В пепел | На краю рассвета

***

Она идет сквозь ночь, легкая, словно звон колокольчиков, неслышная, но ощутимая, как дуновение ветра. Разве можно не полюбить ее? Она взмывает в небо, как птица, рожденная для полета, ускользает сквозь пальцы, оставляя лишь шлейф своей магии. Кто же сможет удержать ее, кто осмелится полюбить ту, кого невозможно приручить? За всю свою жизнь ты не встречал никого, подобного ей. Женщину, несомую ветром. Ее душа свободна, ее взгляд — бесконечность. Ты бы остался, если бы она пообещала тебе небеса? Если бы ее шепот дарил тебе вечность? Ты когда-нибудь победишь в этой битве с ее духом, или она навсегда останется для тебя загадкой, неразгаданной и недоступной? Она – кошка, исчезающая в темноте, растворяющаяся в ночи, становясь ее частью. Она парит сквозь жизнь, словно жаворонок, даже когда небо над ней пусто, когда нет ни луны, ни звезд, когда кажется, что тьма вот-вот поглотит все. Но она не боится, она просто живет. И ты никогда не видел никого похожего на нее. Ты бы остался, если бы она обещала тебе небеса? Или страх потерять ее был бы сильнее желания обладать? Ты когда-нибудь победишь, если бороться придется не с ней, а с самим собой? Ее имя – как заклинание, как неясный отголосок далекого ветра. Она исчезает, оставляя после себя только ощущение ее присутствия, воспоминание, которое невозможно стереть. Унесенная небом, растворенная в его беспредельности, она — мечта, которую нельзя удержать. Мечты развиваются. Любовь – это состояние души. И если ты любишь ее, то должен быть готов отпустить ее.

***

Время в этой белой комнате потеряло всякий смысл. Дни и ночи смешались в единое, монотонное полотно, бесконечно растянутое передо мной. Или, может быть, оно вовсе остановилось, замерло, оставив меня наедине с тишиной и холодом. Казалось, я парю в замкнутом пространстве, где нет ни будущего, ни прошлого — только настоящее, которое мучительно долго тянется, словно вязкий туман. Комната была пуста. Ни мебели, ни окон, ни дверей. Только эти стерильно-белые стены, которые, казалось, поглощали любой звук, лишая меня самого тихого эха моего существования. Пол и стены были сделаны из странного материала, чем-то напоминающего земную плитку — такой же холодной, как мрамор, и безжалостно твердой. Я могла лежать на ней часами, но тепло моего тела так и не передавалось этому беспристрастному покрытию. Этот холод проникал в кости, в самую глубину души. Я забыла, что такое тепло, что значит чувствовать прикосновение или дыхание чего-то живого. Я пыталась согреться, обхватывая себя руками, но мои ладони тоже казались ледяными. Одиночество стало моим единственным собеседником. Я говорила с ним мысленно, пытаясь не потерять рассудок, но его ответы были молчаливыми, тяжелыми, будто бы он хотел оставить меня наедине с самой собой. Вскоре я начала сомневаться, жива ли я вообще. В этой комнате не было ничего — ни тепла, ни выхода, ни надежды. Оставалась только бесконечная белизна, холод, и я. Боль стала моим единственным спасением в этом мертвом мире. Раньше я жила с одной целью — больше не страдать, избегать боли любой ценой. Но в этой белой комнате все перевернулось с ног на голову. Здесь я поняла истину: отсутствие боли — это не свобода, а пустота. Эта тишина, эта абсолютная неподвижность внутри меня — вот что оказалось настоящим адом. Кажется, что боль — самое страшное, что может случиться. Но это не так. Разве может быть что-то ужаснее этой гнетущей тишины, которая поглощает все, даже мои мысли? Здесь я не чувствую ничего. Ни капли радости, ни мгновения покоя, ни даже страха. Просто пустота. Как будто весь мир перестал существовать, а вместе с ним исчезла и я. Чтобы хоть как-то напомнить себе, что я еще жива, я и стала причинять себе боль. Билась о стены, до крови стирала костяшки об эти бесчувственные плитки. Моя кожа рвалась, кровь стекала тонкими алыми дорожками, но это было лучше, чем ничего. Это была моя единственная связь с реальностью, единственное, что говорило