В пепел | На краю рассвета

*** Меня уносят моря. Те самые моря, что полнятся моими надеждами — неумирающими, горькими, как незабытая вина, и стойкими, будто соленые волны, снова и снова бьющие в грудь. Они не дают отступить. Они не хотят умирать. Каждая из них — мой голос, мой страх, моя любовь, моя бессонница. Я снова листаю страницы, тошнотно глянцевые, обманчиво блестящие — словно отражение жизни, которой нет. И каждая строка, как плеть, бьет по провалам моих глазниц, где давно уже не живет свет. Я в сотый раз замолчу, стиснув зубы до скрежета, чтобы не сорвалось с губ — мне плевать. Мне плевать на вечность холодов. На бесполезность снов. На те безмолвные пространства, где я когда-то еще летал, верил, мечтал, где еще была душа. Но вот крик перелетных птиц вонзается в мои нервы, как сотня раскаленных спиц, протыкает, выворачивает изнутри и кричит мне о том, что я знал. Что помню. Что не забыл. Сколько уже было боли? Сколько? Горько. Каждый день проходит в этом странном, вязком горьком привкусе. Будто мир на вкус стал табаком, пеплом и недосказанностью. А роли… они не меняются. Не передоговоришься с судьбой. Не вырвешь страницы. И только… только остается ждать. Сколько еще будет этой боли? Песчаный берег души моей усыпан ножами. Я сам их там спрятал: одни для себя, другие для тех, кто подошел слишком близко. Я выл бы как зверь на луну, если бы мог. Если бы мог позволить себе быть живым. Но она только зовет, манит, дразнит, не дает мне просто жить… просто тихо, без рева и без пепла. Я задыхаюсь табачным дымом под дых, глотаю тьму и молчу. Притих, сжавшись до комка, с лицом в холодный бетон. В сырой, равнодушный бетон, что хранит все мои падения. Он не даст мне забыть ни вечность холодов, ни бесполезность снов, где я еще хоть чуть-чуть умел быть. И снова крик птиц. Как иглы под ногти. Как шепот на изнанке сердца. Сколько же было уже боли? Сколько?.. Горько. Необъяснимо, глубоко, по-живому горько. И страшнее всего то, что роли не изменишь. Не выйти из сцены, не перестать играть. И только один вопрос снова и снова висит в воздухе — тяжелый, как грех. Сколько еще будет этой боли? Сколько?… *** Я лишь хочу знать, что чувствовала Мария, когда под ее сердцем зародилась жизнь, не от страсти, не от мужчины, но от чуда — когда плоть начала пульсировать под кожей, когда дитя без греха, зачатое дыханием самого неба, начало медленно расти в ее тишине. Что творилось в ее душе — страх или благоговение? Трепет перед бездной непонимания или свет, который сиял только внутри нее одной? Я хочу знать, как она держала его впервые — младенца, в котором билась вселенная. Как она шептала ему колыбельные, прижимая к груди того, кого ангелы называли Царем. Что она чувствовала, когда детские ножки, бегавшие по камням Назарета, вдруг преклонились в Гефсиманском саду? Когда руки, что когда-то обнимали ее за шею, были прибиты к кресту. Что может чувствовать мать, глядя, как ее сын умирает — медленно, с каждой каплей крови, с каждым вдохом боли, — и мир даже не осознает, Кем он жертвует? И когда гроб оказался пуст, и свет воскресения разорвал тьму, — стала ли она в тот миг просто женщиной, молящейся своему Богу, или все же осталась матерью, потерявшей ребенка и вновь обретшей его не для себя, а для вечности? Стал ли Он для нее Мессией, или остался ее Иисусом, ее малышом, с беззащитными пальцами и теплым дыханием? — Начинается естественный отбор. Люди его не прошли. Они — ужасные отродья Шепфамалума, лишенные всего, кроме стремления уничтожать себе подобных. Их природа — война, их вера — бумажки, которые они сами же придумали, чтобы подчинять, делить, властвовать. Как