В пепел | На краю рассвета

*** Весь мир горел, трещал по швам, рушился, а я смотрела, как все это пламя отражается в твоих глазах. И, наверное, только ты мог меня спасти. Один единственный, кто вдруг стал всем. Но ведь так глупо желать невозможного, хвататься за призраки. Мы, наивные, вечно влюбляемся в то, что нас разрушит. Я и не мечтала встретить такого, как ты. Я не думала, что когда-то скажу себе, что мне нужен только он. Не потому, что ты был идеальным, а потому, что ты стал частью меня, пока я не успела закрыться. Ты вошел тихо, внезапно, как дождь летом — сначала приятно, потом до костей. И теперь больно. Нет. Я не хочу влюбляться. Я не могу. Мое сердце уже однажды разбили, и теперь я знаю, чем это заканчивается. Я не хочу влюбляться в тебя. Потому что именно ты — тот, кто разорвет меня на части. Ты уже это делаешь словами, молчанием, тем, как просто есть. Но не рядом. Ты сыграл со мной, как будто это все лишь сплошная неудачная шутка. Дал почувствовать что-то настоящее, что-то теплое. Позволил мне мечтать. Позволил верить. А потом сказал, что ничего не чувствовал. Будто бы я все придумала. Будто бы это была только моя история. Моя любовь. Моя боль. Это так жестоко — позволить надеяться, зная, что не останешься. И я снова говорю себе, что я не хочу влюбляться. Не хочу снова разбирать себя по кусочкам, восстанавливать, стирать твое имя из каждой песни. Не хочу влюбляться в тебя. Потому что ты — тот, кто уже ушел. Хоть и стоишь рядом. Мир сгорел, а я осталась с пеплом. И этим пеплом стал ты, кто мог бы остаться, кто мог бы выбрать меня. Но не выбрал, хотя я все еще держу в себе тепло, которое тебе не нужно. Все еще верю, что ты вернешься, даже если знаю, что нет. Потому что в этом мире, кажется, нет любви. Только ожидание. Только одиночество вдвоем. Только слова, которые ничего не значат. Только я, которая не может разлюбить. Только ты в моей голове. И я все еще шепчу — нет, я не хочу влюбляться. Особенно в тебя. Но как же стало поздно. *** Она сидит в своей комнате — не просто тихой, а стерильно безмолвной, как палата для души, решившей больше не бороться. Руки Вики лежат на коленях — тонкие, как высохшие ветки, в них нет жизни, но есть странная, пугающая ясность. Вся она — теперь прозрачная, будто сквозь нее можно видеть, как течет время, как дрожат отблески уходящего дня. Она больше не плачет. Она будто бы все поняла без истерики или надлома. Просто поняла, что дальше нет смысла. Сонные, тусклые раньше глаза теперь остались такими же, а в них появилась другая тень, но не тоски, а просветления. Как будто та слепая пелена, что годами не позволяла ей дышать, растворилась, а с ней и последние надежды. Не иллюзии, нет. Надежды. Она больше не ждет. Она просто смотрит в окно, как будто все самое важное осталось где-то позади. И утро Вики длится сто миллиардов лет, потому что для нее уже давно не наступает вечер. Я стою в тени. Я знаю, что она вот-вот уйдет. Не физически, нет — она все еще здесь, она дышит. Но я чувствую: ее почти не осталось. И я знаю, знаю наверняка, что могу вернуть ее. Один поцелуй. Одно прикосновение губ, одно движение сердца, от чего она останется здесь. Задержится. Повернет назад. Потому что она все еще любит. Потому что она ждет. Только меня. Только от меня. Но я не иду. Пауза. Я как будто примеряю себя к ее пустоте, а затем отступаю. Не потому, что не люблю — наоборот. Я люблю так, что страшно дышать. Я не представляю жизни без нее. Но во мне что-то медленно, мучительно говорит "нет", потому что я не прощаю, я боюсь, или потому что я верю: если она решила уйти, пусть уходит красиво, с этим светом в глазах, с этой новой тишиной внутри. А может, я просто не выдерживаю этой силы. Ее, своей, нашей общей. Потому что если подарю поцелуй, то ежесекундно отдам все. Всю свою боль, всю свою жизнь, от чего она останется навсегда. Но какой ценой? И тогда каждый новый день будет не спасением, а мукой за то, что вернул ее туда, где она не хотела быть. Вики ждет. Она не шевелится и не зовет. Я знаю, что она ждет. И каждый вдох ее груди будто бы кричит сквозь стекло: «Я готова, если ты...» Но я не сделаю ни шага. И хрустальная комната наполняется не светом, а мягкой пепельной тенью. Она будто растворяется в этом свете, который больше не согревает. И я остаюсь с этим несовершенным шагом, неподаренным ей поцелуем. С этим «люблю», которое будет преследовать меня до конца. *** Ощущения стали теперь… не такими, какими они были раньше. Мир больше не разрывал меня на части. Он стал серым. Не тусклым, совсем нет. Скорее, ровным. Как поверхность воды в туманный день. Никаких бурь, ни всплесков. Только