мне: «Ты все еще существуешь». Но это не могло продолжаться вечно. Боль не приносила облегчения. Она просто напоминала о том, что я застряла здесь, в этой вечной пустоте. Я понимала, что так больше нельзя. Если я не найду способ занять свой разум, я свихнусь. Я начала считать. Сначала секунды. Потом минуты. Затем часы. Я сидела в углу, обхватив колени руками, и отсчитывала время. Раз, два, три… десять… сто. Я пыталась представить, сколько прошло. День? Может, два? Но ничего не менялось. Комната оставалась той же — белой, холодной, бесчувственной. Вскоре я поняла, что могла считать слишком быстро, и стала отслеживать другое. Я считала свои вдохи, ощущала, как воздух наполняет мои легкие, как грудь поднимается и опускается. Я считала моргания, сглатывания, даже биение сердца, которое казалось мне единственным звуком в этом безмолвном аду. Но каждый раз я терялась. Задумывалась на мгновение, и цифры выскальзывали из головы, как песок сквозь пальцы. Приходилось начинать сначала. И так раз за разом. Мне не оставалось ничего, кроме этого. Каждый подсчет, каждый цикл — это был мой способ сохранить рассудок. Хоть какая-то нагрузка на мозг, хоть какой-то порядок в этом хаосе. Но клянусь, это было невыносимо. Не знать, сколько прошло времени. Не знать, остался ли кто-то за пределами этой комнаты. Не знать, жива ли я вообще. Один раз ко мне приходил Всадник Голод. Его появление в этой стерильной комнате было словно порыв ледяного ветра, который внезапно ворвался в замкнутое пространство. Высокий, изящный, но жуткий в своей ауре, он скользил по полу бесшумно, как тень, словно являлся частью самого воздуха. Его глаза, пустые и холодные, сверлили меня, будто он пытался заглянуть в самую глубину моей души. — Ты ведь знаешь, что мне интересно, — произнес он, его голос был сухим, но от него пробегали мурашки. Я отвернулась, пытаясь игнорировать его, но это было бесполезно. Он пришел сюда с намерением, и я знала, что он не уйдет, пока не получит то, за чем пришел. — Почему рядом со мной ты не теряешь силы? — продолжил он, обойдя меня по кругу, словно хищник, изучающий добычу. — Остальные бессмертные, даже сильнейшие, едва могут выдержать мое присутствие. Их сущности, их энергия тают, как воск на солнце. А ты... ты сидишь здесь, словно ничего не происходит. Я ничего не ответила. Плотно сжала губы, даже не повернув головы в его сторону. — Ты умерла и воскресла. Интересно, — он остановился прямо напротив меня. — Для чего тебя воскресил Мальбонте? Он ведь на нашей стороне. Или, возможно, был. Его мотивы, как и твои, окутаны тайной. Что за смысл в твоей жизни теперь? Его слова резали, как нож. Я уже не могла понять, пытался ли он меня унизить или действительно хотел узнать ответы. Но его следующий вопрос заставил меня вздрогнуть. — Деймон. Что такого в нем? Почему его существование важно? Этот вопрос разжег во мне гнев. Деймон — это единственное, что у меня осталось, единственный смысл в моей жизни, и я не собиралась позволять этому монстру вторгаться в то, что было священным для меня. — Ты ведь тоже задаешься этими вопросами, — не унимался он, словно прочитал мои мысли. — Почему ты? Почему он? Что из всего этого выйдет? Он был прав в одном: мне и самой хотелось узнать, почему рядом с ним я не чувствовала опустошения. Бессмертные вокруг него ослабевали, их силы вырывались из них, как вода сквозь сито, оставляя лишь бледные оболочки. Но я... я оставалась прежней. Пусть и слабой, но не истощенной до состояния тени. Единственный раз я почувствовала подобное — в момент рождения Деймона. Тогда на считанные мгновения мне показалось, что моя энергия буквально вытягивалась из меня, чтобы дать ему жизнь. Это было как вспышка, жгучая и пронизывающая. Но с Голодом было иначе. Он не трогал меня, не истощал. Это было странно и жутко. Я молчала. Никакие его слова не могли заставить меня заговорить. Я не собиралась открываться Всаднику, из-за которого человечество наполовину вымерло, а бессмертные, ранее