может нечто, что вынашивалось в утробе женщины столько месяцев, а затем жило под ее заботливым взглядом, не стоить абсолютно ничего? Эти существа разбрасываются жизнями, будто у них есть еще один шанс. Да, у некоторых из них шанс есть… но лишь у ничтожно малого числа. От избытка жестокости они создали свои так называемые религии, в которых страдание — это благо, а гедонизм — величайший грех. Некоторые из них настолько ослеплены, что искренне верят: убивать себе подобных и животных — это добродетель, и что по ту сторону смерти их ждет вознаграждение в виде семидесяти пяти девственниц. Смешно. А дети… О, как же они кощунственно говорят о смерти детей. Они называют это «возвращением ангелочков на небеса». Но по правилам Шепфы, в Школу ангелов и демонов попадают лишь более зрелые души. В рай и ад направляются те, кто успел отличиться. А дети… дети, как несформировавшиеся сосуды, просто исчезают. Без следа. Без права на воскрешение. Без второго шанса. Их особенно жаль. Не успев вкусить жизнь уже лишены ее навсегда. Матерь Жизни говорила, и никто из бессмертных не осмелился ее перебить. Воздух сгустился от напряжения. Страх сжимал даже тех, кто сам был олицетворением ужаса. — Они ничего не поняли. Я уже направляла сигналы. Моим детям, Чуме, Войне и Голоду было позволено явиться и показать хрупкость мира. Сначала холеры, эпидемии, мор, а затем мировые войны. Но даже перед лицом полного уничтожения эти существа продолжали убивать, грабить, рвать друг друга на куски из-за камней, металлов, бумаги… Они ничему не научились. Даже голод и жажда не заставили их задуматься. Да, люди — подлинные создания Шепфамалума. Таких бесполезных, кровожадных и жалких существ не могли бы придумать ни я, ни даже Шепфа. Она выпрямилась, ее глаза сверкнули ослепительным светом. — Решено. Трое Всадников уже ступили на Землю. Урок не усвоен. Смерть, пришло и твое время. Спустись на эту проклятую планету. Смерть лишь молча кивнула. Ее движения были безупречно точны. Она достала меч, что покоился за ее спиной, и с легкостью разрезала перед собой воздух. Портал открылся, оттуда вырвался сильный ветер, вонзившись в землю порывами. Она уже сделала шаг, но внезапно остановилась, обернувшись в нашу сторону. Голос ее был холодным, как ледяная вода, стекающая по позвоночнику. — Когда я вернусь, я приду за твоим сыном. Время вышло. Она, не отрывая взгляда, смотрела на меня, но я знала, что слова были адресованы Мальбонте. И от этого стало нестерпимо больно. Не просто тревожно — а именно так, будто все внутри внезапно опустили в ледяной океан, заморозили до хруста, а потом резко вернули на место. Ноги будто одеревенели, и я вцепилась пальцами в плечо Мальбонте, пытаясь найти хоть какое-то равновесие. Нет. Этому не бывать. Деймон — не просто ребенок. Он уже достаточно силен. Все эти дни Мальбонте тренировал его, вкладывая в него все, что знал. А я читала ему книги, объясняла суть мира, как устроены ангелы и демоны, рассказывала, что такое честь, любовь, правда. Он может быть невероятно сильным, возможно, даже способен сразиться с самим Эрагоном, но… он все равно ребенок. В груди все сжалось так, что стало трудно дышать. Веки жгло от слез, но я сдержалась. — Как только Смерть ступит на их планету, начнется вымирание, — спокойно продолжила Матерь Жизни, словно ничего страшного не прозвучало секунду назад. — Большая часть человечества исчезнет. Наконец-то флора и фауна вздохнут свободно, освобожденные от ужаса, что люди творили столетиями. Клянусь, предыдущие создания Шепфамалума были куда разумнее. Как же он их называл?.. Ах, да. Динозавры. Хотя… это уже