Это была любовь

      Каждая душа, сбрасывая с себя оковы, наконец-то становится такой, какой и должна быть по задумке всевышнего творца – чистой, как капля утренней росы, невесомой, как пёрышко. Каждая душа, что пропустила через себя свои ошибки и простила чужие огрехи, обретает невиданные силы.        Душа Луки пела. Колёса шуршали по шероховатому асфальту, пальцы тихонько отстукивали ритм, ветер насвистывал мелодию, а с губ слетали слова, адресованные девушке, что шагала рядом. Мелодия, созданная им в мыслях о ней, обрела подходящие стихи.

This time, this place

Misused, mistakes

Too long, too late

Who was I to make you wait?

Just one chance, just one breath

Just in case there’s just one left

‘Cause you know, you know, you know

That I love you, I have loved you all along

And I miss you, been far away for far too long

I keep dreaming you’ll be with me and you’ll never go

Stop breathing if I don’t see you anymore

      Кленовые листья медленно парили в воздухе, подхватываемые потоками ветра, но неизбежно ложились под ноги, сплетаясь в причудливый оранжево-красный ковёр. Самые красивые из них Маринетт тут же ловила и добавляла в букет, что сжимала в руках. Это была особенная осень. Долгая, мягкая и терпкая. Осень, принёсшая долгожданный покой после свершившихся ранее перемен.        Маринетт поплотнее закуталась в объёмный бежевый тренч, поправила торчащий ворот свитера и откинула от лица спутанные пряди волос. Лука смотрел на каждое незатейливое движение её пальцев с нескрываемым восхищением. Утеплившись сама, она присела и поправила его шапку, из-под которой во все стороны хаотично торчали яркие лазурные пряди, и невольно залюбовалась оттенком. Как раньше. Он прекрасно мог и сам о себе позаботиться, но лишать её маленьких радостей не хотел.        – Если замёрз или устал, можем пойти домой, – заботливо предложила Маринетт.       Но Лука лишь мотнул головой.       – Твой букет, кажется, ещё недостаточно прекрасен. Вон, – он указал рукой чуть правее, – гляди какой яркий!       Маринетт тут же подхватила новый лист – большой, солнечно-жёлтый в центре и огненно-оранжевый по краям, потянулась за следующим, что был чуть поменьше, но таким же красочным, и на лету поймала ещё один – багряный.       – А теперь?       – Теперь идеально! «Как и ты».       Прежде, в годы беспечной юности, Маринетт ассоциировалась у Луки исключительно с весной. Такая же звонкая, звенящая, сумасбродная и чудная в хорошем смысле этого слова. Теперь он знал наверняка, что ей одинаково шли все времена года. Она была безупречна жарким летом, когда в попытках справиться со зноем собирала волосы в высокий хвост и завязывала узлом край свободной футболки, оголяя живот. Была прекрасна и сейчас с чуть раскрасневшимся от прохладного ветра кончиком носика. Лука ждал зиму, чтобы убедиться, что морозное оцепенение тоже откроет для него какую-нибудь новую грань любимой.       Любимая… Как много он теперь вкладывал в это слово… Каким трепетом оно отзывалось в сердце, испещерённом шрамами… И как же быстро затягивались раны, что копились годами, когда Маринетт просто брала его за руку. Теперь Лука знал, что время не лечит. Лечит лишь взаимная любовь. Лечат утренние поцелуи вместо назойливого будильника. Долгие ночные разговоры на кухне за чашкой вечно остывающего чая. Обыгрывание аккордов и рифмование строчек. Прогулки, как эта. Задорный смех Маринетт, прячущей лицо за букетиком из кленовых листьев. Даже молчание... Только бы вместе.       Лука менялся и мир вокруг него – тоже. Как только он перестал оплакивать возможность стоять на ногах, принял новую реальность и начал активно к ней приспосабливаться, жалостливые взгляды чудесным образом исчезли. Прохожие смотрели с уважением и всё чаще с неподдельным интересом. Лука начал подозревать, что его узнавали благодаря каналу, над которым они с Маринетт трудились с одинаковым усердием. Он делился с миром музыкой, рождающейся ради неё и во имя её, а она шутила, что вот-вот слепит из него настоящую рок-стар и повизгивала от радости, когда собственноручно подкрашивала его волосы.       Смирился ли Лука? Смирился… Какое ужасное слово. Одно его звучание намертво прибивало к полу. Мечтал ли когда-нибудь ступить на асфальт подошвами? Мог бы, но к чему тратить энергию на обдумывание всякой бессмыслицы? Ведь гораздо приятнее, как оказалось, просто жить, отбросив несбыточные надежды, и радоваться добрым моментам, которые сливались день за днём в одно большое, поделённое на двоих счастье. И Маринетт, как только перестала заводить речи про диковинные конструкции да инновационные технологии, что превратили бы на раз в киборга, обрела истинное спокойствие. Теперь она могла в своё удовольствие хохотать и кружиться среди падающих листьев, вместо того чтобы выискивать очередных светил науки, в стотысячный раз пересказывать ситуацию, что уже успела зазубрить как для экзамена, а потом рыдать в подушку, будто бы незаметно, услышав очередной неутешительный и, что главное, неудивительный ответ.       Совсем другое дело – мечтать о чём-то подвластном. Маринетт вот каждый раз, когда набегается по магазинам в поисках самых лучших тканей и необычной фурнитуры, растягивалась на диване и повторяла, что хочет к морю. Спустя пять минут она уже усаживалась за эскизы или за машинку, а Лука прикидывал, проедет ли его коляска по песку, или лучше найти местечко с каменистым берегом и дорожками. Но то была мечта Маринетт. Сам же он желал одного – чтобы она оставалась рядом и сама купалась в счастье, которое определённо заслужила. Были и менее глобальные желания. И Лука, как ребёнок, ещё не познавший в этой жизни фальши, обид и несправедливости, смело бросался их исполнять.       Новое желание настигло его внезапно. Здесь и сейчас. На пустой парковой аллее.       – Потанцуешь со мной?       Маринетт замерла. Брови взлетели вверх, а уголки губ поползли в стороны. Сколько же нерастраченного тепла таилось в её улыбке… Разве можно было продрогнуть, когда она на расстоянии вытянутой руки смеялась, пряча лицо за пышным осенним букетом? Разве можно было не искать поводов её коснуться?       – Потанцевать? Здесь? – Маринетт огляделась по сторонам.       – Да, – Лука кивнул, не прекращая улыбаться. – Дома места маловато.       Он приглашающе раскрыл объятия, и Маринетт уже привычно устроилась на его коленях. Собранные в букет листья легонько щекотнули щеку. Мужские руки обвили хрупкую фигурку и сплелись на талии. Наконец-то Лука ощутил всю прелесть управления коляской маленьким пультом, зажатым в ладони. Возможность покрепче обнять самого дорогого в жизни человека и заставить улыбку сиять ярче от плавного кружения бесценна.        Наверное, странно они выглядели в своих попытках вальсировать под листопадом в парке. Но Маринетт прижималась губами к виску Луки так трогательно и нежно, что сердце щемило в груди. Он готов был тысячу раз прямолинейно признаться ей в любви, потому что чувств своих больше не боялся. Но предпочёл продолжать напевать. Ведь что за танцы без музыки?