непобедимые, теперь влачили жалкое существование. Голод, казалось, не спешил уходить. Он смотрел на меня пристально, словно ждал, когда тишина станет для меня невыносимой. В его взгляде было что-то большее, чем просто интерес. Может, это было любопытство. А может просто скука, исходящая из-за бессмысленности бытия. — Твоя тишина ничего не изменит, — бросил он, наконец, и развернулся к выходу. — Но я могу подождать. Он ушел, оставив меня в этой холодной белой клетке. Только тогда я поняла, что его визит был паузой моей пытки. Присутствие кого-то живого, даже пусть и не слишком мне приятного, существа, понемногу восполнило мои требования в присутствии хоть какого-то социума. Это место, это одиночество — все было устроено так, чтобы сломать меня, заставить говорить. Но я не собиралась поддаваться. Даже если для этого мне придется встретиться с собственным безумием. И вновь все по новой. Только теперь терпеть это стало невыносимо. Казалось, выхода больше не будет. Теперь я ощущала, как реальность ускользает из-под ног, а сознание погружается в вязкую тьму. Это была дереализация в ее худшем проявлении. Словно я больше не принадлежала себе. Все вокруг стало размытым, недействительным. Иллюзии становились все ярче, а с ними — и ощущение, что я медленно, но верно схожу с ума. Иногда казалось, что я проживаю свою жизнь заново, сцена за сценой, словно застряла в бесконечном петляющем фильме, который мой изнуренный мозг проигрывал вновь и вновь. Это было как предсмертная лента воспоминаний, только ее прокручивали не для того, чтобы облегчить мне уход, а чтобы заставить цепляться за остатки разума. Сидя в этом мертвом, стерильном мире, я вдруг заметила, как что-то изменилось. На одной из стен, такой же белой и холодной, как все остальные, появилась дверь. Плиточная, без ручки, будто вырезанная прямо в гладкой поверхности. Мгновение спустя она открылась, бесшумно и пугающе медленно, словно кто-то нарочно затягивал момент. Я сидела на полу, прижав колени к груди, обхватив их руками, и смотрела в одну точку. Глаза едва фокусировались, но я видела — в комнату вошел Мальбонте. Нет, конечно же, это была иллюзия. Что еще могло быть? Я не шевелилась. Боковым зрением я уловила его силуэт, и мое сердце на мгновение замерло. Он был там — высокий, величественный, но пугающе настоящий. Он выглядел лучше, чем в последний раз, когда я видела его. Будто время вовсе не тронуло его. — Вики, — произнес он. Его голос прозвучал так четко, что я вздрогнула. До этого мои иллюзии никогда не говорили. Они мычали, бормотали, издавали неразборчивые звуки, но ничего похожего на осмысленную речь. А теперь... мое имя. Я услышала его отчетливо, ясно, как будто он действительно был здесь. Я не подняла головы, не посмотрела на него. Все еще пыталась сосредоточиться на одной точке на полу, в которую смотрела уже, наверное, битый час. Слишком устала, чтобы реагировать. Но он приблизился. Его шаги — мягкие, но твердые — приближались, пока он не оказался прямо передо мной. Он медленно опустился на корточки. — Вики, — снова произнес он, но теперь голос был мягче, наполнен чем-то, что я не могла описать. Он протянул руку, коснулся моей. Его пальцы обхватили мою ладонь, нежно, но уверенно. Настоящее прикосновение, от которого по моей коже пробежал холодок. Я даже не успела понять, как это возможно. Иллюзии не могли касаться, не могли быть такими реальными... Или могли? Я наконец подняла голову, с трудом переводя взгляд на него. Наши глаза встретились. Мое сердце сжалось, и я почувствовала, как дыхание перехватило. Если это была иллюзия, то это самая жестокая из всех. Потому что, смотря на него сейчас, я могла поклясться — он был настоящим. Все это время Мальбонте двигался осторожно, будто боялся меня спугнуть, словно я могла исчезнуть в любой момент, раствориться в воздухе, как и все мои предыдущие видения. Его пальцы едва касались моей кожи, когда он мягко убрал сбившиеся пряди волос за ухо, скользя по виску. Его дыхание обжигало