рябь, которая исчезает так же тихо, как и появляется. Таблетки начали действовать. Или, возможно, дело было не только в них. Может, все началось раньше — с той иглы, что вонзили мне в кожу, когда я лежала закованная в цепи. В моей крови будто бы теперь живет часть Мальбонте: его сила, суть, вся природа. А что, если вместе с этим я впустила в себя и его тьму? Не ту, что видно в его взгляде, а ту, которую он сам прячет. Медленно. Незаметно. Она могла растечься по моим венам, хоть ее и откачали. С каждым днем я чувствовала, как что-то меняется. Я все также просыпалась рядом с ним, но сердце уже не сжималось, как раньше. Я не спешила к нему, не искала взглядом. Я просто смотрела. Без эмоций. Словно он был просто частью комнаты, некой тенью, какой-то обычной фигурой, застывшей на фоне моих размышлений. А потом я начала его избегать. Не из ненависти. Не из страха. Просто потому что не чувствовала прежнего притяжения. И чем дальше, тем сильнее мне хотелось отгородиться. Я ушла в единственное место, где чувствовала себя настоящей – в сон. Только во сне мне становилось чуть лучше. Внутренний голос и переживания оглушались неосознанностью, от чего на момент становилось чуть лучше дышать. Но за каждой темной ночью на границе конца света вновь наступал яркий рассвет. И все приходилось переживать заново. А потом мне стали не выносимы сны. Только закрыв глаза у меня начинались различного рода панические атаки: я снова переживала смерть близких, собственные последние секунды, моменты пустоты и воскрешения, чувствовала снова каждый порез до точного описания боли и его заживления. Я снова оказывалась здесь, в этой грязи, в этом кошмаре. Я возненавидела ночь и потребность тела хотя бы чуть поспать. Тогда я постаралась постоянно бодрствовать, постоянно сменяя сферы умственного деятельности, чтобы хоть как-то давать мозгу перезагрузиться. Но в очередной раз все оказалось ложью. А потом пришло осознание, что единственный способ исцелить боль – это причинить такую же боль тому, кто ее вызвал. Но кто был этим лицом? Мальбонте? Деймон? Ребекка? Эрагон? Голод? Смерть? Матерь Жизни? Винчесто? Мими? Люцифер? Оставшиеся метисы? Остальные бессмертные, что причиняли мне боль, уже давно были мертвы. Боль никогда не утихнет. Будет пульсировать глубоко внутри, и лишь изредка я буду заглушать ее. Я не могу от нее избавиться. Боль лежит неподъемным камнем на душе и давно прикипела к сердцу. Окунуться бы в море, где соленая вода, палящее солнце, жаркий песок. Вода забьется в мои легкие и перекроет воздух. Или же очутиться на самом краю утеса, сорваться и упасть в темную бесконечную пропасть. Сделать все, чтобы перестать думать, помнить, чувствовать. Уже намного позже я дам волю боли. А пока я снова вернусь в место, где мне становится спокойнее; место, где я снова будто бы дома — к Деймону. Никто не знал, где находился наш сын: Мальбонте предостерег ребенка, так как было непонятно, насколько он силен и насколько опасным его считают Всадники, Матерь Жизни и бессмертные. Словно повторив свою судьбу и собственную ужасную участь, метис запер ребенка в самой отдаленной ото всех комнатушке, куда вел очень длинный, узкий и темный коридор. Это было самое далекое место во всем каменном помещении бывшей школы ангелов и демонов. Однако по иронии судьбы, с обратной точки зрения, если пройти в противоположную сторону от данного коридора, то можно было выйти на комнату других детей-метисов. В итоге самой близкой комнатой до Деймона была именно эта детская, хоть от них никак нельзя было пройти. Строение являлось таким, что помещения были тайными, не явными с внешней и внутренней стороны здания, но между ними было пять метров расстояния. Будто норки в одиноких башнях-близнецах. По архитектуре это выглядело бесподобно и жестоко одновременно: ближайшие, но в то же время самые далекие для того, чтобы добраться друг к другу. О местонахождении Деймона знали только я и Мальбонте. Больше никто. Мы не то чтобы не могли рисковать, а больше посчитали, что нет других, кто был бы искренен и честен в своих намерениях и чувствах к мальчику. Было неимоверно сложно оставлять его одного, практически взаперти. Не только мне, но и для Мальбонте это было морально тяжело. Кому, как ни ему знать весь ужас, что испытывал ребенок, будучи постоянно один в маленькой комнате, оставленный один на один с самим собой. Мое материнское сердце точно не выдержало бы, если бы не один фокус, о котором никто не знал – между игрушками Деймона располагалось маленькое зеркало, что было по функциям такое же, как земной телефон, через который можно общаться и видеть друг друга по видео