток? И всё это время я просто спал? – В удивлении Хён поднимает на её глаза. И теперь замечает, насколько уставшей она выглядит. А ещё её глаза почему-то опухли, словно от слёз.       – Да, человеческому телу нужно больше времени для восстановления после такой пытки, что ты перенёс.       – Тогда ты и Джун оправились сразу же?       – Не совсем, – мотает она головой. – Сначала мы были в порядке, но потом Джуну стало хуже.       – Где он сейчас?       – Ещё не очнулся. Она мрачнеет, и теперь Хён осознаёт причину её усталости. Похоже, туман в голове всё ещё не развеялся: он наклоняется к ней, тыльной стороной ладони касаясь её щеки. Она не может скрыть своей растерянности, когда натыкается на его полный нежности взгляд. Он выглядел уязвимым в свете лампы, тускло освещающей комнату. Но похоже, единственный, кто сейчас уязвим, это она. Через это лёгкое, но уверенное прикосновение, он словно делится с ней своим внутренним светом.       – Поэтому ты плакала? Большим пальцем он вытирает невидимую слезу, заставляя её сердце слабо трепетать. Что это такое? Почему его тихий и спокойный голос пробирает её до мурашек? И почему она чувствует в этом бесцеремонном жесте такую заботу? И почему эта атмосфера так уютна и приятна ей? И будь ли на этом месте, кто иной, приняла бы она его действия?       – Мне страшно, Хён. Я не могу его потерять. Это его тепло заставляет её говорить о том, о чём она так стойко молчит с остальными. Новая потеря драгоценного человека, и снова по её вине.       – Зачем я живу, если уничтожаю всё, что люблю?       – Неправда. Но ты уничтожишь всех, кто любит тебя, если умрёшь. Ведь поэтому ты жила до сих пор? Ради Отца, Су, а потом ради каждого из Дома, и ради Джуна.       – Это так, но…       – А все они живут ради тебя. Это равноценный обмен. Но жизнь жестока настолько же, насколько прекрасна, поэтому человек так или иначе теряет, что любит. Но никого не посылают в мир лишь с этой целью, но и не оберегают от внушительных потерь. Ты отталкиваешь людей, пытаясь уберечь их, но этим ты лишаешь и себя, и их, прекрасных моментов вместе, которых могло бы быть больше, пока не придёт неизбежный миг прощания. Ты не сможешь изменить этого, но можешь просто разделить с ними больше приятных эмоций, которые будут греть вас даже после. Странно, но его слова успокаивают её, дыхание выравнивается, и шторки снова открывают ей большой мир, про наличие которого она забывает, каждый раз замыкаясь в своём маленьком запутанном мирке. Она, прожившая века, видевшая разные стадии возрождения и распада человечества, всё ещё эгоистично была зациклена на себе. А он, которого все считали беспомощным человеком, казалось, больше понимал об этом мире, чем те, кто так хвалился своей вечной жизнью. Кажется, чем дольше ты живёшь, тем уже и беднее становится твой мир, потому что ты уже вдоль и поперёк знаешь свою клетку, что, если вдруг тебе откроют путь к свободе, ты останешься в своей родной клетке, потому что она кажется более знакомой, а мир снаружи кажется враждебным.       – И как так вышло, что меня успокаивает человек, который пострадал по моей же вине? – смеётся Роксана, заставляя его улыбнуться в ответ и облегчённо выдохнуть.       – Потому что я уже выбрал умереть от твоей руки, а не от чьей-то ещё. И не потому, что я такой романтик.       – Так почему же?       – Потому что мне тоже страшно. Страшно, что рядом будут чужие лица. А к вам я уже привык, – пожимает Хён плечами. Сана хмурится. Она садится к нему на кровать, заставляя его отпрянуть назад от неожиданности.       – То есть ты смирился с тем, что умрёшь?       – Ну, признать, что это так, будет откровенной ложью, но я постоянно думаю об этом, – смущённо подтверждает Хён. Он не соврал. Как можно смириться с собственной смертью? Он просто привык к мыслям о ней, поэтому порой, оставаясь наедине с собой, представляет, как это будет. Но он и правда не хотел умирать, к примеру, от руки Глена или его помощников, окружённый незнакомыми лицами, для которых он лишь расходный материал. Нельзя отрицать того, что и вампиры этого Дома так же думали о нём, но в нём жил луч надежды, что хоть кто-то из них посочувствует его смерти хоть пару минут.       – Но я ведь не могу убить тебя. – Сана снова становится самой собой, наполовину играя с ним в своей умелой манере, наполовину говоря серьёзно. И она замечает остатки страха в его глазах, но это не более, чем страх неизвестности. Но её он не боится ни капли, он по-прежнему так по-детски наивно тянется к ней.       – Но однажды способ найдётся. – Лёгкая улыбка веет печалью, той же самой, что спрятана в его глазах, что напоминают ей маленькую галактику. Она мотает головой и по-доброму усмехается:       – Ты не понял. Я не смогу убить тебя, потому что все успели привязаться к тебе. Никто просто не позволит мне и пальцем тебя тронуть, особенно Ран, Майя и Мира. Знаешь, как они переживали всё это время, что ты не приходил в себя? Да и Су тоже, ходила тут сама не своя, говорила, что жаль терять хорошего собутыльника. Но, – она шепчет, словно посвящает его в великую тайну. – И я успела привязаться к твоей назойливости и красивой улыбке.       Хён смотрит ей прямо в глаза, и сердце ухает вниз. Она так красива даже в тусклом свете лампы, даже с растрёпанными волосами и следами бессонных ночей и слёз на лице. И её слова касаются его души, заставляя задохнуться от нахлынувшей эйфории. Что бы ни значили её слова, было понятно одно: он не просто прохожий для неё или не представляющая моральной ценности жертва.       – Спасибо за эти слова.       – Почему ты каждый раз благодаришь за такие мелочи?       – Потому что каждое слово, каждая эмоция, которыми делится человек, ценны. И такие слова означают, что вы доверяете мне. Ты доверяешь мне. И это доверие дорого стоит. И я никогда не обману доверие людей, которые подарили его мне.

«Почему ты говоришь, что кто-то обманул твоё доверие? Ты изначально верила в несуществующего человека. И жила с закрытыми глазами и ложными надеждами».

Дурацкие воспоминания, почему именно сейчас. Она борется с ними изо всех сил, не подавая и вида перед Хёном, у которого накопилось и так слишком много вопросов, на которые она не может ответить. Воспоминания оживают в лице Хёна, который смотрит на неё с восторгом. Это не тот взгляд, но всё же… что если…

– Вот теперь думай, Сана, почему яд в твоей крови, которой нет в его венах, отравил его. Может это тот, кто знает твою кровь на вкус лучше кого бы то ни было?

Нет, Глен специально внушает ей это, чтобы разрушить её спокойствие и мирное существование. Хотя в чём-то он и правда прав: что, если её отравленная кровь циркулирует в нём? Но пришёл бы он в себя быстрее Джуна, который является вампиром? А что если…       – Я до сих пор думаю, как так вышло, что ты тоже испытал тот приступ.       – Но что это вообще было такое? – Хён вспоминает истинную причину, почему они сейчас сидят здесь вдвоём, но он не понимает, что всё-таки произошло с ним. – Это была такая адская боль… И ты, и Джун испытали то же самое, верно? Я мог думать только о том, что хочу умереть, лишь бы не чувствовать этого. Что Глен сделал с нами?       – Он отравил мою кровь. Он обладает особым амулетом, способным это делать, украденным у Вершителей Судеб. Он работает, когда у его обладателя есть либо кровная связь с его целью, либо тот, кто связан с ней кровью или пил её кровь. Вершители Судеб – это что-то наподобие пантеона богов, но они больше похожи на стражей, которые обязаны поддерживать миропорядок. Мы можем с ними связаться. Например, чтобы передать данные о смерти наших доноров или тех душ, которые случайно забрели в наш бар.       – Отравил он твою кровь, верно? А тогда почему я и Джун…       – Да, Глен отравил мою кровь, а так как я делилась ею с Джуном той ночью, чтобы он быстрее восстановился, это повлияло и на него.       – То есть вы можете пить кровь друг друга?! – Хён и сам не ожидал, что так бурно отреагирует.       – Да. Есть некоторые случаи, но они тщательно отслеживаются Вершителями. Всё должно быть по правилам. Моя кровь обладает целебными свойствами, поэтому я могу давать вампирам своего Дома, если возникают проблемы с восстановлением, хоть это и вредит мне. В последний раз всё было по правилам. Но в некоторых случаях это считается грехом.       – Джун говорил про ваш с ним «грех», – вспоминает Хён, напрягая извилины. – Это про такой случай?       – Верно, – кивает Сана. Почему-то она испытывала облегчение, что Хён не знает деталей. – Я спасла его дважды, когда ему суждено было умереть. Обычно, когда вампир оказывается на грани смерти, моя кровь чаще всего уже не помогает. Первый раз я спасла его, обратив в вампира, а второй раз тогда, когда он не мог пить человеческую кровь.       – Джун не мог?       – Он сильно изменился с тех пор, – в усмешке Саны следы прошлого. – Тогда он не мог контролировать свою силу чтения мыслей, поэтому это приносило кучу проблем. Сам факт его обращения уже стал нарушением, а я ещё и спасла его снова. Ему было суждено умереть. Все знали это, но я нарушила все запреты и вернула к жизни ребёнка, который и так натерпелся за своё недолгое существование.       – Во сколько ты обратила его?       – В семнадцать.       – Но он выглядит старше, – не верит Хён.       – Моя кровь стимулировала рост. Это тоже не есть хорошо. Поэтому мне и нельзя давать свою кровь новообращённым, потому что они склонны к дальнейшему рост, который не есть хорошо для них. – Улыбка расцветает на губах Саны, словно она вспоминает что-то приятное. – Но Джун всё вынес, и Вершители Судеб не пришли за нами, чего опасались все, включая Отца и Су.       – Поэтому вы поругались с Су?       – Да. Ты уже слышал, что она думала в тот момент.       – Хорошо. С Джуном всё понятно. Но почему я? Во мне ни грамма твоей крови ведь. Она выглядит потерянно. Она о чём-то думает, но не спешит говорить об этом, поэтому Хён решает не обращать на это внимание, ведь у неё явно есть причины, почему она не может произнести это вслух.       – Очевидной причины я пока найти не могу. Но есть догадки.       – Какие?       – Помнишь, мы переспали тогда на поляне, когда меня одурманила твоя кровь? В моём рту могла быть мелкая незаметная рана, и тогда можно предположить, что ты глотнул пару капель.       – Разве этого достаточно?       – Я не знаю, – честно отвечает Сана. – Но тогда это объясняет то, что ты так быстро проснулся.       – Малая доза? Но… – Хёна словно пронзает удар тока. – Твою кровь ведь отравили целиком? Ты точно в порядке?! Неосознанно он придвигается к ней ближе и прикладывает ладонь к её лбу, хмурится, а затем касается губами её лба. Его действия очень веселят её, но он абсолютно серьёзен.       – Я в порядке, не переживай. Однажды меня защитили от такого воздействия, эффект проходит очень быстро, но только для меня и того, кто был связан со мной кровью и поставил эту защиту.       – Ладно, поверю тебе. Жара всё равно нет.       – Жара? А ты смешной, Ран всё-таки прав.       – Ты тоже смешная, – недовольно сообщает Хён, не спеша отдаляться от неё. Его сердце вот-вот вырвется из груди, а она сидит как ни в чём ни бывало, словно для неё это ничего не значит. И чего он ожидал от той, кто живёт веками?       – Я?       – Да, почему-то тебя веселит, что я, будучи человеком, забочусь о тебе так, как это свойственно человеку. Мы беспокоимся о любой мелочи, потому что люди хрупки.       – Ты прав. Я отвыкла от такого, – подтверждает она, не меняясь в лице.       – Но знаешь… Хён отпрянул от неё и задумался. Он сверлит взглядом одеяло, а она терпеливо ждёт, пока он сформулирует очередной вопрос, которых у него должно быть уйма. Наконец он снова поднимает взгляд на неё, и ей становится смешно. Если на лице нарисовать огромный вопросительный знак, он не перебил бы его выразительное выражение лица, которое выдаёт его быстрее, чем он успевает задать вопрос.       – Вчера мы так и не рассказали, кто такой Глен, так?       – Ты тоже умеешь читать мысли? – подозрительно щурится он.       – Нет, просто твоя мимика бывает чересчур выразительна порой. Он наигранно обижается, но в глубине души радуется, что она наконец дарит ему свою искреннюю улыбку. Хоть эта улыбка никогда не станет такой, которую он видел во сне, но для него нет ничего лучше её настоящей улыбки сейчас.       – Не знаю, помнишь ли ты слова Глена о нашем Отце.              – Он сказал, что ему он настоящий отец, – отвечает ей Хён, а она кивает ему. Но он видит, с какой неохотой Сана говорит об этом. Словно события и факты, которые она извлекает из глубин своей памяти сейчас, противны и далеки ей.       – Верно, ещё он мой дядя. А Глен – мой двоюродный брат.       – Вы все стали вампирами?!       – Мы родились ими. Мы чистокровные вампиры, прямые потомки прародителей. А Глен всегда был одержим чем-то, что считает своим… И он всегда считал Роксану своей. Эта правда повергла Хёна в шок.       – Отец долгое время не знал о его существовании, потому что его мать, ставшая религиозным фанатиком после расставания с отцом, отдала его в приют при храме. И знаешь, хоть люди тогда и были более набожны, но во многих местах эта вера искажалась донельзя. И, как ты думаешь, они воспитывали ребёнка, которого его мать, как она клялась, родила от дьявола? Его каждый день избивали розгами и плетьми. Иногда даже не кормили не поили. Дети вампиров не нуждаются в крови до определённого возраста, походя на обычных детей, но, когда этот возраст наступает, но они не пьют кровь, они начинают терять здоровье и находятся на волоске от гибели. А этот ребёнок и так едва выживал. Дядя нашёл его в ужасном состоянии. Я была малышкой, но помню, как сильно он хотел есть, но у него не было сил даже держать ложку. – Это ведь было века назад? Сана кивает, подтверждая его слова. – Детские смерти были обычным делом. Как и изгнание дьявола из ребёнка такими способами. Отец тогда в ярости перебил всех в том монастыре, только главному священнику, который был инициатором этого всего, удалось сбежать. Мы с Гленом росли вместе. Потом он поссорился с отцом и уехал обратно в тот монастырь, куда, как оказалось, вернулся и священник. Глен вернулся туда, чтобы... – Устроить расправу над тем, кто издевался над ним больше всего. – Верно, – не без удивления кивает Сана, внимательно разглядывая задумчивое лицо Хёна, увлечённого её рассказом так, словно её слова проигрывались реальными картинками в его голове. – А ещё брат любил власть. И именно там он мог её получить единолично. Я любила его, а он меня. Мы были образцовыми братом и сестрой, хоть и прожили вместе не так долго. Поэтому однажды меня отправили к нему, чтобы он защитил меня от того, что происходило в мире. И тогда начался мой личный Ад. Я не знала, что его любовь ко мне – нечто иное, совсем другого рода, рождённое из тьмы.       Это напоминало ночной кошмар. Она зажимала рот руками, чтобы не было слышно даже как она дышит. Каждый звук мог выдать её, поэтому она схоронилась в сундуке в старой комнате, в которую уже давно никто никогда не входил. И отчаянно молилась, чтобы он не обнаружил её. Но тот, кого люди зовут Богом, даже и не собирался слушать молитвы проклятой души. Звуки приближающихся шагов заставили её замереть, она уже почти не дышала, зажмурившись и свернувшись в клубок. Шаги прекратились. И тогда, когда она посмела подумать, что опасность миновала, крышка сундука открылась. На неё смотрели синие глаза, воплощение её ночного кошмара.       – Надеялась, что я не найду тебя? Как глупо. Руки, которые не сулят ничего хорошего, тянутся к ней, но она и не думает сопротивляться. Ей не одолеть того, кто в два раза больше её. И никто не поможет ей здесь, в этом одиноком замке, где она живёт подобно заложнице. И она уже не надеется на спасение.       Он крепко обнимает её, а у неё сердце замирает от страха и предвкушения боли. Он ведёт в самую дальнюю комнату, насквозь пропитанную ароматом крови и её криками. Комната, в которой она не находит надежды на избавление. Дверь в подземелье, его любимое место обитания, закрывается за ними, и она в очередной раз умирает внутри. Слёзы текут по щекам сами собой. Они сверкают в тусклом свете факелов на стенах и камина, словно по её щекам скатываются маленькие алмазы. Они ласково вытирает их перчатками, от которых пахнет смертью. На её лице остаётся кровавый след.       – Моя милая сестрёнка, я избавился от тех, кто посмел смеяться над тобой.       – Но они лишь подростки, такие же, как и я!       – Ты не заметила, как похотливо смотрели на тебя эти парни? А что, если бы они навредили тебе?       – Но они не собирались… Нежное выражение его лица сменяется холодной яростью. Слёзы начинают течь с новой силой, словно прорвало дамбу на реке. И она не может ничего поделать с этим.       – Но твоё поведение ещё ужаснее. Ты ведёшь себя неподобающе. Ты ищешь того, к кому могла бы сбежать от меня?       – Но, брат, у меня уже есть суженный. Он ведь должен вернуться за мной. Я жду…       – Ты так уверена, что нужна ему?       – Но он обещал…       – Ты не нужна никому. Никто не любит тебя так, как люблю я. Страх замещает даже остатки гнева и противостояния, которые он вырывает из неё с корнями день за днём. Ещё чуть-чуть и она сдастся. Кто-то должен её спасти. Тот, кто обещал ей. Тот, кто наверняка не знает, кто на самом деле скрывался за маской любящего брата, как не знала и она.       – Разве ты не должна поблагодарить, что я забочусь о тебе? Он ломает её день за днём. Она всё ближе и ближе к ужасному концу, который обязательно настигнет её, если она останется рядом с ним. И уже сил не осталось проклинать тех, кто её здесь. Она лишь молит их вернуться, молит забрать её из этого кошмара.       – Спасибо, брат, что заботишься обо мне.       – Но твоё воспитание поручили мне. И ты должна получить наказание за свои действия, так ведь?       – Да, брат.       – Вот и умница. – Его улыбка не более, чем оскал. – Тогда подними платье и обопрись о стол.       Едва сдерживая рвущие из груди рыдания, трясущимися руками она тянет подол платья вверх, открывая взгляду тонкие линии шрамов на бедрах, наслаивающихся друг на друга.       – Хотя нет, – холод его голоса тянет её на самое дно. – Полностью снимай платье. Нужно избавить тебя и от бессмысленных мыслей о том, кого ты так смело зовёшь суженным. Она стягивает одежду, обнажая такие же шрамы на спине. Зажмуривается и задерживает дыхание, желая провалиться сквозь землю лишь бы не ощущать этого снова. Но в этот раз в разы больнее, потому что старые раны ещё не зажили. Она кусает губы в кровь, сдерживая крик, ведь если она будет кричать, эта пытка будет длиться больше. Божественное наказание, которое он любил применять к ней. А потом улыбался её опухшему от слёз лицу. Он и правда обожал её. Безумно любил, но эта любовь была настолько искажённой и грязной, что каждый раз после встречи с ним её выворачивало от отвращения.       Эта картина настолько ярко стояла перед её глазами, что она сама удивлялась, как такие давние события могут являться такими живыми воспоминаниями. Тогда значит ли это, что то, что она старалась забыть ещё отчаянней, вросло в её тело яркими не иссыхающими красками и до сих пор отравляет её нутро своим ядом?       – Я оставалась с ним несколько лет. Я очень любила брата. Но он любил меня так, что это разрушало нас обоих. Я возненавидела его, меня тошнило от одного его вида, хотелось кричать, плакать и просто исчезнуть. Он убивал во мне надежду, кто те, кто обещали забрать меня, придут за мной. А я ненавидела его ещё больше. Но эта ненависть не могла сравниться с тем ужасом, что я испытывала перед ним. Благоговейный страх, что он мне внушил. Иногда я перешагивала через него, но это стоило мне слишком много.       Девушка улыбалась, но эта улыбка была ничем иным, как попыткой скрыть всю боль, которою причиняло ей каждое сказанное слово. Хён не мог поверить своим ушам. Перед ним сейчас сидела не Роксана, а маленькая девочка по имени Сана, которая рассказывала историю, но на самом деле оправдывала старшего брата, как делала это миллионы раз в своей голове даже при том, что не переносила его на дух. Эта маленькая девочка спустя столько лет всё ещё жила в этой сильной и холодной на первый взгляд девушке. Девочка, к которой брат пылал ненормальной, извращённой любовью.       