мою кожу, и в этот миг я встрепенулась, словно очнувшись от долгого кошмара. Мой взгляд стал осмысленным, реальность наконец приобрела четкие очертания, и в этот же момент во мне что-то сломалось. Я резко метнулась к нему, крепко обняла, вцепившись в него с таким отчаянием, что сама не осознавала, насколько сильно дрожат мои руки. Я прильнула к нему, закопалась лицом в его грудь, зарываясь в ткань его одежды, словно ища спасения, защиты от этого безумия, что разъедало меня изнутри. Я не могла остановиться. Лихорадочно перебирала руками по его телу, не в силах оставаться на одном месте, словно пыталась убедиться, что он действительно здесь. Что это не иллюзия, не очередной обман моего разума. Что он настоящий. — Мальбонте… ты действительно здесь, — прошептала я, задыхаясь от осознания. Мое дыхание сбивалось, сердце билось слишком быстро, но я не ослабляла хватку. Я все еще не верила, что это не игра разума, что мои пальцы касаются его кожи, чувствуют тепло его тела. Он позволил мне зарываться в него, позволил моей панике растекаться по его груди, пока сам стоял недвижимо, будто давая мне время убедиться в его реальности. Затем он медленно, осторожно поднялся, позволяя мне отдалиться от этого проклятого кафеля, и только после этого обхватил меня в ответ. Его руки сомкнулись вокруг меня мягко, почти невесомо, как будто он боялся причинить мне боль или сломать меня окончательно. Но почему он так осторожен? Только в этот момент меня пронзило осознание — я сама его отвергла. Я разорвала нашу ментальную связь, разрушила последнее, что могло связывать нас, даже на огромном расстоянии. Я отбросила его прочь, оставив в безмолвной пустоте. И теперь он держит меня в своих объятиях, но не с той уверенностью, с которой делал это прежде. Он словно не уверен, имеет ли он еще на это право. Мальбонте все еще не прижимал меня к себе так, как делал это раньше. Его руки, хоть и сомкнулись вокруг меня, оставались осторожными, будто он позволял мне самой решить, насколько близко он может быть. В этом жесте было что-то невыносимо грустное, что-то, что пронзило меня насквозь, оставив внутри тягучее чувство вины. Я сама это сделала. Я закрылась от него, оттолкнула, разорвала последнюю нить, связывавшую нас. И теперь он не был уверен, могу ли я снова его принять. Я сжала его еще крепче, вдавливаясь в его тело, в его тепло, словно пытаясь доказать — я здесь, я не боюсь, я хочу этого. Хочу почувствовать, что он рядом. Но он все равно оставался напряженным. — Мальбонте… — позвала я его, пытаясь хоть как-то заставить его реагировать. Он наклонил голову, его губы прошептали мое имя, но в этом звуке было слишком много сдержанности. Я не видела его глаз, но чувствовала, что в них прячется что-то, чего я не могу понять до конца. — Ты ведь ненавидишь меня за это, да? — спросил он, его голос был тихим, но в этой тишине скрывалась буря. Я замерла. — За что? — За все. Он не уточнил. Ему и не нужно было. Я почувствовала, как его руки на мгновение крепче сжали меня, но затем снова ослабли, как будто он сдерживался, не позволяя себе держать меня так, как хотелось бы. Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Ненавижу ли я его? За убийство Дино? За все, что случилось между нами? За все его поступки? Я не злилась больше. После той ночи с Мими, после всех разговоров, после того, как я пересмотрела все, что было между нами, а времени здесь я нашла достаточно, чтобы пересмотреть всю свою жизнь на Небесах, во мне не осталось ни гнева, ни обиды. Я простила Мальбонте. Простила осознанно, без сомнений. Я любила его. Любила больше, чем можно было выразить словами, чем могла бы осознать сама. Но разорвать связь между нами мне все равно пришлось. Не потому, что я ненавидела его. Не потому, что хотела отдалиться. А потому, что мне нужно было хоть немного свободы, чтобы почувствовать себя собой. Потому что даже любовь не должна лишать человека самого себя. Я не могла оставаться под его бесконечным взглядом, ощущая, как