связи. Через второй экземпляр такого зеркала я могла видеть, что с Деймоном все было хорошо. Благо, в основном он занимался по книгам, играл или же спал. В моменты, когда ему становилось грустно и одиноко, я сразу же выбегала быстрее к нему, лишь бы он не успел привыкнуть к ужасному чувству тотального одиночества. Мальбонте убьет меня, если узнает про зеркала. Я и сама понимаю, как это опасно, в случае если кто-то найдет мой экземпляр этого чудного вида связи. Но я ничего не могла поделать. До этой идеи я с ума сходила от незнания, что с ним все в порядке. Мальбонте бы, разумеется, понял мои мотивы, но тем не менее это бы не умалило моей оплошности перед ним и безопасностью сына, что все равно было нашей общей целью. Мы вместе проводили часы. Я впервые могла быть просто мамой. Без войны. Без страха. Без апокалипсиса за окном. Я учила его читать, рисовать, лепить из обломков старых артефактов. Мы смеялись. Он напоминал мне, зачем я вообще когда-то мечтала о ребенке. Я часто смотрела на него и думала: может, все, что случилось — не любовь, а реакция, шок, инстинкт выживания. Я прижалась к тому, кто был сильнее, страшнее, темнее всех. А теперь, когда все внутри меня начало восстанавливаться… если вообще это было восстановление… я начала видеть все иначе. И самое страшное — я не знала, хочу ли я, чтобы это прошло. Я никогда не думала, что любовь может начать растворяться так… бесшумно. Без взрывов, без громких слов, без предательств. Просто однажды ты просыпаешься — и воздух другой. Не такой плотный от чувств, не такой тяжелый от боли. Он просто… тишина. И ты в ней тонешь. Таблетки, которые я начала принимать, и то зелье, что в меня влили во время допроса — все это смешалось в какой-то вязкий коктейль внутри моего тела. Я больше не была уверена, что мои чувства — мои. Я больше не была уверена в своих чувствах, реальности всего происходящего. Я совсем потерялась. Я отчаянно думала, что может меня случайно накачали подобием наркотических веществ, я испытывала приход или форму отравления. Вот только это никак не заканчивалось. Когда я смотрела на Мальбонте, все стало будто под пленкой. Он все такой же — сильный, властный, невероятно притягательный. Но где-то в глубине я все чаще ловила себя на мысли: а люблю ли я его по-настоящему? Или просто привязалась, выживая рядом с ним, как единственным светом во мраке? Но был ли он светом, если он сама тьма? Неужели нынешние реалии настолько ничтожны, что на их фоне даже Мальбонте является светом? Или уже свет стал хуже тьмы? Теперь я чаще молчала. Реже смотрела в глаза. Словно отстранялась постепенно — не громко, не резко, а тихо, будто растворялась. Он чувствовал это. Без слов, без упреков, но чувствовал. Я ловила его взгляд — внимательный, изучающий, почти просящий. Он не умел просить напрямую. Но молчание Мальбонте всегда говорило громче любых слов. Он пытался вернуть меня — в разговор, в ритм, в бой. Упоминал Орден, совет, грядущие решения, предстоящую войну. И то, что меня там ждут. — Тебя просят не потому, что ты моя, — сказал он однажды, стоя напротив, будто боясь подойти ближе. — А потому что ты — ты. Уникальная. Единственная, кто может находиться рядом с Голодом и не терять силу. Единственная, кто когда-то был серафимом. Ты все еще… Вики. Я отвела взгляд, прикусив губу. Устало. Без злости. — Нет, Мальбонте. Я — то, что от нее осталось. Не хочу возвращаться туда. Не могу. Ты же знаешь, что они сделали со мной. Каждый из них. Пока я гнила в темнице, никто не зашел, не посмотрел, не спросил. Не потому что не могли — потому что не захотели. Для них я всегда была кем-то нужным, пока полезна. Пока удобна. Я помолчала. Он стоял молча. Наверное, хотел что-то сказать, но не стал. А я продолжила — тихо, почти шепотом, как признание. — Я устала быть задачей. Ролью. Боевым резервом. Я хочу… исчезнуть. Чтобы ни один из них больше не вспоминал обо мне. Пусть думают, что я уехала. Умерла. Испарилась. Все равно. Главное — чтобы больше не трогали. Мне не нужны были овации, не нужна была месть. Я просто хотела быть никем. Хотя бы ненадолго. Деймон стал моим якорем. Все эти дни я старалась быть с ним как можно чаще. Мы рисовали, читали, играли. Я учила его читать символы древнего языка, показывала, как складываются руны, рассказывала, какими были звезды, когда они еще светили. Его глаза — мои. Такой же цвет, та же глубина. Но в них отражался совсем иной свет. Он был… красивым. Сначала я думала, что все таки глаза Деймона у него от меня, но и здесь я ошибалась: цвет глаз мой, но сам взгляд…такой ангельски-чистый...