неважно. Мои глаза налились слезами. Я обернулась в сторону матери. Она, уловив мой взгляд боковым зрением, даже не повернулась в мою сторону — но я видела, что ей тоже стало не по себе. Как бы она ни пыталась сохранить безучастность и равнодушие, эта маска трещала по швам. Конечно, людской геноцид нас не затронет напрямую. Но от этого не становилось легче. У нас было множество знакомых, друзей, родных… их дети все еще оставались там, на Земле. Отец… Нет. Я не могла позволить себе думать еще и о нем. За все эти годы я так и не нашла в себе силы спуститься вниз и проверить, жив ли он. Все из-за Дино… из-за того ангела, который навсегда изменил ход моей жизни. И я даже не знала, что было бы для меня более приемлемо: если бы отец уже давно умер, или если бы он все еще был жив, где-то в руинах этого мира. Эти две возможности, вечно кружащиеся в моей голове, сводили меня с ума. Но я уже знала точно — я не могу и не должна узнавать правду. Любая информация разрушит ту дамбу, которую я возводила в душе более десяти лет. Последний раз я видела отца вместе с Люцифером… после того — больше ни разу. Я не позволяла себе приходить. Сходила с ума от собственной вины, от его горя. Пусть он останется живым в моей памяти, каким бы ни было его настоящее. Где бы он ни был — в последние секунды на Земле, или в Раю, я уверена: он заслуживает света. Я не выдержу еще и его боли, если узнаю, что он страдал. Матерь Жизни, словно услышав мои мысли, вышла из глубокого молчания. Ее голос разрезал воздух, будто ливеранс, вытягивающий душу из тела. — Что касается вас… Ваш хозяин давно мертв. Пал от рук Чумы. Жаль, конечно, что именно от нее. Было бы куда лучше, если бы хоть кто-то из вас, песчинок, осмелился бы выйти против системы. Или у вас был такой? Бессмертные и так молчали, но теперь тишина стала пугающе глухой. Пауза, в которой даже дыхание стало преступлением. Все поняли, о ком шла речь. Мальбонте. Я почувствовала, как все его тело напряглось, словно он готовился к битве. — Маль и Бонт. Продолжатель Шепфы и Шепфамалума. Сын добра и зла. Запретный плод, который не должен был появиться на свет по воле самого Шепфы. Он боялся тебя, но не из-за тебя, а из-за своего темного брата. Так же и наоборот: Шепфамалум опасался Шепфы и решил отомстить через тебя. Ты не был героем этой истории. Ты — инструмент. Удобный, послушный, податливый. Стоило бы одному из них достичь своей цели, и тебя бы выбросили, как изжившее себя семя что выросло большим могучим деревом, принесло долгожданные плоды, и после стало бесполезным. Мальбонте напрягся еще сильнее. Он начал дышать громче, будто изнутри поднимался ураган. Я тоже почувствовала тревогу, страх. По моей коже пробежали мурашки. Несмотря на все, я понимала: если он взбесится, то разрушит все и убьет всех. Всех, кроме меня. — Но нет же, — продолжила Матерь Жизни. — Ты решил, что это именно твоя воля все изменила. Что твоя ярость, твоя месть — вот что все это сделало. Но если ты так силен, если ты так всемогущ… почему ты не убил Шепфу? Почему ты остановился? Из-за нее? Она резко приблизилась. Мы стояли в центре внимания, и в этот момент мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть из этого мира, лишь бы не слышать этого разговора. — Нет… — прохрипел Мальбонте, его голос стал грубым, звериным. — Вот именно, из-за нее. Из-за нее ты проиграл. Из-за нее ты умер. Если бы не Чума, ты бы так и гнил в Небытии, забытый, без памяти, без личности. Вечность взаперти — вот что ждало тебя. И ты это заслужил. Ты знаешь это. — Нет!!! — рявкнул Мальбонте звериным криком. Я вздрогнула. Он начал меняться прямо на глазах — становился