И я ступаю в эту пропасть

      Эта красивая сказка про вампиров каким-то образом обернулась сущим кошмаром.       Хён наконец узнал, что произошло после его обморока во время атаки Глена. Тогда вернулся Отец, который и прекратил весь этот балаган. Странно, но Глен и его приспешники просто тихо исчезли, словно они уже добились того, чего желали. Это казалось подозрительным, но в тот момент все были сосредоточены на нём, Хёне, поэтому не обратили внимание на след, который Глен оставил на шее Саны на месте укуса Джуна. Даниэль исчез. Хёна унесли в его комнату, а Джун и Сана разговаривали с Отцом в его кабинете. После они оба слегли с лихорадкой. Сана пришла в себя быстро, за ней – Хён, а Джуну понадобилось больше времени для восстановления, потому что его организм был сильно истощён. Но его состояние было стабильно, Сана хоть и переживала, но пошла проведать Хёна и объяснить ему ситуацию. Но случилось то, что никто не ожидал: состояние Джуна резко ухудшилось. У него началась сильная лихорадка, он буквально весь горел, его рвало тёмной, почти чёрной кровью. Тогда Сана решила вновь дать ему своей крови, которая уже восстановилась после воздействия Глена и была безвредна, но это не помогло. Его рвало снова и снова, пока он не упал без сил. Джун снова лежал без сознания. И никто не понимал, что происходит.       Раны на шее Саны не спешили заживать. Су принялась обрабатывать их, с трудом усадив Сану на место, и заметила клеймо, оставленное Гленом в качестве послания и наказания. Он сделал так, что Джун теперь не сможет испить и капли её крови. Никто не сможет, кроме её «суженного». Эта традиция фактически изжила себя среди вампиров. «Суженный». Тот, с кем ты будешь связан до конца жизни. Умрёт один, умрёт и другой. А кровь друг друга для вас целебна. Но к середине прошлого века, когда Себастьян стал разрабатывать схему взаимообмена с людьми и нарёк себя Отцом, они отказались от неё. Традиция, рождённая из практики моногамии, острой необходимости обеспечить выживаемость рода и красивой сказки о прародителях, тех же Адама и Евы, но для вампиров. Даже к тому времени вампиры уже начали забывать о ней. Ведь идея прожить всю свою вечную жизнь с кем-то одним, а ещё и умереть, если умрёт он, не приходилась по душе новым поколениям, среди них чистокровных вампиров, которые раньше были обязаны следовать этой традиции, становилось всё меньше. Но традиция оставалась частью прекрасных легенд, словно великолепной красоты безделушка, которой восхищаются все, но которая и даром никому не нужна.       Так вот, проблема заключалась в том, что эта древняя магия, частью которой являлось клеймо, отравляет кровь того, кто подвергся её воздействию, делая её непригодной для всех, кроме суженного этого вампира. Всё усугублялось тем фактом, что у Саны был уже был суженный много лет назад, но, по словам Лиама, одного из чистокровных вампиров Дома, её суженный погиб. Сана не погибла потому, что обряд был проведён с ошибкой.       Джун не был суженным Саны. Обращённому надо прожить определённый срок, чтобы он смог последовать этой традиции, иначе она могла его убить. И, как говорили обитатели Дома, Джун и Сана не думали об этом даже. Но, предчувствуя неладное, несколько месяцев назад Сана выразила желание совершить необходимый обряд. Вот только обряд на второго суженного был полон рисков, а также в мире вампиров не было прецедентов, подобным этому. Поэтому Отец не спешил давать своего благословения, что являлось необходимостью, но теперь он сожалел об этом. Лицо этого полного сил мужчины, которого Хён прежде не видел, становилось всё мрачнее с каждым днём. Он переживал о Джуне, это знали все, кроме Саны, которая винила его в произошедшем.       – Мы ведь просили тебя вернуться, где ты был?! Ты обещал помочь Джуну, но когда он застрял в плену у Глена, ему и Даниэлю пришлось выпутываться самостоятельно! Тебя никогда нет, когда ты нужен, тогда какой от тебя толк?       В словах Саны была доля правды, всем было это известно. Но только Джун и Су знали, сколько многолетней обиды и боли предательства в этих резких словах той Роксаны, которая всегда являлась цветком этого Дома, славившимся своей холодной красотой. Но теперь этот цветок проявляет такие эмоции, когда от него никто не ожидает.       Но ещё больше она винила себя. Она позволила всему этому произойти, позволила Глену в очередной раз выиграть. Сану буквально сводил с ума тот факт, что она ничем не может помочь Джуну. Она не может исцелить его. А её ядовитая кровь внутри него всё ещё отравляла его тело и всё его существование. Эффект буквально оказался двойным благодаря тому, что в теле Джуна всё ещё присутствовала отрава, которой были пропитаны его раны, когда он вернулся, и которая мешала восстановлению. И скорее всего, что-то ещё, что усиливало этот эффект. А Сана, не зная о клейме, дала ему испить немного своей крови. Теперь вопрос был в том, выживет ли Джун. А ещё Хёна мучал вопрос, зачем всё это Глену. Неужели он так пытается вернуть Сану?       – Да. А ещё она ему нужна, чтобы стать главой этого Дома, а после захватить и подчинить людской мир, – объяснил ему Отец, с которым они тогда впервые встретились наедине с ним, и Су по его же приглашению.       – Захватить людской мир? А это ещё зачем? Надеюсь, у него не неоправданная мотивация очередного антагониста? Отец нахмурился, не поняв, что такое несёт этот человек перед ним. Хён мотает головой и спешно извиняется.       – Нет, я не так выразился. Зачем ему это?       – Я отсутствовал в Доме, потому что был занят встречами по расширению нашего дела, но также я узнавал о намерениях моего глупого сына. Он связался с каким-то молодым родом вампиров, все они обращённые, чистокровных среди них не осталось, они их уничтожили, потому что те чистокровные не разделяли их точки зрения. У них какой-то свой культ, о котором мне так и не удалось узнать, но я узнал об их планах по подчинению человечества.       – Люди, по их мнению, рабы, недостойные всех благ, что имеют, они должны подчиняться вампирам, которые являются высшей расой, – продолжает за него Су.       – Так ты тоже знаешь…       – Что вы пытаетесь строить из себя, если даже я, которая просто беззаботно жила в разных уголках мира, знаю такую информацию? Вы ведь больше были заняты бизнесом, если к тому же не…       – К тому же что?       – Не пытались заключить сделку с этой кучкой придурков ради Цветка Славы, который зачищает неугодных, одурманивает людей и промывает им мозги.       – Су, следи за словами!       – Мне Сана рассказала о вашем разговоре в тот день.       – Свойства этого цветка были ошибочно истолкованы…       – Тот человек, когда уничтожал всех нас, твердил то же самое, вы ведь прекрасно знаете это, да? – Одной фразой Су обрубает все его попытки оправдаться, и в комнате повисает душная тишина, которую Хён решает прервать первым.       – Но что теперь будет с Джуном? На этот вопрос никто не мог ответить.       – Ладно… – вздыхает Хён и обращается к Отцу. – Тогда с какой целью вы рассказываете всё это мне? Вы, тот, кто, по словам всех вокруг, были ужасно недовольны, узнав обо мне и всей истории?       – Потому что Цветок Славы может получить лишь человек с особенной кровью. Хоть Сана мне и не сказала об этой твоей особенности, мне доложил кое-кто другой.       – Шпион, верно? – Лицо Су искривляется в гримасе презрения. – Она бы всё равно всё рассказала по Вашему возвращению.       – Сейчас не время для осуждения. – Отец снова разворачивается к Хёну. – В своей прошлой жизни, ты либо совершил непростительный грех, размера и тяжести которого хватит ещё на десять перерождений вперёд, либо то же самое, но это был подвиг во имя блага всего человечества, то есть был святым.       – Почему вообще всё, о чём Вы сейчас думаете, это тот несчастный Цветок?! – вспылила Су, оскалившись и вскочив с дивана. Но Отец молча буравит её взглядом, пока она не усаживается обратно.       – Потому что этот Цветок может нейтрализовать проклятье древней магии.       – Что?! Но об этом ни слова в писаниях…       – Потому что Вершители солгали нам. Тот человек был в чём-то прав. Снова упоминание какого-то «того человека» и абсолютно идентичная интонация, с которой они говорят о нём.       – То есть Хён может достать то, что исцелит Джуна, а ещё позволит Вам подчинить себе человечество…       – Я не собираюсь этого делать, Су! – Отец повышает на тон, он выглядит раздражённым, а ещё более – уставшим. – Хоть раз выслушайте меня, ты и Сана, обе. Жёсткий удар двери о стену заставляет их всех обернуться и увидеть в дверном проёме изнеможённую переживаниями Роксану.       – Тогда расскажи всё максимально прозрачно и честно. Иначе ты лишишься моего доверия навсегда, дядя. Отец кивает, его взгляд значительно смягчается. Сана садится на кресло справа от Хёна. Ему кажется, будто они не виделись вечность. Она последнее время постоянно избегает его, и хоть Хёна это и беспокоило, он не навязывался ей, понимая всю серьёзность ситуации с Джуном. Она сидит, закинув ногу на ногу, и буквально впивается в Себастьяна взглядом.       – Цветок Славы и правда дурманит и уничтожает разум людей, но лишь тех, которые окончательно стёрли для себя границы морали, в сердце которых не осталось ни совести, ни чести, ни жалости, а лишь гордыня и одержимость.       – Звучит как точное описание Глена, – фыркает Су.       – Справедливое замечание, дорогая, – кивает Отец, краткой улыбкой обращая оскорбление девушки в остроту. Су и Сана теперь узнают прежнего Себастьяна в этом человеке, который казался им таким чуждым с момента возвращения. – Это описание доброй части населения Земли. Но всё же это работает лишь на людей, как это ни странно. Тот, кто создал этот атрибут, и правда хотел завладеть человеческими умами, чтобы создать более совершенный мир. Но сперва он хотел избавиться от самых прогнивших слоёв общества, заняться, как вы это назвали, «зачисткой». Прежде всего это касалось правящих элит.       – И первый этап он начал успешно, – кивает сама себе Сана, но уголок её губ дёргается так, будто она едва держит себя в руках.       – Второй этап – это «очищение». Нужно было уничтожить саму идею, которой жили многие поколения людей о том, что вампиры им враги, а ещё искоренить в них тёмное начало, которое заставляет их совершать ужасающие поступки. Не сделать из них зомби, нет, а переписать программу, заложенную в них. Не без элемента подчинения вампирам, это верно, но также он и собирался… Отец с опаской оглядывается на Сану, но она кивает, позволяя ему говорить всё без прикрас.       – Также он считал, что правящие элиты, и человеческие, и вампирские, нужно чистить тоже. Он понимал, что тот, кто окажется наверху, никогда не будет оставаться идеальным, если даже он покажет себя таковым изначально. Власть – сложный процесс, который не под силу каждому. Она вынуждает человека меняться так или иначе, но многие заигрываются с ней. Поэтому и вампиров нужно было как-то приструнить, чтобы они не помыкали человечеством как своей едой или пушечным мясом, играя в войны. Так что Цветок Славы мог служить и своеобразным испытанием для выбора и подтверждения силы того, кто будет стоять во главе. Цветок должен был оставаться при нём, и как только он начнёт вянуть, это означает, что правитель сбился с пути. И если он продолжит в том же духе, то Цветок завянет, забрав и жизнь неугодного правителя. Цветок нужно было заслужить.       – А причём здесь исцеление и Хён, который ни разу не вампир, а значит не может претендовать на Цветок?       – Я как раз собирался к этому перейти.       – Су, просто молча слушай. – Суровый взгляд Саны пресекает желание Су снова сказать что-то.       – Цветок был создан посредством древней магии, и его создатель сделал так, что, сталкиваясь с другим проявлением этой магии, Цветок будет производить эффект нейтрализации.       – То есть так мы сможем избавиться от клейма, а Джун испьёт моей крови. Да, и отныне подобное не сможет вновь повлиять на тебя, – Сана смотрит на Хёна, но ему кажется, что сквозь него. Его самого она не видит: в её глазах лишь пустота, через которую невозможно прочесть её собственные эмоции.       – Но почему Хён?       – Су, ты можешь назвать хоть одного из известных нам вампиров, которые без последствий могли бы заполучить Цветок?       – Без последствий? – спрашивает Хён, который внимательно слушал каждое слово Себастьяна.              – Сила Цветка может оказаться разрушительной, если душа слаба, даже если она чиста. Мы можем отправить, к примеру, Рана, Майю или Миру, самых молодых среди нас, которые не успели натворить дел и очернить свои души…       – Исключено. Мы просто принесём их в жертву, они не справятся с этой силой.       – Тогда Хёна ты, Сана, готова принести в жертву? – Замечание Су словно обухом бьёт по голове и встаёт в горле у каждого. Су уже раздражена ни на шутку. – Он ведь человек! Вы можете предугадать, что с ним случиться?! Я не так давно впервые встретилась с ним, но даже для меня это слишком, посылать того, кого обитатели этого особняка называют другом, на верную смерть! Да он…       – Позвольте мне объяснить, – Отец твёрдо перебивает истерику Су. Его тон становится жёстче: ему надоело слушать эти визги, о чём и сообщает девушке. – Из-за твоих воплей бедный парень уже стал бледнее снега. Су поворачивается к Хёну, с удивлением про себя отмечая, что Отец прав. Хён и сам был удивлён: его организм быстрее обработал информацию, чем его разум сумел разобраться в его же собственных чувствах. Сердце замерло. Сана по-прежнему не смотрела на него, словно всё для себя решила.       – Хён не простой человек. Его кровь, его внутренняя защита, которая реагирует на намерения убить его.       – Ещё он сумел не дать Джуну прочесть его мысли, – подтверждает Сана, вспомнив первую встречу Джуна с Хёном и его другом, о которой он рассказывал ей.       – Простой человек не способен даже на такое. Да и не каждый вампир. Его кровь – это что-то иное, что-то, что оберегает его. Он даже восстановился быстрее, чем мы ожидали.       – Это могло быть из-за того, что он выпил всего лишь пару капель…       – Неважно. Я пытался узнать у Вершителей, что не так с его кровью и почему, но мне вручили какую-то историю, которая при проверке оказалась полной фальшью.       – Историю? Что-то типа истории моей прошлой жизни?       – Да, но она не выдержала проверки на прочность. Вопрос в том, почему они дали то, что изначально было выдумкой, а ещё почему это была история, которая развалилась так легко?       – Ведь они могли изобрести что-то поправдоподобней… – Сана шепчет себе под нос, а потом её словно озаряет, но её голос совсем становится глухим. – Отправив туда Хёна, ты заодно и хочешь проверить его?       – Другими словами, просто засунуть его туда ка подопытного кролика, умрёт он или нет, но сможем ли мы сделать из этого какой-то выбор? Нет ведь. Тогда это не отличается от того, что мы бы заслали туда тех младших вампиров. Ведь у него шансов не больше их! Су свирепо обводит взглядом Отца и Сану, которые даже не могут поднять на неё и Хёна глаза, потому всё, что она говорит правда. Хён понимает это по их реакции. Никаких гарантий. Он может умереть в тот же момент. Более того, он и представить не мог, как он должен добыть этот Цветок. Сразиться с драконом? Броситься в жерло вулкана? Что ещё может быть безумного в этом мире, о чём он и не подозревает. Но ведь, может, он узнает больше, почему именно он влип во всю эту историю, почему Сану так непреодолимо влекло к нему (а ещё и то, почему его влечёт к ней). А ещё… Хён не может согласиться, но и не может отказаться, потому тогда ему придётся стереть из памяти слёзы Саны и её страх, которым она делилась с ним той ночью. Стереть из памяти, что она боится снова потерять любимого человека. У Хёна нет надежды стать этим человеком, но есть шанс сделать так, чтобы она не плакала, чтобы всем этим людям, принявшим его здесь, не пришлось скорбить, теряя одного из них. А ещё… Ему, Хёну буквально предоставляют шанс стать наконец хорошим человеком. Нет, стать человеком. Реабилитироваться за то прошлое, которое он, подобно Сане, не хочет вспоминать. То прошлое, за которое он обязательно ответил бы в следующей жизни сполна. Может он и в своей прошлой жизни был настолько ужасным человеком, а не каким не святым, и именно поэтому всё это происходит сейчас с ним.       Хён поднимает глаза, ощущая на себе чей-то взгляд. Но насколько же велико оказывается его удивление, когда он понимает, кому он принадлежит. Сана смотрела на него. Он не знал и не мог знать, о чём она думает. Серая дымка во взгляде застлала все эмоции, что он не мог различить не одной. Почему для неё настолько сложен этот выбор? Разве он неочевиден, когда перед тобой на одной чаше весов – человек, которого ты любишь, а на другой – незнакомец, которого ты толком не знаешь? Но его глупое сердце на что-то надеется, так предательски сжимаясь от её взгляда. Нет, как ты мог подумать, что она дорожит тобой? Она просто переживает за реакцию тех, с кем ты успел сблизиться. Как всё это глупо. Ужасно глупо. Эта искра никогда не разгорится, но и никак не потухнет.       – Сана, ты правда готова отправить туда Хёна? Это же фактически убийство! – Су не может успокоиться. Она и сама хотела бы знать, почему защищает так какого-то человека, лицо которого откидывает их на столетия назад. Но сейчас, глядя на его потерянный взгляд, который даже в такой момент направлен на Роксану, вспоминая его неловкую, но дерзкую улыбку и его искренность, она не может иначе. А ещё хуже, что она знает, что на душе у них обоих.       – Су, а разве ты не убивала? Разве я не убивала? – Сана почти кричит, но ком в горле мешает ей это сделать. Каждое следующее её слово острее ножа. – Мои руки не то, что по локоть в крови, я до сих пор не могу отмыться от этой крови и никогда не смогу. Такова моя сущность, поэтому даже не смей заикаться про то, что это убийство. Для меня это не в новинку. Каждое следующее её слово острее ножа, что режет его. Но почему он всё ещё не отказался от этой затеи и просто молчит? Су кажется, что она сейчас задохнётся от возмущения.       – Ты готова отказаться от Хёна?       – О чём ты вообще говоришь? Разве я подписывалась на что-то? Разве я обязана беспокоиться о нём? – Её тон становится всё холоднее. Сама Роксана перестаёт дышать на мгновение, будто воздуха не хватает. Каждое следующее её слово острее ножа, который она же сама вонзает в собственную грудь.       Су раздосадовано вздыхает и откидывается обратно на диван. Сана глубоко погружена в собственные мысли, и никто не смеет вмешиваться в её мыслительный процесс, потому что знают, во что это может вылиться для них. Она выглядит такой уставшей, что Хёну хочется лишь взять её за руки и сказать, что всё будет в порядке, как чёртов принц на белом коне. Но он не принц, и коня у него нет, да и кто он такой, чтобы спасать её? Но всё же он хочет сделать всё, что в его силах, если её душа перестанет заливаться слезами.       – Я сделаю это, – сообщает он всем, сам удивляясь, сколько твёрдости и смелости в его голосе. Но это его единственный шанс помочь Сане и расплатиться с кармой хоть немного. – Я выслушал все ваши аргументы, есть как плюсы, так и минусы. Но не попробуешь – не узнаешь.       – Исключено, – снова отрезает Сана. И это даже не удивляет его, а раздражает. Восхитительно, сколько разнообразных эмоций он испытал за тот небольшой отрезок проведённый здесь, что не испытывал годы своей жизни. Даже такое простое чувство, которое, казалось ему он испытывал каждый день при встрече с однокурсниками, оказалось лишь простой усталостью. А сейчас внутри него разгорается раздражение и злость, и это… Так прекрасно, снова чувствовать себя живым.       – Я сделаю это сама, чем отправлять кого-то. Как ни крути никто из вас не превзойдёт меня по силе.       – Сана, но ты понимаешь, что тебе туда нельзя…       – Кому как не мне это знать? Я ведь великая грешница.       – Сколько я тебя просила не говорить эту чушь, – Су начинает нервно ходить по кабинету. Её яркие волосы метаются из стороны в сторону, точно тот пожар противоречий, что разгорается внутри неё. – Это не ты.       – Су права, но всё же ты последняя, кто вообще может сунуться туда. Отец так часто гладит собственную бороду, будто намеренно хочет протереть в ней проплешину.       – Нет, это я хочу спасти Джуна, поэтому пойду я.       – Но…       – Вы меня вообще слышали? – Терпение лопается безвозвратно. Словно он невидимка здесь. Словно его слово ничего не значит. Пусть это и так, но в нём закипает нешуточная злоба, которую и он и сам не может объяснить. – Я сделаю это.       – Я же сказала…       – Мне плевать. С самого начала было решено, что я достану этот чёртов Цветок. И чёрта с два ты мне помешаешь. Я сделаю это, чтобы хоть чуть-чуть изменить свою дерьмовую карму. А ещё я сделаю всё лишь бы снова не видеть, как ты смотришь сквозь меня. Такого грубого тона от него точно не ожидали. Морщина, пролёгшая между бровями, разрушала иллюзию окончательно. Он и правда сказал это. И ему стало легче, словно он разрушил ту стену, что стояла между ними. Они не ожидали, что здесь он проявит характер, что так дерзко вызовется на собственную смерть. Смешно, но что ещё остаётся смертнику накануне казни? Умереть как можно быстрее и безболезненнее. Хотя со смертью он погорячился, конечно. Он сделает всё, чтобы выжить и показать им, что он способен оправдать те ожидания, которые они считают слишком невыполнимыми для него.       – Вот и всё. Решили. Отец хлопает в ладоши, точно завершив дико выгодную сделку, и улыбается Хёну:       – А ты либо отважный, либо дурак. Скорее всего два в одном. Но, – Он протягивает ему руку. – Спасибо тебе за глупую отвагу.       – Скажете спасибо, когда я принесу вам Цветок, – усмехается Хён и пожимает протянутую руку.       Когда они все прощаются с Отцом и выходят в коридор, Сана хватает его за локоть, разворачивая к себе. Её выражение лица краше любой самой детальной картины. Она смотрит на него с таким вызовом, раздражением, но вместе с беспокойством, что он на секунду успевает обрадоваться, что смог наконец-то распознать её эмоции, только он трактует их ошибочно.       – Ты с ума сошёл?       – Я знаю, что нет гарантии, что я принесу этот Цветок, но я сделаю всё ради этого, ведь он тебе необходим. Я знаю, что ты на всё готова ради Джуна, но доверься и мне… И прошу, не избегай меня больше. Кто знает, – От его улыбки веет ложью и сыростью. – сколько мне осталось жить в этом сумасшедшем круговороте. Его речи лишь выводят её из себя, но в то же время абсолютно обезоруживают. Нельзя было не заметить мысли, что таятся в этих глазах, так напоминающих бездонную пропасть, именно поэтому она избегала его взгляда. Но теперь, когда эти мысли слетают с его губ, ей становится так холодно, будто он – это огромная вечная мерзлота, будто этот холод для него привычен. Он покрывается коркой льда, отдаляясь от неё всё дальше. И так было бы правильнее, оставь она всё как есть, чтобы он лишний раз убедился в своей правоте, ведь так дела и обстоят на самом деле. Но что-то внутри неё воет волком, побуждая её сделать шаг навстречу и схватить его руку так крепко, будто он вот-вот упадёт в эту мёртвую пропасть в его глазах.       – Что ты несёшь? Ты решил, что я переживаю лишь за Цветок? Разумеется, Я отдам всё за то, чтобы его достать. – В ней горит что-то иное. Совсем другое пламя, но оно заглатывает его без остатка. Это пламя не сжигает его, лишь выглядит устрашающим, но ласково касается кожи. – Но с чего ты решил, что я без раздумий предам тебя адскому огню лишь бы заполучить то, что хочу? Это пламя заставляет его трепетать в этом диком вихре эмоций в её глазах.       – Ты и понятия не имеешь, почему я тебя избегаю, так ведь? Это пламя горит отчаянием. Она горит отчаянием, а слёзы катятся по её щекам, будто она наконец выплёскивает всё то, что томится в ней долгое время, что терзает её изнутри и сжирает заживо. Каждое слово истекает кровью и кричит в дикой агонии, вырванное из тела, потому что она снова всё делает неправильно, она близка к очередной ошибке, которая может оказаться фатальной. Снова она оказывается на грани выбора, который невозможен.       – Я боюсь чувств, которые вспыхнули во мне, боюсь эмоций, которые испытываю всякий раз, когда ты оказываешься рядом. Потому что это всё неправильно. Джун дорог мне, а ещё он так дорожит мной… Как я могу думать о тебе, когда он может умереть в любой момент? Но ничего не выходит, я не могу не думать о тебе. Её истерика кажется лишь результатом длительного стресса и эмоций, которые она держала в себе. Она просто устала, говорит Хён сам себе, он должен понять. Это всего лишь мимолётная влюблённость, упрямо твердит он в своей голове. Но разве разум может победить глупость этой самой влюблённости? Так и совершаются ошибки. Они свойственны и людям, и вампирам. Не важно, сколько ты прожил, ты вновь становишься полным идиотом при взгляде на того, кто вызывает в тебе этот взрыв ванильной романтики вкупе с болью. И эта боль неизбежна, ведь эмоции остывают, а ты остаёшься наедине со сделанными ошибками и бесполезными воспоминаниями, своей сладостью грузом ложащиеся на сердце. И он знает всё это. Уверен, знает и она. Но что они могут поделать, когда в них обоих сейчас горит это пламя? – Ты боишься, что я не вернусь? – Боюсь. Я безумно боюсь потерять вас обоих. Неважно, что будет дальше. Даже если вы оба покинете меня, если я умру в попытках заполучить этот Цветок, всё будет в порядке, если вы останетесь живы. Потому что смерть выносит окончательный и не обжалуемый приговор. После неё не остаётся ничего, я знаю это слишком хорошо. Это настолько странный разговор, что она чувствует себя как в нелепой мелодраме, которые смотрела в тайне от всех, заперевшись в комнате. И всё же. Она вцепляется пальцами в его одежду, словно цепляется за этот момент, который уже никогда не вернуть, но который останется той самой ошибкой в её памяти. Смыкает руки у него за спиной, когда он прижимает её к себе крепко, оставляя след этой ошибки ещё глубже. – Не переживай, я ведь особенный, поэтому нет и шанса, что вдруг там умру. – Бесстыдная уверенность и очевидная ложь, в которую так хочется поверить. – Отец уверен, что я вернусь, поэтому отправляет меня. А я уверен, что справлюсь и вернусь невредимым вместе с Цветком. Слабая иллюзия, за которую она зацепится, потому что это стало привычным – создавать иллюзии и жить ими. Но реальность она знала слишком хорошо, поэтому пусть хоть и ненадолго, но она хочет обмануться его словами, как и он хочет поверить в этот самообман.       Су никогда не отличалась послушанием и беспрекословным следованием всем правилам, но такое возмущало даже её. Пора бы привыкнуть, что в этом плане Сана всегда была на голову выше, если так вообще можно сказать о том, что она без всяких сомнений рисковала сорваться с обрыва, когда такая возможность предоставлялась. Су даже сбежала из Дома, чтобы не видеть её игры с судьбой и терпением Вершителей. И спустя столько лет разлуки, едва воссоединившись, она вынуждена благословлять её на новый раунд в этой безумной игре. И тот, кому она должна доверить её, человек, который не может противопоставить судьбе столько, сколько она. Су почему-то знает, что он ни за что не отпустит руку Саны, но всё же… Разве эти бледные руки способны защитить так, как смогла бы она, сама Су? Девушка неустанно твердит об этом, но Роксана осаживает её одним взглядом. Су терпеть такое не может, но не может пойти против этого взгляда, глубину которого она успела изучить вдоль и поперёк за прошедшие столетия. Су затыкается лишь потому, что в этом взгляде столько усталости и мольбы не заставлять её снова думать об этом.       