Она уже позволила себе слишком много, сбежав от него прямо сейчас. Прошлый раз он так просто не простил ей этого. Она до сих пор не может забыть, как больно было и стыдно, как служанки омывали её тело прямо в кровати, потому что она не могла встать. Слёзы душат её, а мерзкие руки животного ужаса обвивают всё тело, на котором уже не осталось живого места. Будь она настоящим вампиром, всё бы зажило в мгновение. Но она с ног до головы покрыта этими шрамами, переплетение которых в его глазах были произведением искусства. Она его холст, который он может исписать маслом так, как только ему взбредёт в голову. Она ненавидит то, с какой лёгкостью он играет ей, словно кошка с полудохлой мышкой, у которой осталось лишь одно желание – скорая смерть. Но она, Роксана, другая. У неё есть тот, кто спасёт её! Она сжимает в мокрых ладонях кусок пергамента, бережно прижимая его к груди, желая навсегда запечатлеть каждое слово из этого письма в себе, выгравировать их на себе. Он сказал, что осталось немного. Мысль о скором спасении оборвала ту тонкую нитку, тянущуюся из глубин подсознания, и липкие руки вдруг отпустили её. Глоток свежего воздуха, словно она вот-вот вырвется из пучин этого мрачного ада.       Резкий стук в дверь вновь заставляет её замереть и перестать дышать. Эта привычка уже неискоренима. Она вскинулась и затихла. Тревога поглощала вновь. Тихий хриплый голос по ту сторону двери, он не таил в себе ничего хорошего:       – Открой дверь, сестрёнка.       – Нет, – И её, дрожащий и задыхающийся, словно она пробежала чёртову милю.       – Открой, иначе я выломаю эту чёртову дверь! — взревел вдруг он. Он был уязвим сейчас. Его крик означал, что он сейчас под её контролем. Когда он ведёт себя так, он крепко обнимает её, плачет и просит прощения, если она надавит на него. И тогда она может просить у него всё, что захочет, в разумных пределах. А что, если и сейчас она заставит его забыть о наказании, от которого она сбежала? Она набирается смелости и распахивает дверь, шагнув ему навстречу. Такой дерзости он ожидал меньше всего.       – Ты не сможешь больше держать меня в страхе! Ты лгал, что все бросили меня здесь. Ты лгал мне всё это время!       – А ты боишься меня, сестрёнка? – Он снова спокоен. И это настораживает её, но она уже не может остановить слёзы, текущие по щекам, боль предательства и крик, рвущийся из груди. Смятая в руке бумажка придаёт ей сил противостоять ему. Она уже не может больше жить в постоянном страхе. Но на эти слова она ни за что не ответит, ведь это будет означать, что она снова проиграла.       – Ты сказал, что он погиб, что клан назначил тебя моим суженным!       – А кто тебя заставил думать, что это не так?        – Что? Он снова спокоен. И это настораживает её. Неужели это было лишь шоу, чтобы выманить её?       – Это из-за письма, которое ты сжимаешь в руке? Поэтому ты проявляешь такое неуважение к брату?       Холодный свет его синих глаз заставляет её понять, что она попалась в ловушку. Он знал обо всём. Она крепче сжимает кулаки. Он нежно берёт её за запястье, но она и не думает, отдавать это ему. Он с чудовищной силой сжимает её ладонь так, что что-то хрустит, будто ломаются кости. Из её глаз брызнули слёзы, короткий полный боли крик не трогает его. Он неспеша разворачивает такой драгоценный для неё клочок бумаги, с каждой строчкой его лицо становится всё безэмоциональнее, но для неё это словно начало божественной бури, которая не оставит на ней живого места, которая ни за что не пощадит грешницу.       – Так он объявился и смеет так лгать тебе?..       – Лгать? – несмело вопрошает она, прижимая травмированную руку к груди. Глен склоняется к ней так, что их лица оказываются на одном уровне, его рука на её шее. Она ощущает его дыхание на своих губах. Это ледяное дыхание остужает весь тот пожар, что в ней разжёг первый за столько лет жалкий клочок бумаги. Он превращает в пепел искру надежды, что успела разгореться в её глазах.       – Милая сестрёнка, я солгал тебе, что он мёртв. Но я поступил так, потому что не хотел расстраивать тебя. Ведь я знаю, сколько боли принесла бы тебе новость о том, что он отказался от тебя.       – Отказался?.. – Её маленький мир, едва зарождающийся, снова был разрушен мощным порывом ветра безнадёги и предательства. – Но для чего присылать это письмо?       – Ты плохо знаешь его, но он любит играть женскими сердцами, даря надежду и отбирая её тогда, когда его жертва находится на пике своего счастья.       – Это не так… Он не мог так поступить со мной…       – Но это правда, сестрёнка. А я, – в его глазах искренность, которой она не может верить. Потому что рядом с ней не осталось никого, кроме него. – пытаюсь защитить тебя. Потому вызвался стать твоим суженным.       – Но ведь так не может быть, Глен. Это неправильно! Она вновь не может сдержать возгласа, но одним взглядом он заставляет её замолчать, словно ручного зверька.       – Ты не любишь меня? Всё её нутро кричит и визжит, слова рвутся наружу, но рука на её горле преграждает им путь. Одна ошибка – и её ждёт то, что было в прошлый раз. Одно слово – и она тысячу раз пожалеет о том, что существует.       – Это не так…       – Я люблю тебя, поэтому ничего больше не имеет значения. Мы спрячемся ото всех в этом замке, и никто не сможет помешать мне.       Он целует её губы. Она чувствует, как к горлу подступает тошнота, голова кружится, ей хочется сбежать так далеко, как только она сможет. Но куда ей бежать? Никто не ждёт её. Никто не примет её, кроме него. Она смотрит на разорванное письмо рядом с ними на ковре. Верно, как она вообще могла подумать, что она всё ещё нужна кому-то, что кто-то, кроме брата, заботиться о ней? Она закрывает глаза, проглатывая чувство отвращения к нему и к себе, стирая из памяти слова и лицо из прошлого, что она желала высечь в своём сердце. Никто не придёт. Никто не спасёт. Она не принцесса в лапах чудовища. Она то самое чудовище, которого стоит держать под замком, а рядом с ней тот единственный, кто протягивает ей руку и любяще обнимает. Тогда и она должна полюбить его, но от этой мысли пустота внутри разрастается ужасающих размеров.       – Почему ты не сбежала от него? – с трудом выдавливает из себя сквозь зубы Хён. Даже его воображение не в силах воссоздать все картинки того, что Глен вытворял с ней, как он подавлял её волю.       – Я не думала, что кто-то ещё ждёт меня. Даже дядя думал, что мне будет лучше рядом с Гленом, он и представить не мог, что происходило в стенах замка. Они считали, что отправляют меня в полную безопасность. А он твердил, что все покинули меня. И я смирилась. Свыклась с этой мыслью и сдалась. Но к его удивлению, я отказалась от роли его послушной куклы. Решила, раз уж моя судьба оставаться рядом с ним, то я лучше лишусь жизни, чем буду жить в постоянном страхе. Такой смелой я стала благодаря лишь парочке писем, которые проскользнули мимо него.       – Писем? Так кто-то всё-таки связывался с тобой?       – Глен сам со всеми вёл переписку, расширяя ту паутину лжи, что он плёл в обе стороны. Он перехватывал все письма, предназначавшиеся мне, а я не знала об этом. Но несколько писем он упустил, потому что их отправитель уже догадывался, что всё негладко.       – И ты смогла попросить о помощи?       – Нет. Не было возможности связаться с ним. Но это был человек, которым я тогда восхищалась, он был моим всем, моим идолом и моим лучшим другом. Что бы ни говорил Глен о нём, я чувствовала прилив сил лишь при виде его почерка и читая его истории, которые он рассказывал мне.       В его письмах было столько тревоги, беспокойства и заботы, что Роксана поверила, что всё-таки кто-то в этом мире ещё нуждается в ней.       Страх никуда не уходил. Но и желание жить становилось с каждым днём ослабевало всё больше. А что, если умереть прямо сейчас, пока есть возможность, до церемонии посвящения? Пока она может умереть от его руки? Сделать так, что он потеряет контроль и выдержку, которыми так гордится. Эта мысль пугала её. Но боль всё равно неминуема, а так она будет временна. И тогда она стала действовать ему на нервы, нарушая все его правила и запреты, сбегая в деревню, чтобы общаться с ровесниками, даже зная, что он не пощадит никого. Но и для него были пределы, которые он не мог переступать, чтобы не вызвать людской гнев и не пасть его жертвой.       