массивнее, больше, будто сама ярость изнутри раздувала его плоть. Я хотела отойти, отпустила его руку, но он внезапно схватил меня за запястье. Его ладонь дрожала, как от лихорадки, и я почувствовала: кожа его стала обжигающе горячей, словно он горел изнутри. — Отпусти! Отпусти меня! — кричала я сквозь слезы, захлебываясь страхом, но он лишь сильнее сжал мою руку. Второй рукой он схватил меня за плечо — теперь я была полностью в его объятиях, не способная ни вырваться, ни двинуться. Он то сжимал меня до боли, до хруста, то резко ослаблял хватку, словно боролся сам с собой. Сильный жар его тела обжигал мою кожу, но холод от страха не уходил. Он не осознавал, что делает — ослепленный яростью, обманутый, обесцененный. И так по кругу. — Ты бессилен. Ты никогда не сможешь довести до конца то, что задумал, и ты сам это прекрасно знаешь. Таким, как ты, не положен второй шанс. Ты никогда не победишь. Отпусти ты уже мальчика… не мучай его. Раздался звериный рев. Мальбонте кричал так, словно из него вырывалась боль, которую он носил в себе веками — а может быть, и всю жизнь. Это был не крик ярости, а вопль души, разрываемой изнутри. Находиться рядом было почти невозможно — воздух будто сгущался, тело наливалось тяжестью, а уши звенели от этого потустороннего, леденящего душу крика. Я не могла оставаться в стороне. Я должна была его остановить, должна была быть с ним — именно сейчас, когда он был ближе всего к краю. С трудом, почти через силу, я повернула его к себе, насколько позволяла мертвая хватка, которой он сжимал мои руки. Его лицо… Боже, его лицо. Из уголков глаз, вниз по щекам тянулись тонкие черные венки, словно кровь, смешанная с тьмой, вытекала наружу. Кожа пылала, как огонь, обжигала мои ладони, но я не убрала рук. Я удерживала его лицо своими дрожащими пальцами, нежно касаясь его щек, массируя виски, словно могла выдавить из него все зло, что разрасталось внутри. — Мальбонте… прошу, — произнесла я тем самым тоном, каким говорят только самые близкие: так матери уговаривают больных детей, так девушки шепчут влюбленным мужчинам, если верят, что за всей их грубостью прячется несломленное сердце. Метис начал затихать. Крик стал тише, дыхание чуть-чуть ровнее. Глаза, полные нефти и безумия, чуть приоткрылись, затуманенные, едва осознающие. — Нет!!! — снова закричал Мальбонте, срывая голос так, будто его ударили булыжником по голове. Мальбонте хотел отстраниться от меня, попытался оттолкнуть, но я не отпускала. Только я могла удержать его на грани, помочь ему не сойти с ума окончательно в этот момент. — Дай мне умереть!!! — выдохнул он, задыхаясь, с такой искренней, разрывающей тоской, что в груди защемило. — Позволь мне помочь тебе. Я вздрогнула от неожиданности, как к нам подошел Голод. Я даже не сразу поняла, откуда он появился. Его присутствие ощущалось, как удар: с каждой секундой силы Мальбонте ослабевали, тело теряло напряжение. Скорее всего, Голод сделал это не из любезности в сторону Мальбонте, а из-за меня. Это было для меня. Он знал — если я потеряю Мальбонте, я тоже сломаюсь. Все ближе подходя, было заметно, как метис физически теряет силы. Мальбонте начал оседать. Его руки ослабли и повисли вдоль тела. Лихорадочная дрожь стихала. Он словно просыпался после долгой, мучительной ночи. — Я здесь… — шептала я ему на ухо, держа его за плечи. — Слушай только мой голос. Все остальное не имеет значения. Только я и ты. Только мы. Сконцентрируйся на мне. Прошу тебя. Мальбонте начал дышать ровнее. Грудная клетка больше не рвалась на части. Я больше не чувствовала жар, только слабость, как будто из него выжали все. И в этот