нет, не мой. У Деймона был светлый и добрый взгляд Бонта. Прекрасный. Чистый. Я влюблялась в него заново каждое утро. А Мальбонте… Он не вторгался. Не требовал, не давил, не уговаривал. Он просто был рядом. Наблюдал. Иногда присоединялся — молча, осторожно, как будто боялся потревожить хрупкое спокойствие, что воцарилось между мной и сыном. Он знал, что я отдалилась, чувствовал это всем телом, каждой клеткой своей сущности, но ничего не говорил. Уважал границы, которые я выстроила. И все же — я замечала, как каждый раз, когда я отворачивалась, ускользала, отстранялась — в его глазах, всегда таких спокойных и упрямо равнодушных, вспыхивала тонкая искра страха. Не того, что он может потерять власть. А страха, что может потерять меня. По-настоящему. Он впервые не знал, как быть рядом со мной. И я сама не знала, что делать с этим. Но одно я знала точно — я больше не позволю, чтобы мной пользовались. Ни Ордену. Ни Матери Жизни. Ни тем, кто считает меня оружием или символом. Пока я не соберу себя по кусочкам. Пока не пойму, где заканчивается моя травма… и начинается настоящая я. С каждым днем что-то внутри меня распутывалось. Медленно, почти незаметно. Не было чудесного прозрения, как в книгах, не было озарения с небес. Просто шаг за шагом моя голова прояснялась — как будто кто-то развязывал тугую повязку, что так долго сдавливала мне разум. Таблетки, которые дал мне Ривелиус, не просто успокаивали — они возвращали меня ко мне самой. Не той, что плакала и кричала. Не той, что жила на порывах боли и вспышках страха. А той, которая могла… принимать. Дышать. Слышать собственные мысли без шума чужих голосов. Я стала тише. Да. Сдержаннее. Но не потому, что перестала чувствовать — а потому, что перестала утопать. Перестала захлебываться. Все, что раньше било током по нервам, теперь проходило сквозь меня, не разрушая. Даже боль. Даже обида. Даже… любовь. И именно в этой новой тишине я увидела то, что раньше так глупо упускала из под виду. В тот вечер, когда мы втроем — я, Деймон и Мальбонте — остались одни без всякой войны, совета и проклятых планов на спасение мира… я увидела в них отражение себя. И поняла, как же сильно я люблю своего сына. Он был прекрасен. Красивый, живой, упрямый, в котором уже светилось нечто большее, чем просто разум. И Мальбонте… он раскрылся. Не как тень боли, что шла за мной сквозь века. Он раскрылся как отец. Просто — как человек, как бы глупо это не звучало. Он предстал по истине тем, кем он, возможно, когда-то должен был стать, если бы он не родился метисом, не был бы под запретом самого Шепфа, испытал настоящую любовь и принятие в детстве. Он смеялся. По-настоящему. С хрипотцой, звонко, заразительно. Он приседал рядом с Деймоном, объясняя что-то, терпеливо, увлеченно. Он строил с ним нелепые башенки из камней, позволял путаться в своих отросших прядях, изображая "драконьи сети". И в эти моменты его лицо менялось. Сглаживались все острые черты, исчезала тень, в глазах вспыхивало нечто чистое. Он становился светлым, тем самым отражением, что некогда было у Бонта. Рядом с Деймоном я тоже становилась собой. Не той, что срывалась в крике; не той, что пряталась за чужими спинами; не той, что переживала войну за войной, а потом тащила все внутри себя, как черные флаги. А той, какой я когда-то мечтала быть, но думала, что уже не стану — спокойной, медленной, внимательной. Мягкой. Я не спасала его — не защищала мир от страшных пророчеств, не клала тело под меч ради спасения будущего. Я просто была. Рядом. Сидела на полу, пока он лепил из крошек магических артефактов глупую смешную птицу. Подавала ему книги. Приводила примеры из истории. Объясняла звезды, которых он никогда не видел, но в которые все еще верил. Я гладила его волосы, поправляла воротник, рассказывала сказки, которых не существовало — и впервые ощущала, что могу дать что-то не разрушением, жертвой или магией, а простым присутствием. Быть мамой оказалось не грузом, как мне долго внушали, не слабостью, не ошибкой в момент апокалипсиса. Это стало исцелением, о котором я даже не подозревала. Рядом с ним мои руки больше не дрожали. В голосе больше не было крика. В груди — больше не было паники. Все, чего мне не хватало, я передавала ему — не в назиданиях, не в высоких фразах, а в интонации, в прикосновении, в каждом шепоте перед сном. Я говорила с ним так, будто говорила с той собой, которая когда-то сидела в тишине и просила, чтобы ее тоже кто-то услышал. Я хотела дать Деймону то, чего у меня самой не было, а в процессе, не заметив, начала лечить и себя. Возможно, именно поэтому я впервые позволила себе задуматься: я не сломана, я восстанавливаюсь. Смотря на двух моих мужчин, двух самых родных