Но сейчас Су волновало даже иное. Ей пальцев не хватит, чтобы сосчитать все раны, которые оставили им те, кого они любили больше всего. А Сана лелеяла каждый шрам, и вот когда она почти не вспоминала об этом, когда шрамы уже не гниют и не требуют постоянного внимания, напоминая о себе лишь пару раз в году, вся та боль и ненависть явилась в физическом обличии. Хён, лицо которого будоражило старые чувства, выбивал Сану из колеи. Су видела, как подозрения и страхи Саны превратились во влечение, которое тяготило её, но от которого не могла отказаться. И хоть сама Сана и привыкла к тому, что у Хёна лицо её злейшего врага, но Су не могла избавиться от чувства дежавю при каждой новой встрече с Хёном. Несомненно, Хён разительно отличался от того, кто возникал в памяти: иная манера речи, жесты, мимика, эмоции, подача и образ мыслей. Но порой что-то проскакивало в его образе, совсем мимолётное, но этого хватало, чтобы погрузиться в размышления. У каждого человека есть по несколько двойников в мире, а сколько же их, если искать в недрах истории и заглянуть в будущее. Су знала это. И всё же стоило Хёну улыбнуться как-то иначе, сказать что-то или посмотреть, в голове Су вновь возникал образ, который бездушно ухмылялся ей, напоминая о себе. И Су гадала, почему же этого не случается с Саной, которая ненавидела этот образ больше, чем кто-либо. Су внимательно вглядывалась в её глаза, когда она смотрела на Хёна, но там не проскакивало и тени тех эмоций, на которые рассчитывала Су. В Хёне она видела Хёна.       И однажды Су осенило: Сана просто не помнит. Она стёрла его лицо из памяти, оставив лишь собирательный образ, сотканный из её ненависти, жажды мести и откровенного презрения. Но лицо… От него не осталось и следа, словно по этому рисунку прошлись стирательной резинкой, избавившись от подробностей и оставив лишь ничего незначащие условности. И осознав это, Су ощутила чувство тревоги. Ей стало не по себе, и предчувствие прошлось мерзкими мурашками по телу. Этот факт будто ружьё Чехова, которое обязательно должно выстрелить однажды. Его лицо, в которое Сана успела влюбиться, обернётся проклятием для них обоих, если она всё же вспомнит его. И это именно то, чего ожидает Глен, который сделает для этого всё.       Су рассказывает Отцу о своих подозрениях, но тот лишь устало потирает переносицу, без слов давая понять, что уже слишком поздно. Сану не переубедить, она не отправит Хёна одного. Попытаться поговорить с Хёном? Су пробовала, но у него тот же взгляд, что и у Саны. Ещё он твердит о неком искуплении, жизнь за жизнь, но толком не объясняет, лишь погружаясь в апатию. Тогда до Су доходит: они совершенно не знают Хёна. Все они лишь знают одну из его граней, которая буквально очаровала большинство обитателей поместья, а тех, кто всё ещё не принял его, эта грань ослепляла так, что они сдерживали своё недовольство не в силах противостоять этому свету. Но чему долгая жизнь и научила Су, так это тому, что люди отличные актёры. Они превосходно отыгрывают свои роли, выбирая лишь те их своих проявлений, что принимают люди. Они обманывают друг друга, боясь показать себя настоящих, а сами страдают от того, что никто не видит и не принимает их такими, какие они есть. А как можно принять того тебя, который всю свою жизнь прятался в самом тёмном уголке, будучи абсолютной противоположностью той маски, что ты нацепил? Су и сама была и бывает такой, всё-таки от этой привычки не просто избавиться. Не просто сказать кому-то в лицо, что ты боишься потерять его, при этом храбрясь перед ним. Сложно плакать, когда все воспринимают тебя сильным и непоколебимым. Сана тоже пыталась прятаться за масками, чтобы не привязываться, но у неё никогда это не получалось. Она ловко игралась своей дерзостью, но легко могла легко отбросить её, когда это было нужно. А Су было сложно выстроить такую же гармонию в отношении своего поведения и эмоций. Но большая сложность для человека в сохранении этой гармонии заключается в том, что чувства переменчивы, эмоции мимолётны, а рациональность не принимает такой подход. Такой же конфликт она видела и в Хёне, но странным образом ей, Су, он показывал чуть больше, будто доверял ей. И ей было комфортно рядом с ним, в каких бы обличьях они ни представали друг перед другом. Поэтому Хён сам пришёл к ней и честно рассказал о своём прошлом, упомянув, что Сана не знает об этом. Су так надеялась отговорить его, но в тот момент она сдалась: его история напомнила её саму сотни лет назад. И попроси её кто отказаться от шанса заплатить хоть малую часть того, что задолжал миру, она бы плюнула в лицо этому человеку. Поэтому, когда Хён спросил её, о чём она хотела поговорить, она лишь крепко сжала кулаки и съязвила, отшутившись. И таким образом сейчас она вынуждена провожать двух ценных для неё людей на игру в русскую рулетку с судьбой.       – А нам нельзя пойти с вами? – Ран изнывает от желания рвануть вслед за этими двумя, но Сана жёстко обрубает все его мечты.       – Хочешь лишиться жизни как можно болезненнее?       – Нет, но как можно отпустить вас лишь вдвоём… – Его бубнёж уже никому не интересен, и он, заметив это, придвигается ближе к Хёну, суёт ему что-то в руку и заговорщицки шепчет, – Это мой амулет на удачу. Хён разглядывает удивительной красоты церковный нательный крест из золота. На четырёх концах были вживлены красные камни.       – Рубин. Камень моего рода. Возьми, я попросил Киллиана, – Он указывает на одного из тех, кто до сих пор не принял Хёна здесь и сейчас, нахмурившись, демонстративно не смотрел на него. – Заколдовать так, чтобы ты смог позвать нас на помощь, случись что. Он вредный, но один из немногих вампиров, кто обладает магическими способностями. Переживает за вас обоих, хоть и строит такую гримасу. Ран улыбается и подмигивает. От его улыбки на душе у Хёна становится тепло. Всё-таки Ран искренне заботится не только о Сане, но и о Хёне. Он благодарит и улыбается ему в ответ, заставляя того внезапно смутиться и нести чепуху. Но вдруг неугомонный Ран замолкает и становится серьёзным: – Я веду себя как идиот, потому что не привык к комплиментам. А ты вводишь меня в краску каждый раз. Это приятно, но неловко…       – Ого, Хён, так Ран в тебя втрескался?! – Майя оглушает их своим громким смехом, внезапно вынырнув из-за кресла.       – Тебе лишь бы чушь какую сказать! Пристальный взгляд Саны заставляет Рана и Майю мигом успокоиться и снова сесть на свои места. Отец кашлем прочищает горло и тяжело вздыхает наверняка, думает Хён, проклиная этот детский сад. При этой мысли Хён не сдерживает смешка, вызывая удивление у всех, будто он сейчас должен быть в глубоком трауре и тонуть в страхе, представляя свою неизбежную смерть.       – Сана, я прошу, придерживайся плана. Не лезь на рожон и дай Хёну сделать это. Себастьян полон беспокойства, как и любой, кто слишком хорошо знает эту бестию, действия предсказуемы, но настолько спонтанны, что никто не в силах остановить её. Но всё, что ему остаётся, это уповать на остатки её здравого смысла, что он не ошибся в Хёне и всё пройдёт гладко.       – Ты лишь сопровождающая. Она молча кивает, но в этом кивке ни обещания, ни надёжности. Она лишь говорит, что поняла, но это не значит, что она останется в стороне в случае чего. Хён наблюдает за этим молчаливым диалогом, но, когда Су отвлекает Сану, чтобы сказать что-то, Себастьян направляет на него свой тяжёлый взгляд, который просит хотя бы его сохранять спокойствие и придерживаться здравого смысла. Хён обещает, пусть и не имеет на это права, но Себастьяну становится легче, поэтому пусть будет так. Но сможет ли он защитить её? Сможет ли как минимум гарантировать, что не окажется в ситуации, в которой ей придётся кинуться за ним в пекло? Раньше он не верил, что такое возможно, но теперь, услышав её признание, он не сомневался – она без раздумий прыгнет в пропасть, если кто-то из дорогих ей людей упадёт туда. И оказалось, что он тоже дорог ей. На душе тепло, хотя вопросов становится лишь всё больше вопросов. А ещё – чувство стыда перед Джуном, который так и не приходил в себя, и рядом с чьей кроватью Сана проводит дни и ночи. Её чувство стыда наверняка не объять даже двумя руками, даже если все обитатели Особняка сделают это, даже если соберутся все, кто ходит по Земле. Поэтому даже после вчерашнего разговора она не пересекалась с Хёном и не смотрела даже сейчас. Скрип двери привлёк внимание каждого, и между ними повисла тишина, пока не раздался повседневно скучающий тон Миры и радостный голос ещё одного вампира по имени Оз, блондинистого молодого мужчины.       – Мы вернулись.       – Достали! В руках Мира держала лист старого потрёпанного пергамента, походящего больше на музейный экспонат, который вот-вот рассыпется, чем на…       – Разрешение от Вершителей! И ещё… – Выпаливает Оз, пытаясь выхватить пергамент из рук Миры, но ему не удаётся. Девушка презрительно фыркает и отдаёт его Сане прямо в руки.       – И правда разрешение? – усмехается Хён, подходя ближе и наклоняясь к Сане, внимательно рассматривающей каждую букву на листе, но приглянувшись, не находит ни единого символа, хоть сколько бы похожего ни то, что на родные ему буквы, а на любой человеческий язык.       – Это артефакт. – констатирует Сана. – Здесь шифр Вершителей, в котором скрыт путь к Цветку Славы. Сана наконец находит нужную строчку и из-под её пальцев начинает источаться лиловый свет, постепенно охватывая её тело. Она берёт его руку, и этот свет начинает окружать и Хёна, неожиданно даруя спокойствие и умиротворение. Все завороженно и в то же время с тревогой следят, как они утопают в свете, в следующее мгновение исчезают, будто никогда и не стояли на этом месте.       – Не хочется признавать, но предчувствие у меня не из лучших, – бормочет Ран. Гнетущая тишина оседает свинцовым облаком на их плечах. Ран известен своим острым чутьём, которое никогда его не обманывает. Но тут и не обязательно обладать этим самым чутьём. Всем в особняке абсолютно ясно одно: вероятность того, что они вернутся обратно без потерь, куда ниже вероятности приемлемого исхода. Не хорошего, а приемлемого. И никто не смеет спорить с этим его высказыванием, ни у кого нет сил даже отругать Рана за мрачные мысли, потому что каждый из них думал об одном и том же.       – Отец! Сюда! Истошный крик Су словно предвещает начало конца. Она не может выговорить и слова из-за слёз, задыхаясь от нахлынувшего отчаяния.       – Джун…! С ним всё плохо! И ещё…       – За ним пришли, – мрачно сообщает Мира, едва вернувшаяся с Озом от Вершителей. – Я не стала говорить этого при Сане, иначе она не смогла бы сосредоточиться.       – Правильно. Наша задача сейчас удержать их за дверью в ту комнату, а Джуна… удержать нить его жизни. Никто из них не может вспомнить, когда Отец был так напряжён, но никто и не посмел бы перечить ему. Потому что пусть они все и далеки от святых, этот парень, находящийся на грани жизни и смерти, часть их Семьи, в которую не посмеют вмешаться даже те, кто следует воле самой Судьбы. Так же, как и те двое, кто сейчас рискуют своими жизнями ради этой же Семьи.              Джуну снится чудный сон.       Он вновь оказался в том дне, когда проснулся после того, как Сана спасла его во второй раз. Когда он смотрел на ту нежную Сану. Когда впервые его окутала сладкая истома при взгляде на её светлый силуэт. Когда он ещё не знал тайн, что скрывал этот самый силуэт.       Но он чувствовал что-то странное. Осознание, которого он и не мог бы представить в реальности.       