момент я обняла его — широко, прочно, всем телом, всеми силами. — Это рай?.. — прошептал он, уткнувшись лицом мне в шею. — Ты очнулся. Все… хорошо. Пока что, да. Сработало, он пришел в себя. Шепфамалум отпустил разум моего любимого. Я не заметила, когда Голод ушел, просто в какой-то момент его уже не было рядом. Даже Матерь Жизни, кажется, потеряла к нам интерес. И это было не важно. Все мое внимание было теперь сосредоточено только на нем. На моем любимом. На том, кого я спасла — и кто в ответ всегда, всегда спасал меня. Матерь Жизни поочередно вела разговор с каждым из бессмертных: сперва с Эрагоном, затем с Ребеккой, после — с Сатаной и другими представителями власти в Аду. Она хотела услышать мнение каждого — узнать, как они видят нынешнее положение дел, достоинства и недостатки мира, а также их цели и представления о будущем. Ее интересовало все — вплоть до мельчайших деталей. Позиции же сторон, как оказалось, не изменились. Демоны выражали открытое недовольство расстановкой сил на Небесах, где они представляли угнетаемое меньшинство, лишенное реального влияния на происходящее. Ангелы же, напротив, обвиняли демонов в постоянной попытке узурпации власти, утверждая, что именно из-за них шаткое равновесие то и дело рушится. Матерь Жизни не обошла вниманием и метисов, включая детей. Она слушала молча, задумчиво, вычерпывая из каждого взгляда суть. Обойдя всех, она поднялась на небольшой выступ и, обвела нас холодным, почти механическим взглядом. А затем произнесла свое заключение. — Вы ничем не лучше приспешников Шепфамалума. Даже после смерти Шепфы вы все еще не осознали всей серьезности происходящего. Это прискорбно. Я считала вас мудрейшими созданиями, теми, кто освобожден от алчности, власти и материального стремления. Но вы все разрушили. Некоторые из вас даже умудрились зачать ребенка, стоя на краю гибели. При последней фразе она резко обернулась в нашу сторону, пронзив меня взглядом, от которого по коже побежали мурашки. Я виновато опустила голову. В ее взгляде было не осуждение — презрение. И это было куда страшнее.

“Единственное спасение дано нам свыше:

Ребенок родится с душой светлей и тише

От сильнейшего и слабейшего Метисов род -

Лишь он спасет мир, разорвав этот злобный исход”.

— Деймон — ребенок древнего пророчества, согласно которому именно такое дитя может спасти Небеса, — тихо пробормотала я, не имея сил смотреть ей в глаза. — И ты поверила? — ее усмешка была исполнена яда. — Если ты до сих пор не поняла, объясню: это все игра твоего благоверного, Маля и Бонта. Один ребенок не способен решить судьбу всего мира, даже если он дитя любви. Будто ведро ледяной воды пролилось на меня с головы до ног. Я застыла. Это было ударом ниже пояса. Неужели пророчество — ложь? Неужели все, во что я верила, обман? Почему? Зачем? Почему Мальбонте солгал мне..? Сердце словно сжалось в горсти. Слезы текли сквозь стиснутые зубы. Мы сами, своими руками, обрекли нашего сына на эту судьбу. Мы... его родители. — И все же его рождение стало причиной слабости моей дочери, Всадницы Смерти, — продолжала Матерь Жизни. — Вернувшись с моего задания, она сделает все, чтобы уничтожить вашего сына. Пойми, ее слабость есть Жизнь, а он есть жизнь, рожденная там, где все должно умереть. Подумай об этом. Больше я тебе ничего не скажу. Его судьба в твоих руках, но и в руках Шепфамалума тоже. У него все еще есть доступ к его душе. Запомни это. Внутри мне стало безумно тошно. От этих слов горькой правды. Только вчера я философствовала на эту тему, что нет ничего хуже сладкой лжи, но в этот момент мне все же хотелось верить, что Деймон не был