существ в этом выжженно-черном мире, я поняла: то, что я чувствую к Мальбонте, не привязка, травма, стокгольмский синдром или выживательский инстинкт. Нечто, что выстояло — несмотря на страх, на кровь, на потери. Все мои чувства к Мальбонте лишились негативных аспектов, оставив место лишь благодарности, принятию, уважению Любовь, в которой было место для принятия — даже самой тьмы друг друга. Потому что тьма, когда ты умеешь на нее смотреть, перестает быть пугающей. Она становится частью, тенью за спиной, чем-то живым, что не нужно отрицать, а нужно научиться обнимать. Мы стали похожи. Слишком. И это было почти страшно, но одновременно безмерно родно. Нас не нужно было понимать — нас нужно было чувствовать. И, может быть, именно это злило всех вокруг: наше единство. Наша цельность. Мы были слишком сильными, чтобы нас можно было сломать. Слишком связаны, чтобы нас можно было разорвать. Общество ненавидело нас — за силу, за единство, за собственный страх и слабость, которую им приходилось чувствовать в нашем присутствии. Но нас это больше не волновало. Мы не были частью их мира. Мы были — своим. А Деймон смотрел на Мальбонте так, как только дети умеют смотреть на тех, кого называют героями. В его глазах не было ни капли страха, ни тени сомнения — только искреннее, ослепительное доверие. — Папа самый добрый на свете, — тихо сказал он, уткнувшись лбом в грудь Мальбонте. — Он всегда меня защитит. Он светится. Я не выдержала. Засмеялась — тихо, почти беззвучно, сквозь дрожащую улыбку, уткнувшись рукой в губы, чтобы не расплакаться. Это было слишком. Слишком нежно. Слишком чисто. Я всегда считала, что люблю Мальбонте по инерции травмы. Что моя привязанность — это просто следствие нашего слияния, нашего телесного единства, магии, пережитого ада, общей судьбы. Что я тянулась к нему, потому что он единственный, кто стоял между мной и окончательной гибелью. Что любовь выросла из страха. Но теперь… теперь все было иначе. Я смотрела на него — не с позиции спасения, не из темницы собственных страданий, а из света. И я поняла: это не из-за боли. Не из-за влечения. Не из-за общей крови, не из-за разума, что был когда-то слит с его. Я любила его потому, что он — есть. Потому что он вот такой. Целый. Несовершенный. Сложный. Слишком настоящий. Я любила в нем не спасителя. Не демона. А человека. Или того, кем он, возможно, хотел быть всю свою жизнь — но так и не стал. Я любила в нем все: его твердость, его гнев, его боль, его силу, его тяжесть, его редкую мягкость, его смех, его отчаянные попытки стать лучше, даже тогда, когда весь мир от него уже ничего хорошего не ждал. Но даже осознавая эту любовь, я боялась — не его потерять, а себя. Боялась, что то, что я чувствую, может не просто угаснуть, а раствориться, исчезнуть, как туман на утреннем солнце. Что однажды я проснусь, и сердце останется молчаливым. Что дыхание рядом с ним станет просто дыханием — без дрожи, без волнения, без тех знакомых пульсаций, что когда-то казались вечными. Я боялась, что таблетки вытравят из меня не только боль, но и то, что казалось смыслом. Что они вымоют все до капли — и страх, и ярость, и любовь. Что за ровной поверхностью спокойствия не останется ни любви, ни ненависти, ни желания — а только привычка. Молчаливая. Плотная. Как туман, опустившийся на поле чувств. И что тогда? Что останется? Память? Лицо, которое когда-то вызывало трепет, а теперь стало просто знакомым? Прикосновения, что уже не тревожат? Или будет хуже — равнодушие, будто бы я никогда и не горела в этом пламени? Я боялась потерять огонь. Даже зная, как он сжигал меня раньше, когда ему хватало буквально лишь взгляда, чтобы заставить мои ноги подкашиваться — я не хотела далее жить без него. Но хуже всего было другое. Я поняла: если чувства действительно уйдут, я не буду кричать. Не буду сражаться за них. Я просто приму это. Приму — и отпущу. Потому что теперь я слишком хорошо знала, как больно держаться за то, что умирает. Мальбонте поймет. Он не будет выяснять отношения, ругаться. Совсем нет. Он также продолжит любить меня, трепетно, но по-своему. Винить его и меня не за что. Случилось, как должно было случиться, ведь ничего не длится вечно. В этом и есть прелесть и ценность моментов, ведь так? Любовь — это не про идеал. Не про волшебство. Это про выбор. Про то, чтобы остаться, даже когда страшно. Про то, чтобы принять — со всеми тенями, острыми краями и прошлыми грехами. Я знала, на что он способен. Я видела, как он рвет кандалы голыми руками. Как без малейших колебаний убивает. Как способен уничтожить — если надо. Но я также видела, как он держит ребенка на руках так, будто