Но он лишь будто становился всё одержимее. Помешанный взгляд синих глаз, который не был уже лишь их тайной, не выносил никто. Взгляд, которым он словно смотрит сквозь тебя, но в то же время разъедает нутро до самых удалённых уголков. Словно он знает о тебе всё и в любой момент использует это против тебя. Его улыбка помешанного лишь добавляла ужаса, заставляя сердце уходить в пятки. Но у него была слабость, единственная слабость, которой она манипулировать. Это была она сама. Она осознала это, хоть это и заняло время. Никто не выносил его взгляда, но она отвечала ему не менее прямым и стойки взглядом, опасно ступая по тонкому льду.       – Ты так повзрослела, стала такой бесстрашной, сестрёнка, – ухмыляется он. Она колеблется, но не может позволить себе отступить.       – Мы оба знаем, что это ты боишься меня, брат. Ведь если я не буду дарить тебе свою любовь, ты вернёшься к тому ничтожеству, которым ты и являешься. Она сводит его с ума. Без преувеличений. А он пытается сломать её. Словно это игра. Словно они на поле боя. Словно они на ринге, а вокруг — зрители. Эти зрители – либо безмолвные наблюдатели, которые, прикрываясь Богом, закрывают глаза, затыкают уши и читают молитвы, либо те, что зовутся божествами и должны ниспослать им спасение. Но эти двое уже не хотят спасения. Они хотят конца. Его устроит любой конец, в котором она будет рядом с ним. Она просто хочет, чтобы эти шрамы и страх растворились в вечности.       Она уже не ждала, что двери этого храма когда-либо распахнутся снова, чтобы впустить того лжеца, который так давно пообещал вернуться за ней.       – Но кто это был? – Голос Хёна вырывает её из пучины воспоминаний.       – Что?       – Кого ты так ждала? И кто забрал тебя оттуда?       Его искренний взгляд словно прозрачные капли дождя.       – Того, с кем я была должна быть связана навсегда, следуя древним традициям.       – Тогда… – Несмелый тон Хёна и его громкое сердцебиение идеально вторят слабому трепыханию огоньков в лампах. – Могу я задать тебе важный вопрос? Предчувствие говорит ей, что ей стоит отказать ему, но она очарована его открытой чистой душой, которая стремится к её собственной, чёрной, как обгоревший уголёк. Она согласно кивает, а у самой замирает сердце, потому что этот вопрос самое болезненное из её воспоминаний.       – Все постоянно упоминают кого-то, сравнивая моё лицо с его. Неужели я похож на того, о ком ты говорила? Если нет, тогда кто тот человек, о котором все вспоминают при виде меня? Человек, который отнял у меня всё, чем я так дорожила. Отнял того, кого я любила настолько безумно, что была готова пойти за ним и в Рай, и в Ад, если бы потребовалось.       – Это не то… Стук в дверь прерывает их разговор, который заходил дальше, чем она этого когда-либо хотела. Дверь распахивается, и перед ними предстаёт Су, непохожая сама на себя.       – Сана, – её голос дрожит, а сама она пытается не поддаваться панике, но это получается из рук вон плохо. – Джун… Он… С ним что-то не то. Что-то творится с его телом.       Сана исчезает прежде, чем Хён успевает понять, но он срывается следом за ней. Тело такое лёгкое, а тяжёлое биение сердце отдаётся эхом в виски. Он врывается в комнату Джуна, и его оглушает крик Саны. Это впервые. Впервые, когда он видит всех вампиров особняка такими беспомощными. Впервые, когда видит отчаяние и боль Саны воочию. Впервые, когда видит Джуна таким… Не таким.       Вся его постель, как и он сам, была покрыта кроваво-красным месивом. Джуна рвало кровью. Сана и Су поддерживали его, не давая упасть, а он напоминал на тряпичную куклу, из которой вынули весь наполнитель. Его трясёт в лихорадке и снова рвёт чёрной кровью. Все вокруг суетятся, что-то кричат, но Хён не может сдвинуться с места. Сана в слезах что-то твердит Джуну, который просто не слышит её. Он ревел от боли, разрывающей его изнутри. На её шее рваная рана будто от двух клыков. Мира прикладывает к этой ране компресс, пытаясь закрыть и защитить от той крови, что льётся из Джуна. Но Сана отталкивает её, приказывая уйти, говоря, что это опасно для всех, кто находится здесь. Поэтому Хён чувствует, как его хватает под руки и выволакивают из комнаты силком. Всё как в тумане. Пару мгновений назад Сана рассказывала ему свою историю, а он только пришёл в себя, а теперь всё в доме перевернулось вверх дном.       Воцарился хаос, что стал точкой обратного отсчёта. Стал началом конца.