он знает каждую мою мысль, каждый страх, каждую слабость. Это было слишком — слишком оголенно, слишком уязвимо. Да, я была с ним, но где в этом всем оставалась ли я сама? Теперь, когда я смотрела на него, я видела не только свою любовь, но и собственный страх. Страх снова раствориться в нем настолько, что не смогу сказать, где кончаюсь я и где начинается он. Но сейчас это не имело значения, когда он был рядом. Он не говорил ничего, но его тело выдавало больше, чем слова. Осторожные касания, сдержанное дыхание, напряженные пальцы, что не решались сомкнуться на мне крепче. Он все еще боялся, что я отступлю, что оттолкну его снова. — Я разорвала связь не потому, что хотела уйти от тебя, — прошептала я, прижимаясь к нему чуть крепче. — А потому что мне нужно было почувствовать, что я могу быть отдельной. Что я не только часть тебя… Я услышала, как он резко втянул воздух. — Ты боишься меня? — тихо спросил он. Я покачала головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Нет, — ответила я честно. — Боялась потерять себя. Мальбонте молчал. Я знала, что он осознавал это, что, возможно, понимал даже раньше меня. Но это было то, что мы никогда не обсуждали. Я почувствовала, как его пальцы едва ощутимо провели по моему затылку, пробираясь в волосы. Движение было осторожным, но я знала, как ему хотелось сжать меня крепче, как сильно он хотел забыться в этих объятиях, но все еще боялся сделать шаг вперед. — Теперь ты чувствуешь себя свободной? — спросил он. Я закрыла глаза, глубоко вдохнув его запах, тепло его кожи. — Да… — почти неслышно выдохнула я. — Но свобода не значит, что я не хочу быть с тобой. Это было признание. Я не видела его лица, но знала, что он закрыл глаза, что его губы сжались в тонкую линию, что его грудь дрогнула от сдерживаемых эмоций. А потом я наконец почувствовала, как он обнял меня по-настоящему. Без страха. Без сдержанности. Просто держал меня, как когда-то раньше, когда мир еще не пытался разорвать нас на части. Я медленно подняла голову, встречаясь взглядом с его темными, глубоко спрятанными эмоциями. В них отражалось слишком многое — усталость, сдержанность, страх снова потерять меня… и в то же время отчаянное желание снова быть ближе. Он не двигался. Только смотрел. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, как он борется сам с собой, не позволяя себе прикоснуться ко мне первым. Как будто все еще боялся, что я отстранилась от него навсегда. Но я не боялась. Не сейчас. Я знала, что он скучал. Что каждое мгновение вдали от меня было для него пыткой. Я чувствовала, как сильно он меня хотел, не только телом, но душой. Он просто не знал, позволено ли ему снова взять меня в свои руки. Но я убрала этот страх. Медленно, не отводя взгляда, я приподнялась на носках и нежно коснулась его губ. На миг он застыл, как будто пытался осознать, что это действительно происходит, однако я не позволила ему отдалиться. Я снова прикоснулась к его губам, чуть настойчивее, призывая его ответить мне, показать, что он тоже хочет этого. И в следующее мгновение он сломался. Мальбонте с резкой жадностью впился в мои губы, сметая всю осторожность. В этом поцелуе не было больше сдержанности — только голод, только желание вернуть то, что было потеряно. Его руки скользнули по моей талии, вдавливая меня в себя так, что я ощутила его силу, его тяжесть, его реальность. Он снова здесь, он мой, он не отпустит. Я застонала в его губы, когда его ладони сжали мое тело, словно он тоже хотел убедиться, что я не иллюзия, что я настоящая. Его язык требовательно скользнул внутрь, властно, жадно, запоминая, пробуя меня заново, как если бы хотел запечатлеть этот вкус в своей памяти навечно. Его пальцы пробрались в мои волосы, откидывая голову назад, позволяя ему углубить поцелуй, слиться со мной еще ближе. Я чувствовала, как он сгорает от эмоций, которые так долго держал внутри. Он скучал. Каждая секунда без меня была для него пыткой, и теперь он восполнял это сполна. Я ответила ему с той