боится задеть что-то священное. Как он гладил меня по волосам, когда я не могла уснуть. Как он нежно и ласково прикасался ко мне, целовал, ласкал меня, проводя так ночи напролет, доставляя мне наивысшее удовольствие. Как целовал — так нежно, будто касался молитвы. Как в его прикосновениях была чистая, глубокая, тихая любовь. Я буду любить не за то, что Мальбонте меня спасал. Я буду любить Мальбонте за то, что он — настоящий. Я еще сильнее стала ценить в этом мире лишь правду, какой бы она горькой не была. Кто бы что ни говорил касательно того, что сладкая ложь может спасти браки, дружбы, дипломатичные отношения и целые миры, я все равно буду считать иначе. Уж лучше я подохну, иссякая от безумной сильной душевной боли, несправедливости всего мира, пожирая себя, проматывая в голове все прошлые моменты, стараясь найти тот момент, когда все пошло не так, что привело к маленькому концу света в моей душе, нежели еще раз пригрею змей на груди. В общем, восстановление проходило медленно, но я была рада тому, что оно было. Пусть меня и мучали кошмары по ночам, выворачивало порой от боли в районе живота и груди…я знала, что все было направлено лишь для стабилизации моего внутреннего состояния, которое передавалось на нашего ребенка. Я безумно сильно хотела защитить Деймона от ужаса всего мира, что пережила я. Я старалась дать ему всю материнскую любовь, что была во мне, стараясь исчерпнуть из себя еще намного больше того, на что я могла быть способна. Я помню свое детство, когда мама умерла, когда я еще была маленьким ребенком, примерно как мой сын. Я видела все страдания отца, что пытался сдерживаться при мне. Я все еще помню все те холодные ночи, приступы тревоги внутри груди, безудержные истерики со слезами, сидя в одиночестве и темноте… Я не хотела такой участи Деймону. И так внутренне себя корила за то, что не была рядом с ним в первые дни его жизни. Мне было глубоко больно, что мой ребенок слишком быстро вырос до десятилетнего возраста, а возможно, еще вырастет. Это означало то, что из-за конца света и прихода Всадников с Матерью Жизни, Деймону пришлось быстро вырасти, так как мир нуждался в его силе. Однако это также означало, что десять лет (а по небесным временным рамкам и столетия) у мальчика просто украли в никуда. Мальбонте тоже очень старался быть мягким и снисходительным с Деймоном, играть с ним и учить его, улыбаться и смеяться вместе с ним. Каждый знает историю сильнейшего метиса: его родителей лишили статусов демона и ангела, отправили доживать их жизни на Землю, а их ребенка разделили на две сущности и заточили в одиночестве на века. Бонт все еще помнит грубые серые каменные стены, он все еще не понимает, почему с ним так обошлись. Маль же до сих пор мучается от пережитых кошмаров в мире Шепфамалума, в которых существовали лишь адская боль, нескончаемая мука, безумная ненависть. Мальбонте знает не понаслышке, как это –  расти без родителей, быть отшельником, ненавидимым всем миром. Я чувствую, что он старался огородить Деймона и подарить ему всю отцовскую любовь и заботу, насколько он мог. Однако, все же стоило признать, что судьба Мальбонте настолько тяжела и невыносима, что ее бремя несется через все поколения: его родители, сам Мальбонте, мои родители, я, Деймон. Как бы мы ни старались, у Матери Жизни были свои планы на мальчика, что только-только познает мир. Деймон еще не представляет, насколько же сложно ему будет на этом пути. Если бы я знала о такой участи своего ребенка раньше, возможно, я бы не стала даже задумываться о детях. Нет, такая судьба не посильна чаду. Мне бы не хотелось обрекать ребенка на вечные страдания в нынешнем мире, даже если бы это стоило мне всей вселенной и миллиона живых существ. Эрагон, к сожалению, был прав – я и Мальбонте идиоты, что зачали дитя на обрыве жизни. К сожалению, уже было поздно. Время шло. Мальбонте все чаще занимался делами Ордена Сопротивления, а я оставалась с Деймоном. Ближе к ночи мы собирались в компании Мими, Кристофера и Люцифера — просто чтобы немного развеяться, вспомнить былые деньки и посплетничать о том, что еще осталось от мира. — Мы думаем пожениться. Слетать на остров Амор, — с ленивой улыбкой произнес Кристофер, обняв Мими за плечи и притянув к себе. — Серьезно? В момент, когда мы можем в любую секунду исчезнуть? — скептически усмехнулся Люцифер, тут же рассмеявшись над бестолковостью метиса. — Прекрати! — резко воскликнула Мими, и ее глаза тут же вспыхнули гневом. — Не завидуй нашему счастью! Твое местечко — только рядом с твоей мамочкой, маменькин ты чертов сынок! Люцифер в ответ лишь хмыкнул и отмахнулся, отхлебывая холодный