рожден под гнетом обмана от собственного отца и ужасной судьбы, что теперь шла за ним по пятам. — Я все же вижу в вас потенциал, — наконец заключила Матерь Жизни. — Даю вам немного времени, чтобы осознать, переосмыслить, исправить то, что вы же и разрушили, обрекая миллиарды душ на ужасные страдания и вечное забытие после смерти. Я верю, вы справитесь. В противном случае, я уничтожу каждого из вас, включая чад, без какой-либо жалости. С этими словами Матерь Жизни отступила назад, вскинула руки к небу и развела их в стороны. Облака прорезало ослепительное сияние. — Отчет пошел, — произнесла она, и в следующую секунду ее тело распалось в воздухе, исчезнув без следа. Бессмертные еще некоторое время стояли, уставившись в пустоту перед собой. Каждый молчал, погруженный в собственные мысли. Постепенно все начали расходиться. Мальбонте все еще был слаб — не только физически, но и морально. В этот момент мимо нас проходил Люцифер, и я тихо позвала его, чтобы он помог метису добраться до покоев. Демон не стал задавать лишних вопросов, просто кивнул и подошел, позволяя Мальбонте облокотиться на него. С другой стороны подхватила я. Мы приняли устойчивое положение и уже собирались идти, как вдруг сзади раздался голос. — Давай я. Ты и так вечно тащишь его на себе. Эрагон. Его голос был спокойным, почти бесцветным. Он молча занял мое место рядом с Мальбонте. Мы не обменялись ни словом. Я лишь мельком переглянулась с Люцифером и пошла вперед, указывая мужчинам путь. В голове закрутились мысли. Что же такого сказала Матерь Жизни, что даже Эрагон, тот, кто веками не мог простить, вдруг забыл свою ненависть? Пусть даже временно. Неужели страх скорой кончины заставил его отступиться? Нет. Эрагон прожил больше, чем Мальбонте, он пережил эпохи и виды, так что смерть ему давно безразлична. Тогда что? Возможно, он понял. Понял, что Мальбонте не тиранический безумец, а всего лишь инструмент в руках тех, кто не боится утопить мир в крови. Инструмент, созданный не по своей воле, рожденный в условиях, где его судьба была решена задолго до его первого вздоха. Как бы иронично не звучало, но Мальбонте — жертва обстоятельств, как и его родители. И как бы ни был велик их грех, они стали частью системы, которой управляют другие. Так было предначертано еще до их рождения. Просто так сыграла судьба, что сестра Эрагона была в том лабиринте, слишком открыто общалась с Мальбонте, где ей не стоило говорить вслух то, что она знала о метисе, а его родителям не стоило ее убивать. Слишком открытая беседа, брошенная фраза и вот, слова стали причиной цепочки событий, что унесли десятки жизней. Не судьба. Просто эффект бабочки. Побочный ущерб. Эрагон знал, что сестру не вернуть. Ненависть никуда не делась. Но все же… сейчас он держал под руку того самого «врага», чтобы помочь ему не упасть. Мы добрались до покоев. Мальбонте уложили на постель. Он не просыпался. Опять та же картина. Метис лежал и постоянно что-то лихорадочно бормотал себе под нос. Речь было не понять не только из-за языка, что он повторял, но и скорости произношения слов, что была слишком быстрой для слуха. В какой-то момент я вспомнила то, что сказала Матерь Жизни: у Шепфамалума также есть доступ к душе Деймона. Уже находясь у двери, я резко обернулась, посмотрела на Мальбонте. Он спал. Его лицо, наконец, обрело спокойствие. Сейчас я не получу от него ни объяснений, ни ответов. Ни признаний, ни раскаяния. Ни правды. И потому, не теряя ни секунды, я бросилась к сыну. Я распахнула дверь в детскую, и на секунду дыхание замерло. Деймон сидел на полу, прижавшись спиной к боковой грани кровати. Его глаза были