On my knees, I’ll ask

Last chance for one last dance

‘Cause with you I’d withstand

All of hell to hold your hand

I’d give it all, I’d give for us

Give anything but I won’t give up

‘Cause you know, you know, you know

That I love you, I have loved you all along

And I miss you, been far away for far too long

I keep dreaming you’ll be with me and you’ll never go

Stop breathing if I don’t see you anymore

      Лука замолчал и остановился, но магия, созданная его голосом, не исчезала. Не ясно было, что заставляло щёки Маринетт гореть очаровательным румянцем – прохлада, ветер или тянущиеся навстречу и шепчущие её имя мягкие губы. И она даже позволила бы нечто большее, чем поцелуй украдкой, если бы не расслышала совсем рядом чужие голоса. Надо же, так увлеклись, что даже подобравшихся ближе прохожих не заметили.       Подслушивать – дурной тон. Это они оба знали. Да только разговор, как очень скоро выяснилось, напрямую касался их самих.       – Это он! – зазвучал чуть приглушённый, но всё равно восторженный тонкий девичий, почти детский голос.       Маринетт, отстранившись, пристально взглянула на Луку. Пряди от их импровизированного танца растрепались ещё сильнее, но небольшой хаос шёл даже на пользу его облику.       – А если нет? – отвечал другой голос, более строгий и спокойный, взрослый.       – Ну как нет? Волосы! И это… кресло…       Голос, что прежде звенел радостными переливами, стал тише. Маринетт, мысленно пообещав себе, что дома они уж точно вдоволь наобнимаются, поднялась на ноги и повернулась к говорящим. Взгляду открылись двое: девчушка-подросток, лет тринадцати на вид, и женщина с усталым, но добрым лицом.        – Извините, – смущённо пробормотала она, подхватывая девочку, дочь, судя по сходным чертам, под локоть. – Не хотели вас беспокоить. Извините.       Но девочка смотрела на Луку с неподдельным восторгом и на движения матери почти не реагировала, лишь неловко покачнулась, когда та дёрнула её чуть сильнее.       – Вы же Лука? Лука Куффен, да?        Девчушка чуть растерянно хлопала круглыми глазами, словно поверить не могла, что стоит в шаге от человека, чьё имя назвала.        – Извините, ради бога! – сильнее прежнего засуетилась женщина. – Мы…       – Мам! Если бы не он, я бы не стояла здесь! Так и сидела бы взаперти, боясь на свет высунуться!       В глазах девочки блеснули слезинки. И явно не от внезапной встречи с кумиром и уж тем более не от ветра. Суть крылась где-то глубже. Маринетт всмотрелась в худощавое лицо, скользнула взглядом по фигуре и задержалась на ногах. Какой-то слишком неестественной ей показалась поза.       – Как тебя зовут? – Маринетт сделала шаг вперёд.       Шуршание колёс и сместившийся взгляд пока ещё незнакомой собеседницы подсказали, что и Лука последовал за ней.       – Надин, – ответила девочка.        – Красивое имя, – Маринетт протянула ладонь и назвала в ответ своё. – Будем знакомы.       Лука последовал примеру Маринетт, и юная Надин коротко шмыгнула носом. Одна слезинка всё же сорвалась и побежала по щеке, как бы девочка ни старалась себя сдерживать. Нешуточные эмоции сейчас в ней кипели.       – Мне нравится ваша музыка, – торопливо призналась Надин. – И то, что вы не боитесь себя показывать. Я вот боялась…       Маринетт ещё раз, уже чуть внимательнее осмотрела её миловидное лицо и фигуру, но никаких особенных изъянов, что вызывали бы страх появляться на людях, не нашла и перевела взгляд на мать. Та уже не пыталась утащить дочь подальше от любимого ею музыканта.       – Тебе совершенно нечего бояться, – затараторила Маринетт, желая внушить собеседнице уверенность.        – Это вряд ли, – горько усмехнулась Надин и приподняла широкие брюки, обнажая лодыжки.       Маринетт от неожиданности обомлела. Вмиг стала ясна причина некой неуклюжести и неловкости. Под левой штаниной вместо ноги обнаружился протез.        – Так себе украшение, – Надин похлопала себя по бедру. – А ещё эта штуковина жутко неудобная.        – Она благодаря вам начала выходить из дома, – пояснила женщина, глядя на Луку. – Всё стеснялась, а потом увидела, что у вас дела ничуть не лучше, но вы же нашли в себе силы не сдаваться.       – Я тоже хочу стать певицей, – снова включилась в разговор Надин, возвращая штанину на место. – И тоже хочу стать примером для других. Как вы для меня.       Подумать только, Лука стал примером. Перед глазами промелькнули мрачные годы до второго по счёту появления в его жизни Маринетт, полные бестолковых попыток забыться. Промелькнули метры, разделяющие его подоконник на шестом этаже и грязный асфальт. Запах лекарств и неутешительные речи врачей. Скрип старой коляски с проржавевшими колёсами. Исцеляющие прикосновения. Маринетт не поставила его на ноги, нет – чудеса ей были неподвластны, но она сделала кое-что другое. Она заставила поверить, что за его спиной ещё могут вырасти крылья, и привела сюда, в эту самую точку, где впервые в жизни он услышал, что стал для кого-то спасением.       – Хочешь, сфотографируемся вместе? – предложил Лука.       Пустяк ведь сущий, но Надин хлопнула в ладоши. Наверное, и подпрыгнула бы от восторга, если бы крепко стояла на собственных здоровых ногах.        – Я сфоткаю! – поддержала идею Маринетт. – Вставай рядышком.       – А это твоя невеста? – шепнула Надин.       Но тайного разговора не случилось. Маринетт прекрасно всё расслышала. И реакцию Луки на вопрос видела. Сердце от его уверенного кивка и улыбки забилось быстрее.       – Красивая вы пара…       Теперь уже Маринетт разулыбалась и с энтузиазмом защёлкала камерой на телефоне Надин. Казалось, что после спонтанного танца под пение Луки день уже вошёл в историю как один из лучших, но нет, чудеса продолжали совершаться. Те самые чудеса, в которые никто, в общем-то, не верил. А стоило-то всего лишь научиться смотреть чуточку глубже.       – Спасибо вам! – поблагодарила мама Надин, потому что сама девочка от свалившегося на неё счастья, когда Лука ещё и черкнул пару строчек на с трудом найденном в сумочке обрывке тетрадного листка, потеряла дар речи. – От всей души спасибо!       Маринетт молчала, пока Лука смотрел вслед осчастливленной им девочке и её матери. Слишком хорошим был момент, чтобы взять и испортить его своими размышлениями, но поздно. Сам Лука заметил некую задумчивость.       – Чего погрустнела? – спросил он, переплетая их порядком замёрзшие пальцы.       – Ты правда не обижаешься, что я буду твоей вечной невестой? – спросила Маринетт настолько тихо, будто стыдилась собственного вопроса.       – Разве это плохо? – Лука сжал её руку чуть сильнее, притянул к губам и запечатлел поцелуй.       Не плохо, по большому счёту. Но после всего случившегося официальный брак казался Маринетт таким гиблым делом, что проще было даже мысли о скреплении союза на бумаге гнать прочь. Ничего толкового она ответить не смогла, лишь хихикнула от очередного ласкового поцелуя, что согрел её пальцы. Порядки, условности, правила, по которым все привыкли жить… Кому всё это нужно? Точно не ей, ведь она обрела кое-что гораздо более ценное, чем все блага мира, – любовь лучшего на свете человека. Человека, который прямо сейчас целовал её руки, напевая слова, что заставляли душу трепетать от осознания обретённого счастья.

So far away, been far away for far too long

So far away, been far away for far too long

But you know, you know, you know

I wanted

I wanted you to stay

‘Cause I needed

I need to hear you say

I love you, I have loved you all along

And I forgive you for being away for far too long

So keep breathing ‘cause I’m not leaving you anymore

Believe it, hold on to me, never let me go