Отметки Зеркала

…

Олдскул Дистрикт славился тяжёлой музыкой, улицей Чёрной и баром «Крик» (с соответствующей картиной на входе) на ней. Апогеем. Крутой. Рукотворные вывески, оформление, образ стиль рока, фатал до небес). И Центр, и Термитник как концы у ножниц, а «Крик» — гвоздик, выбивающийся из многих. Ганс, сдавший тест, плёлся, поддатый. Улыбнулся. И смотрел: будто сквозь стены, назад, наискось. — Здравствуйте, — сказал он, шатаясь, плетясь и ругаясь на всех языках, что прийти могут в голову, — здесь продают...тушканчивой? Разрешите войти...мне... Секюрити насмешливо посмотрел, с ехидством, нагло и пропустил. Проводил взглядом, курил, присвистнул, опускаясь ниже, к ногам, а потом снова выше. Встряхнулся.

Играет на воле час земной,

Играет на воле здесь,

Где волки одни за тобой,

Где волк: один ты есть…

Музыка. Фолк-метал с переходами в дабстеп и соул, как соединили только. Женщина на сцене, в костюме-балахоне, пела иногда заунывно, но бодро. Кажется, група состояла полностью из псиоников; шоу потрясающее, но барабанщик-телекинетик, кажется, надорвался. Виртуоз. Отсветы диагонально, предельно, пунктирно: здесь сплавляется пафос Центра и ритм термита, как какой-то прибор, диод, транзистор, трансформатор, плата: на мошпите, слемятся толпы патлатых, и дым коромыслом, и стоны, и гнев абсента — высокие цены, танцуют-танцую-танцуют, а...кто одинокий. Модель поезда. Официант. Приват-зона. — Мне, — барная удобна, — виски, — сцена: «Трахнуть бы вокалистку! Да, я обещал Марту, ха-ха, а может быть Апрелю!!! М-м-м, какая...», — что?! Да, как смеешь!.. Бармен. Нестабильный. Промолчал. — Инквизитор, значит, чистый? — смех отчётливее проявился. — А не тебе ли Приор... Тьфу! Встал! Ноги не держат. — А-ха-ха, — возглас, — вернись, пошутил, — тише чуть, — мир изменился, Гюлер, кажется, привыкай, — совсем на ухо, томно, — налью бесплатно, куколка, ой...смотри, тот мужик смотрит на тебя, видишь? Хотелось врезать, но репутация, отчего-то стыдно: пообещал же, дал клятву. Или опять его, Ганса Гюлера слово, снова ничего, снова слово (как набранный в блокноте матерный стих), не стоит. Стоит он в центре вниманья, смотрит на сцену, боясь повернуться: не знает кто там, не знает, не хочет...на спину ему. — Привет. Нарсис. — Я с меченными… Жёсткая правая, та с клеймом, на плече; вторая на бедре и больно примял, шипя. — Нарываешься? Всем нет до них дела, мышца болит, в голове пустота. — Разомнёшь. Застарелая травма. Спортсмен. Фигурист...бывший, я. — Стихотворное настроение, чистый? Когда это было? Память подводит? Может, он спит? — Пообещай мне, что женишься...не на мне, а на работе, Нарсис!!! Ха-ха-ха! — Обещать, пусть политики, политики пусть, я же клянусь, что женат уж на ней...дцать, с хвостом. Да, не о том. Ганс развесёлый такой. — Пойдём?

…

Нарсис разминал ягодицы, аккуратно прорабатывая кончиками пальцев, снимая напряжение и иногда заходя чуть дальше. — Не пренебрегал бы тренировками, м-м-м. — Уэйн. Темнота скрывала заалевшие скулы, дыхание сбитое, пульс неровный. — Да? Много лет...нравится? Возглас! — Ау, обещай мне, что вы...лижишь, — карие глаза вмиг стали огромными, — это...я...не! — Обещаю, Ганс, клянусь. Ночь. В Термитнике бурная жизнь, а псионик Нарсис Уэйн, капеллан Корпуса Содействия выцеловывал торс чистого инквизитора Ганса Гюлера. Оба в стельку пьяны, стонут в голос они, и на всё им… — Плевать...