же страстью, с той же жадностью, потому что я тоже скучала. Я была единственной, кого он когда-либо держал так. Единственной, кого он целовал с такой преданностью. Единственной, кого он любил. Больше я не собиралась отталкивать его. Мальбонте медленно отстранился, но не отпустил меня. Его руки все еще крепко держали меня за талию, как будто он боялся, что я снова исчезну. Его взгляд стал серьезнее, глубже, наполненным тем, что я не могла сразу разгадать. — Где я? — тихо спросила я, все еще тяжело дыша после нашего поцелуя. — Сколько времени прошло? Что происходит во внешнем мире? И сколько еще мне сидеть в этой пыточной? Мальбонте не ответил сразу. Он посмотрел на меня, словно решая, стоит ли говорить всю правду. — Этой комнаты не существует, — наконец сказал он, его голос звучал приглушенно. Я нахмурилась. — Что? — Это иллюзия. Все это, стены, пол, даже воздух, которым ты дышишь… Все создано для тебя. От осознания этого у меня по спине пробежал холод. Я еще раз огляделась. Белые плиточные стены, холодный пол, тишина, что давила на уши… Все это и впрямь казалось слишком странным, слишком стерильным, будто кто-то вырвал меня из реального мира и поместил в пустоту. — Но зачем? — прошептала я. Мальбонте сжал мои пальцы, переплетая их со своими. — Он ждет. — Голод? Он кивнул. — Он хочет разговора. И я хочу, чтобы ты пошла ему навстречу. Я резко отстранилась, но он удержал меня, не давая разорвать тактильный контакт. — Ты предлагаешь мне сдаться? — Я предлагаю тебе сыграть роль, — его голос был таким же твердым, как и его хватка. — Если ты сама этого захочешь. Я смотрела в его глаза, пытаясь прочесть там что-то большее, но он не спешил раскрывать все карты. — Ты должен мне объяснить. — Хорошо, слушай меня внимательно. Мальбонте посвятил меня в свой план, но я чувствовала, что это была лишь малая его часть. Прежде чем я успела что-то возразить и спросить, он повернулся к невидимой двери, и она отворилась. В комнату шагнул ребенок. Я затаила дыхание. Деймон. Ему теперь было на вид лет семь-восемь, хотя я знала, что прошло гораздо меньше времени. Но после взрыва острова, где располагался Орден, после всего, что произошло, его рост, его взросление, видимо, ускорилось еще сильнее. Как только он увидел меня, его лицо просияло, и он кинулся вперед. — Мама! Я опустилась на колени, раскинув руки, и он врезался в меня с такой силой, что я чуть не потеряла равновесие. — Мой малыш, — прошептала я, крепко прижимая его к себе, вдыхая родной запах. — Как же я скучала… Он сжал меня так сильно, как только мог, его крохотные пальцы цеплялись за мою одежду, за волосы, будто боялся, что я снова исчезну. — Когда ты уйдешь отсюда? — тихо спросил он, уткнувшись лбом мне в плечо. Я посмотрела на Мальбонте, который стоял рядом, наблюдая за нами. — Скоро, — ответила я, снова погладив Деймона по спине. — Не переживай. На мгновение мне показалось, что все это — просто сон. Что на самом деле я сейчас не в заточении, что весь ужас последних дней был лишь кошмаром. Но к сожалению все происходящее было реальностью. И эта реальность отнимала у меня слишком много времени. Я не позволю им забирать у меня больше ни секунды. Мальбонте подхватил Деймона на руки, и я смогла поцеловать их обоих — сначала его, затем сына. — Я люблю вас, — прошептала я, едва слышно, чтобы эти слова остались только между нами. Мальбонте кивнул. — Мы скоро увидимся, Вики. А потом дверь снова закрылась за ними, оставляя меня одну. Я сжала кулаки. Каждый из них пожалеет, что заставил меня страдать. Что отнял у меня время, которое я могла бы провести с дорогими мне людьми. Я медленно подняла голову, вдыхая полной грудью. — Голод, — произнесла я твердо, ясно, так, чтобы меня точно услышали. Тишина. Я сделала шаг вперед. — Я готова с тобой поговорить. Голод стоял напротив меня, наблюдая с ленивым, но при этом внимательным интересом. Его взгляд скользил по мне, будто изучая что-то, что до сих пор оставалось для него загадкой. — Ты меня