В этой комнате, кроме них, был ещё один человек. Он сидел прямо напротив Саны, но Джун не видел его лица из-за нависающего балдахина. Слышал смех, его голос, но не разбирал слов и не узнавал этого человека. И Сана улыбалась этому человеку так, как не улыбалась никому. Будто это была какая-то иная она. Словно частичка её полузабытого счастливого прошлого. Джуна разбирало любопытство, кто это мог быть, а капля ревности лишь усугубляло это чувство.       Джун подаётся вперёд и хватает руку незнакомца. Смех Саны смолкает, а другая рука того человека отдёргивает балдахин. И Джуна словно окатывают холодной водой.              Перед ним сидит Хён, взирающий на него с нисхождением.       – Тебя не должно быть здесь, – выпаливает Джун, не думая.       – Хочешь сказать, тебе здесь самое место? – парирует Хён с лёгкой усмешкой на губах.       – Что? – Голос сел, будто он молчал несколько суток. Мучала жажда.       – Я говорю, – А голос Хёна становится ниже и глубже, когда он наклоняется к лицу Джуна. Такой мрачный взгляд. И будто змея вползает во вскрытую грудную клетку. – А ты здесь к месту? Я так не думаю. Мы оба здесь лишние. Но я останусь здесь вместо тебя и сгорю в аду за тебя.       – Что с тобой такое…       Джун не успевает договорить. Хён начинает кашлять кровью прямо ему в лицо и кладёт руку на живот. Шёлковая рубашка намокает от алой крови, льющейся будто из пробитого колодца. Джун не может и пошевелиться, переводит взгляд с Хёна, харкающего кровью и истекающего ею же, на Сану, у которой вместо лица словно бесчувственная маска, и обратно. Весь тот свет, которым был наполнен этот день в его воспоминаниях, оказался фикцией, обернулся мрачной жестокой шуткой над ним, над ними всеми. Все они были заляпаны оттенками алого, который растекался по телу Хёна. Но никто, кроме Джуна, будто не замечал этого.       – Мы с тобой разные, но проблема одна и та же, – продолжает Хён, не обращая внимания на рану. – Ты и я – лишь суррогат. Нам никогда не стать теми, кому суждено провести свой век с ней. Ты ведь прекрасно знал это, когда соглашался на её предложение?       – Я могу сделать это…       – Нет, – мотает головой Хён, жутко ухмыляясь и с каждой секундой всё больше походя на самого дьявола. – Ты умрёшь раньше. Эти слова, бесконечным эхом раздающиеся внутри, стали настоящим пророчеством. Джун чувствует каждый импульс, рождённый ими. Верно. Его тело настолько ослабло, что он не знает, сможет ли вернуться обратно.       – А знаешь, что ещё хуже? – Дьявол с лицом Хёна продолжает загонять его в угол. Он наклоняется к его уху и шепчет едва слышно, – Гонясь за шансом на твоё спасение, мы сами угодили в болото, которое затягивает нас всё глубже. А она… Хён указывает на безэмоциональную Сану, в глазах которой – лёд.       – Она сейчас вспоминает всё то, о чём забыла. Хотя сама даже не подозревала об этом. Окровавленные его пальцы указывают на его, Хёна, лицо. Он смеётся, но выходит лишь бульканье, кровь льётся уже водопадом.       – Она вспоминает это самое лицо, которое когда-то проклинала.       – Так Су не просто так удивлялась её относительно спокойной реакции… – осознаёт Джун и чувствует, как воздуха не хватает. Будто невидимые руки сдавливают его горло, но он не может их скинуть с себя. А Хён равнодушно наблюдает за тем, как он медленно задыхается.       – Я ведь сказал, ты умрёшь раньше. Как бы Сана ни любила тебя… Нет, – мотает он головой, разбрызгивая вокруг кровь, капающую с волос. – Просто у неё забирают тех, кого она любит и ради которых бросает вызов судьбе. А судьба не так проста: это злая завистливая сука, которая любит развлекаться с нами, своими пешками, то даруя счастье, то отнимая его. Джун прекрасно знает, чего от него ждёт то, что скрывается под обликом Хёна, похожего на светлоликую Луну, знает, чего хочет от него, очерняя его облик. Его смерть хочет, чтобы он пошёл на сделку. На сделку, которая дарует краткое спасение и призрачный шанс, но которая потопит всех до единого. Джун смеётся ей в лицо. Он не боится той, что преследовала его всю его жизнь и чьи ожидания Роксана так бесцеремонно разрушала, превращая в бесполезный хлам. Джун хватает Хёна за руки, взывая к нему настоящему, абсолютно точно будучи уверенным, что где-то внутри он слышит его.       – Плевать, что я умру, моя смерть была лишь вопросом времени. Я и без твоих напоминаний знаю это, а ещё знаю, что Хён сможет то, чего не смог я, это было предрешено, что ни говори. Тянет за запястье эту бездушную копию, всматриваясь в глаза, в которых кроется ответ на все вопросы, которые возникнут у той, осколки которой ему придётся склеивать самому. Джун оттягивает неминуемый момент, вырывая из этих рук свои последние секунды.       – Хён, я уверен, ты слышишь меня, ты здесь. Ничто не происходит просто так, я уйду. Но позволь мне лишь попрощаться с ней. Глаза закрываются, Джун падает на шёлковые простыни и летит куда-то вниз, но наконец слышит голос Хёна. Его настоящий голос, полный тревоги, ужаса и отчаяния.       – Джун?.. И темнота забирает его к себе.       – Джун?..       Хён не понимает, откуда взялись эти странные картинки в его голове и почему Джун прощался с ним. Он щурится от палящего солнца и поднимается с земли, преодолевая тяжесть и ломоту в теле. Он оглядывается вокруг и чувствует, как к горлу подступает тошнота, вызванная непонятным чувством тревоги. Он стоит посреди пустыни, ни конца, ни края которой не видать. Воздух раскалён до предела, даже ветер не охлаждает, а лишь опаляет кожу. И он не может вспомнить, как оказался здесь и что было до этого. Но они определённо оказались в ином месте, когда коснулись пергамента. Так почему он сейчас здесь?       Он один в этой пустыне. Роксаны простыл и след.