глифт из своего бокала. — Легенда гласит: даже после смерти те, кто поженятся на острове Амор, останутся соединенными, — спокойно заметил Кристофер. — Так почему бы не рискнуть? Рано или поздно даже бессмертные умирают. — Вики, а Мальбонте так и не сделал тебе предложение? — осторожно спросила Мими, заглянув мне в глаза. Вдруг все затихили, переводя взгляды в мою сторону. — Нет… — тихо ответила я. И в тот момент я действительно задумалась. У нас с Мальбонте — странные отношения. Полные страсти, конфликтов, непонимания… но все же мы давно вместе. Он перевез ко мне все мои вещи, мы делим одни покои, мы растим нашего общего сына. Однако официального предложения не было. Ни слова. Ни намека. Ни взгляда с тем самым обещанием. По человеческим меркам мне уже где-то тридцать пять. И я до сих пор не замужем. А собирался ли он вообще жениться на мне? Предложить быть его женой, по-настоящему? Встать на одно колено, как в старых сказках, протянуть мне кольцо и отдать не только сердце, но и имя? Или, может, это все — просто формальности? Ведь он уже давно принадлежал мне. Без клятв. Без договоров. Даже на Небесах. Я попыталась отмахнуться от этих мыслей, отогнать их, как назойливых комаров. Ну подумаешь, нет кольца, нет торжественного предложения. Разве в этом суть? Разве в мире, где каждое утро может стать последним, важны обряды? Но как бы я ни старалась, они возвращались. Тихо, настойчиво. Прятались в голосах друзей, в их взглядах, в чужом «мы», которое звучало так определенно, так уверенно. А у меня внутри было только многоточие. Ни «да», ни «нет», ни будущего, ни плана. Я налила себе немного глифта и сделала глоток. Горечь обожгла язык — как будто алкоголь все понял за меня. Почему это вообще задевало меня? Почему я, прошедшая сквозь смерть, пытки, апокалипсис, сражения и предательства, вдруг терялась перед вопросом — хочу ли я быть чьей-то женой? Его женой? Я ведь всегда думала, что хочу. Хотела семьи и детей. Хотела теплого, живого, настоящего. И вот у меня есть сын, какой-никакой дом и Мальбонте. Но где-то в глубине все еще дышит девочка, что когда-то мечтала о кольце. О том, как ее руку берут с трепетом, как звучит «ты будешь моей навсегда» — не потому, что вы связаны судьбой, магией, проклятием, а потому что так выбрали. Вслух. Честно. Человечески. Мне стало немного стыдно. Я не должна была хотеть этого. Не сейчас. Не в такой момент. Это глупо, сентиментально, но я все же хотела. Хотела быть не просто частью чужой жизни, а целым осознанным выбором. Не тенью, не спасением, не утешением, не проклятием, а женой. Любимой. Единственной. Я откинулась на спинку кресла, сжала бокал обеими руками и посмотрела в огонь. Пламя отражалось в стекле, переливалось, дрожало. Наверное, дело было не в свадьбе или кольце, а в потребности почувствовать себя значимой не только в бою, не только как мать, символ для Ордена или трофей войны, а как женщина. Как та, ради которой делают шаг вперед — не из долга, не из вины, не из страха потери, а просто… потому что любят. Я сидела в тишине, слушая, как Мими с Кристофером вполголоса строят свои сумасшедшие планы на острове Амор, как Люцифер опять что-то бурчит себе под нос, и вдруг почувствовала, как внутри меня что-то сдвинулось. Тонко. Почти незаметно. Но сдвинулось. Будто часть меня, которую я давно загнала в угол, наконец решилась встать на ноги. Мне не было больно. Не было тревожно. Просто стало вдруг по-настоящему спокойно. Я сделала еще один глоток. И впервые за долгое время улыбнулась — не отражению в зеркале, не ради кого-то, а просто себе. Я не заметила, как один бокал глифта превратился в два, потом в три, а затем исчезло и счетное мышление в целом. Осталась лишь приятная тяжесть в голове, тепло по венам и пульсирующее равнодушие ко всему, что не казалось смешным. Мими с Кристофером первыми откланялись, потом и Люцифер растворился в коридорах, что-то бубня себе под нос, а я осталась. Точнее, медленно, как корабль без руля, поплыла в сторону спальни. Платье немного мешало — что-то тянуло, где-то натирало, каблуки предательски кидали меня из стороны в сторону, и каждый шаг давался с ощущением, будто я учусь ходить заново. Одна рука на стену, вторая — на дверь. Голова чуть назад, губы сами собой расползались в глупую, влюбленную, пьяную улыбку. Когда стало совсем тяжело, я, не останавливаясь, нагнулась, стянула один каблук, потом, спотыкаясь, и второй. И босиком, почти на носочках, как балерина с разбалансированным вестибулярным аппаратом доковыляла до двери. Я хихикала сама себе, потому что все вокруг было нелепым и таким… легким. Спальня встретила меня приглушенным светом