закрыты, но по щекам текли слезы, и все тело дрожало. Те же судороги, те же неконтролируемые спазмы, как у Мальбонте. Все это значило, что Матерь Жизни была права. Я опустилась рядом с сыном, прижала его к себе, обняла крепко, отчаянно, будто сила моей любви могла отгородить его от этой боли. Я шептала, едва не захлебываясь: — Все хорошо… Пожалуйста… Не плачь… Это просто плохой сон… Просто кошмар, малыш… Ложь. Каждое слово — чистой воды ложь. Я прекрасно знала, что это не сон. И он знал. Но я говорила, чтобы хоть на мгновение утихла его дрожь, чтобы хоть на миг в его разорванной душе стало тише. Я надеялась, что это сработает. Хоть чуть-чуть. Меня трясло от ужаса. Сердце сжималось от боли. Я винила себя. Каждой клеткой. Это была моя вина. Моя глупость, моя наивность, моя слепота. Из-за меня сейчас страдал ребенок — чистый, невинный, не заслуживший такой участи. Душа, которая должна была быть защищена, а не истерзана чем-то столь древним, жестоким, безликим. Он не мог остановиться. Он продолжал тихо плакать и содрогаться всем телом. Я не выдержала. Подхватившись с пола, я кинулась к Ривелиусу. Почти упала к его ногам, вымаливая: хоть что-нибудь, хоть каплю лекарства, хоть малейший способ облегчить сыну страдания. Успокоить. Защитить его разум. Закрыть дверь, через которую лезла тьма. Он молча передал мне ампулу. Я даже не поблагодарила — только выхватила и помчалась обратно, сбивая каблуки, раня ступни, но не чувствуя боли. Влетела в комнату, почти рухнула на колени рядом. Деймон уже даже не мог говорить — только хныкал, трясся, и смотрел на меня глазами, полными ужаса. Я сделала укол, быстро, ловко. Подняла его с холодного каменного пола, уложила на кровать, накрыла одеялом. Минуты шли, и вот, наконец… дыхание выровнялось. Лицо успокоилось. Он заснул. Тихо. Ровно. Без боли. Я осталась рядом, сидела с краю и смотрела, как он спит. А в голове без конца крутилось одно и то же. Мальбонте соврал. Выходит, тот древний фолиант, украшенный золотыми узорами, был подделкой. Не предсказание, не пророчество, а обман. Именно поэтому он тогда так и не открыл мне суть своего плана. Он не говорил мне напрямую, не убеждал словами. Просто подбросил «древнее указание». Ложь, обернутая в пафосную обложку и украшенную пылью веков. И я поверила. Потому что хотела верить. Теперь наш сын обречен. Из-за этого. Из-за него. И снова виновен он — Мальбонте. Метис знал, что я хотела детей. Я слишком сильно хотела детей, чтобы дать им жизнь в этом мире. Мальбонте знал, что я не соглашусь — не в такую эпоху, не при таких обстоятельствах. Поэтому он придумал эту ложь. Ради чего? Ради чего все это? Хотел сделать меня счастливее? Через обман? Или он действительно верил в этот псевдоплан? Верил в то, что сможет обмануть не только меня, но и систему? Жизнь? Матерь Жизни? А сегодня Матерь Жизни сказала, что это все чепуха. Никакой избранности. Никакого пророчества. Только ребенок, родившийся во тьме, обреченный на страдания, потому что его папаша так распорядился. И я жертва выбора Мальбонте. Опять. А теперь еще и наш сын. Выжатая, словно лимон, я медленно брела обратно в нашу с Мальбонте комнату. В коридорах уже царила темнота, и я мечтала лишь об одном — немного поспать. Этот день был безумным. Истощающим. Надрывным. Что делать дальше? Я не знала. Совершенно. Ни одного верного шага не просматривалось впереди. Ни плана, ни веры, ни даже надежды. Я легла рядом с Мальбонте. Он все еще лежал в забытьи, измученный, полурасслабленный, но не до конца. Отстраненно, почти механически, я начала гладить его по макушке, по вискам, проводила пальцами по волосам, словно