интересуешь, Вики, — наконец произнес он, делая неспешный вдох. — И дело не только в твоей силе, но и в твоей судьбе. Я нахмурилась, но промолчала, позволяя ему продолжить. — Почему, как ты думаешь, ты единственная на Небесах, кто лишен собственной силы? Все бессмертные — демоны, ангелы, даже самые жалкие падшие — обладают чем-то своим. А ты? Ты — пустой сосуд. Вся твоя мощь принадлежит Мальбонте. Его слова резанули меня сильнее, чем я ожидала. — Не знаю, — я пожала плечами, стараясь говорить безразлично. — Так получилось. Я пыталась развить свою собственную силу, но ничего не вышло. Зато сила Мальбонте… она мне родная. Она не просто его часть, но и часть меня. Голод ухмыльнулся, затягиваясь. — Это он тебе внушил или ты действительно так думаешь? Я напряглась. — Что ты хочешь этим сказать? Он сощурил глаза и выпустил в воздух струю дыма. — Его сила не спасает его от меня. Как и любой другой ангел или демон, он стремительно слабеет рядом со мной. А вот ты — нет. Видишь? Даже сейчас ты спокойно беседуешь со мной. Без боли, без страха, без слабости. Я сжала кулаки, пытаясь найти ответ, но вместо этого в голове промелькнула другая мысль. «Нет, Вики. Он Всадник. Не доверяй ему. Он действует как змей-искуситель». Но, несмотря на это, я все-таки задала вопрос: — Ты не похож на других Всадников. Скажи… ты действительно хочешь уничтожить весь мир? Голод сделал еще одну затяжку, позволив густому дыму медленно заполнить комнату. — А ты смышленая, — усмехнулся он, глядя на меня с новым интересом. — Думал, что глупее будешь. Я почувствовала, как щеки предательски вспыхнули, но тут же взяла себя в руки и твердо сказала: — Отвечай. Он молча посмотрел на меня, явно раздумывая, а затем выдохнул: — Знаешь, у меня есть одна идея, но одному ее будет сложно реализовать. Я прищурилась. — К чему ты ведешь? Голод ухмыльнулся шире. — Давай так, Вики. Ты поможешь мне, когда это понадобится. А взамен… я помогу тебе развить твою собственную силу. Я замерла, чувствуя, как в воздухе повисла невидимая, но мощная напряженность. В моей голове крутилось тысяча мыслей. В конце концов, каждый в этой войне преследует собственные цели — чем я хуже? Все ищут выгоду, все играют в свои игры. Да и мне нужна собственная сила. Я больше не могу зависеть от Мальбонте. Не могу вечно полагаться на его защиту, на его жертвы ради меня. Я подняла на Голода твердый взгляд. — Хорошо. Я согласна. Но только если ты выпустишь меня отсюда. Голод снова ухмыльнулся, выпуская в воздух новую порцию едкого дыма. — Вики, Вики… Ты ведь не в том положении, чтобы ставить условия, и сама это прекрасно понимаешь. Но все равно показываешь клыки, хоть тебе и не хватает духа постоять за саму себя, не говоря уже о близких. Его голос стал ниже, и в нем скользнуло что-то почти хищное. — Кстати, о близких… Деймон тоже не слабеет рядом со мной. Он ведь твой сын, да? — Голод вытянул губы в насмешливую ухмылку. — От Маль-бон-те. Он отчеканил имя так, будто это осознание ему жгло язык. Я сузила глаза. — В Деймоне течет и моя кровь, — спокойно ответила я. — Значит, часть этой непонятной силы-сосуда, способности не принимать иное, а только силу Мальбонте. Голод театрально закатил глаза. — Почему у тебя все упирается в этого метиса? Ты — отдельная личность, и он — отдельная. Я хотела что-то сказать, но он прервал меня, нетерпеливо выдохнув: — И я не смогу выпустить тебя из этой комнаты. Я нахмурилась. — Что? — Ее не существует, — Голод усмехнулся. — Все это просто мираж. Открой глаза. Я моргнула. Мир вокруг меня вдруг вспыхнул, изменился, и в следующее мгновение я почувствовала под собой мягкую поверхность. Я лежала на постели. Я узнала это место сразу. Комната Мальбонте, точнее… наша комната. Я медленно села, осматриваясь, и сердце болезненно сжалось в груди. Это была та самая комната, что находилась в здании бывшей школы ангелов и демонов. Все выглядело точно так же, как тогда. Значит, остров с домом Ордена больше не существует. И, видимо, мы снова живем здесь.