…

Унижен ли? Подчинён точно. Мрак, лишь с балкончика полузнакомая тень: смотри, чёртовая тень; полюбуйся. Кожа, декоративный чокер, позволение власти. — Пси, — издевательство в губы, — ниже, — наказание. — Не убьёшь же? Ха...ай. — Ганс, долбанулся? Крэп, — игра: эмпатик выиграл даже если ты вёл двадцать-ноль, — ты...обдолбался? Улыбка. Сердце. Пульс. — Слегка, — не расскажешь же, что: нет, иначе. — Ничего не случилось, — всё болит, тошнота, но приятно, разливается жар по телу. — Ебанутый, — что-то в руку, — иди… Зачем детокс?

…

Нежность. Пьяная нежность. Обещания любви, искры, молния, шторм. Всё те же руки: разминающие ягодицы, массаж. — Я хочу просыпаться...вместе, обещай… — Глупость! — Поклянись… — Месье Гюлер, вы пьяны и под...травой, что было в том, ну...вот, не плачьте… Гансу плохо, он жаждет любви: он открыл своё сердце чувству, только не находит оно зеркала, отражаясь, ранит...грустно, гнусно? Сам. Сам же… — Ладно, до дома сам. Всё же слышит он спину. — Поклянись мне, Пират: станешь лучше, обещай мне...не делать глупости, полюби кого-то иного, — голос полный надежды и боли, обернуться бы, обернуться собою, — не смотри на геном и на гендер, помолись за псиоников...помолись за...чёрт! Пират? — Обещаю. Клянусь, — говорит Пират, где-то всё же живущий, в флибустьерском море, дальнем-синем, у чёртовой Бригантины, — мой...бард… — Клянусь. Обещаю, — поцелуй сладок, слаще, чем встреченный и воплощённый алкогольно-наркотический секс, — рад. У кого из нас глаз да усталый? У кого из нас паруса?

…

И пошёл до Пират дома, до родного угла, пусть и грязно там...чистый ты, когда только в штампе, а на воле, на душе твоей: полный бардак, каша мыслей, чувствительно-чувственный кабельсалат. Обещания. Клятвы. Подстёрлись, оборанчиваясь и грозясь вымараться, вытереться, улететь, но цепляется сердце: не верит, не хочет пускать, не...всё какое-то не. «Где волк: один ты есть…», да. Теперь. Потолок. Облезлые стены. Разруха. Как построить личность: фундамент-то сгнил, не зачётами ж развеличишь, рассмотришь потаённые смыслы, где был...было, плыло, сгорело. Умеют ли поступки гореть? Пройденные? Для кого? Не для...жертв, вещи называй именами своими, перекличивание вряд ли...вряд ли спасёт. Рвёт. Рвёт лоскутами. Лоскуты то история? Детство? Сейчас? А когда сейчас? Сейчас «до» или после, допосле чего? Клятву дал, обещание: каковая цена у всего? Курс «валюты», отбор ли назад, как у «хозявых слов», что кидаются направо-налево, без пизды и без совести враз. Чистый ли. Чистый совестью? Чистый...всё без смысла: чайка та летает над озером с ним, воспарить бы куда-то...уносит тебя, где незатихающий бриз, волны, скалы. Да у бриза имя «Нарсис».

…

Не встаёт солнце в «кошмарах ночи», бесконечный вечер там за окном: Гюлер спит беспробудно, он хочет...сохранить свои клятвы. Донести и взрастить. Изменился мир. Кто теперь? Где границы? Где центральная точка? Где низ? Обещание ориентир, без потерь ли? Потерь без...образ матери, стёртый во времени, бар...панславянское братство, июнь. Спит. Пси: звезда путеводная там, давида и эмпатией, эмпатией вся обвита. Обветшалые стены стоят, охраняют шаткий покой…

…

На утро забылось почти половина, лишь фантомные вспышки боли: клятва, обещания...любви и честности, горели...пылали...плыли, как та самая Бригантина...в стиле ASCII картина...гипсовая с прилавка за ломаные медяки... — Сколько, блять, вчера выпил? А было ли? Сердце бьётся, забывается многое, идёт туманом, плавает в смуте сознанья. —...чокер, куртка, м-м-м, да, не занимайся, Гюлер, самообманом, занос...засос, ау...да-а-а! За окном солнце, блестит лучами-руками, дотрагивающимся до сердца, и где оно оставляет знаки: становится чуть лучше, чуть легче. То обычное ли, физическое Солнце, или солнце в кавычках смыслов, где происходит убийство во вранье? В мозгу? В логическо-мыслительном смысле? Или то не убийство, а смерть: себя самого плохого? Эмпатическая ли смерть? Снова.

...