старалась расчесать мысль, которая не поддавалась. Его все еще потряхивало, что выдавало легкое дрожание по лбу, где собирались мелкие капельки пота. Он не мог окончательно расслабиться, даже во сне. Я осторожно подвинулась ближе, уложив его голову себе на грудь. Одной рукой я продолжала поглаживать его волосы, другой накрыла его плечи, обняла, прижала, словно хотела закрыть от всего. От мира. От последствий. От меня самой. Это сработало. Его дыхание стало ровнее. Метис, наконец, чуть глубже вдохнул и выдохнул, как будто на секунду отпустило. Мне хотелось навсегда спрятать его — в себе, в сердце, в темноте своих ладоней. Хотелось взять его голову и закрыть, как раненого зверя, чтобы никто не видел. Ни слабости. Ни боли. Ни того, кем он стал. Хотелось бы, чтобы он не чувствовал ничего, кроме тепла, покоя, ничего, кроме моего запаха, моих слов, моего дыхания. Хотелось уберечь его и придушить собственноручно. Как жаль, что мой разум был закрыт, и он не мог прочитать мои мысли. Не слышал ни одной из них. — Ты здесь…снова со мной. Прошу, Вики, прости меня… за все. Я так больше не могу… Он говорил быстро. Слишком быстро. Его губы еле успевали за словами, будто он боялся не успеть. Голос дрожал, как тело. А потом я почувствовала, как на мою кожу упали слезы. Горячие, как воск. Это Мальбонте. Он плакал. Я едва не прижала его крепче, едва не прошептала: "Тише, все хорошо, все пройдет". Но в тот момент черная змея обвила мое сердце. Одно дело, когда Мальбонте предает меня. Я могу это вынести. Смогу. Уже не в первый раз. Но другое, когда он осознанно, через ложь, через фальшивое пророчество, зачал мне ребенка… И теперь наш сын мучается. Так же, как сам Мальбонте. Так же, как я. От той же тьмы, от того же зова Шепфамалума, от того же греха, в который нас всех втянул он. Это было уже не простительно. Мальбонте заснул, полностью прижавшись ко мне, как будто только во мне он мог найти защиту и утешение. То, что он сам отнял у своего сына. То, что он никогда не сможет получить. *** Засасывающая, кромешная тьма, из которой нет выхода. Никогда. Я падал вниз в безмолвии, одиночестве, отчаянии. Молчание было пугающим, но хуже всего его голос. Шепфамалум. Я ненавидел его. Ненавидел с каждой клеткой своего тела. Я хотел избавиться от нарастающего влияния этого бога тьмы. Хотел так яростно, что уже был готов разбиться насмерть, исчезнуть без следа, лишь бы вырвать его из своей головы. Тысячелетия заточения не закончились. Нет. Просто муки и страдания сменили облик. Теперь они жили внутри меня. Мне нужен способ выпустить его. Вырвать. Освободить его, чтобы навсегда запереть вне себя. Его темница нерушима. Я сойду с ума быстрее, чем она треснет. Я свихнусь от его слов, смеха и дыхания в моей голове. Я должен это сделать. Меня не поймут. Меня проклянут. Возненавидят абсолютно все, без исключения. Но мне уже все равно. Я готов на все, лишь бы не слышать его больше. Маль во мне не чувствует ни капли сожаления, а Бонт ненавидет себя с такой яростью, что хотется разбиться насмерть. В какой-то момент вновь возникло искушение сдаться и умереть. Умереть, как пес на обочине, в безымянной яме, среди тех, кто не достоин даже прислуживать. Такую участь я заслужил. Именно такую. Я снова слышу его. Смех Шепфамалума. Его самодовольная ухмылка. Его гримаса, выжигающая мой мозг воспоминаниями. Нет. Я не умру. Не сейчас. Не так близко к задуманному. Если я смог довести все до этого момента, то я должен довести до конца. Обязан. Я выберусь. Я вытащу себя из этой бездны. Я помогу миру избавиться от того, кого ненавидел больше всего в этой вселенной. И это — только начало.