и тишиной. Мальбонте сидел в кресле, читал какую-то книгу, что-то древнее и важное, судя по кожаному переплету и его сосредоточенному взгляду. Он поднял глаза — и сразу нахмурился. — Я... шшшшла к тебе, — протянула я, гордо, с достоинством пьяной королевы. — Путь был долгим. Очень долгим. Почти как к алтарю. А там меня никто не ждал. Он прищурился, закрыл книгу, положил ее на стол. — Вики… ты что, пила? — Это… — я махнула рукой, спотыкаясь о собственную тень, — вообще неважно! Главное... ты знаешь, что важно? — Я ткнула в его сторону пальцем и покачнулась. — Важно то, что ты… ты мне так и не сделал предложение! Мы живем вместе! У нас ребенок! Ты даже знаешь, в каких позах я люблю заниматься сексом, а в каких соглашаюсь только чтобы доставить тебе удовольствие! — Голос мой дрогнул. — Это же уже почти как брак! Он встал, подошел ко мне, осторожно взял за локоть, чтобы я не упала. — Ты серьезно сейчас? — тихо спросил он, как будто не верил своим ушам. — А ты?! — выкрикнула я, вскидывая подбородок. — Ты серьезно все это время? Или так, просто… удобство, страсть, сила Шепфамалума и Шепфы, красивая история, а потом все — до свидания? У нас сын, Мальбонте! Сын! Это же почти как совместный ипотечный договор! — и вдруг, посреди всей этой страсти и обиды, я зевнула. — Я устала… — Очевидно, — вздохнул он и подхватил меня на руки, не дожидаясь новых философских откровений. Я уткнулась носом в его плечо, хихикнула и пробормотала: — …а кольцо-то все равно красивое должно быть… хотя бы с изумрудом…или из чего на Небесах делают обручальные кольца… Он уложил меня в постель, поправил одеяло, и я уже почти проваливалась в сон, когда прошептала: — Только не вздумай покупать его на распродаже… я ведь все увижу… все…на Небесах же есть ценники? На что вообще покупают кольца на Небесах… И уснула. Мгновенно. С абсолютно счастливой, глупой улыбкой на губах, даже не осознавая, что только что оставила в воздухе вопрос, от которого у него, кажется, на секунду дрогнуло сердце. Наутро я проснулась одна. Мальбонте уже ушел, как всегда, не оставив даже тени в воздухе. Я долго лежала, глядя в потолок, потом села, сбросив с себя остатки сна, как чужую кожу. Было тихо, спокойно. Настораживающе спокойно. Я подумала, что стоит прогуляться, подышать воздухом, зайти к сыну, проверить, как он спал. Я вышла в сад Школы ангелов и демонов, где царила прохладная свежесть раннего утра. Легкий ветер играл с листьями, неся в себе какое-то непонятное предчувствие. Я едва успела ступить за порог, как небо сжалось, словно в испуге. Первая капля дождя упала мне на плечо, за ней — другая, и еще, пока все небо не разверзлось в раскатах грома. Молния ударила где-то совсем близко. Школа встрепенулась, как живое существо. Все выбегали на улицу, переглядываясь, в страхе и растерянности. Гул поднимался, как волна. Я стояла на поляне, как вкопанная, когда воздух передо мной сжался в один миг, и они появились. Матерь Жизни. Всадники Смерть и Голод. Небо будто погасло. Их фигуры сияли в сером, болезненном свете. Матерь стояла в центре, почти безмолвная, но вся суть ее присутствия резала пространство — как истина, которую больше нельзя было отодвигать. И в этот момент, среди тишины и жуткого предвкушения, я почувствовала — он здесь. Я обернулась. Мальбонте стоял рядом. Без слов, без прикосновений, просто — рядом. Его фигура была как гранитная скала, как опора, как стена, которую невозможно сдвинуть. Он смотрел вперед, в лицо своей судьбе, но все его тело было обернуто ко мне. Я почувствовала это — всем своим существом. И тогда Голод повернул ко мне голову. Его глаза встретились с моими — и во взгляде был намек, напоминание. О прошлом, белой комнате, тренировках и словах, которые когда-то остались без ответа. Только теперь я поняла: он пытался заигрывать, слишком тонко и нагло, а теперь он смотрел на меня так, будто ожидал чего-то. Надежды, реакции и финального выбора. Я подняла подбородок, выгнула бровь, и молча, с холодной отстраненностью, просто чуть ближе прижалась к Мальбонте. Его плечо и обнимаемая мной рука стали для меня ответом Голоду. Я не сказала ни слова — взгляд говорил все: «А чего ты вообще ждал? У меня есть он. У нас есть общий сын. Ты вообще не должен был спускаться в наш мир и встречать меня. Мы просто с других планет.» Голод усмехнулся. Беззвучно. Почти с сожалением, но при этом не сказал ни одного слова. А потом Матерь Жизни сделала шаг вперед. И небо окончательно потемнело. — Время пришло, — произнесла она. Голос был не громким, но его услышали все. — Время решить: достоин ли этот мир жить дальше или же ему пора исчезнуть. И все остановилось.