договоры

Где-то два дня телефон молчит. На почту, конечно, приходят финансовые и технические отчеты, их частично приходится отдать на перевод, чтобы прикрепить к делу, и в то же время приходится открыть тот факт, что хранилище в Главном Участковом Отделе было совершенно незаметно обнесено. Но украли лишь две вещи — взрывчатку и флешку с вирусом, спрятанную в вейпе. Игорь говорит, что улике он бы даже не подумал придать значения, потому что курить вполне могла вторая личность Разумовского — он уже этот вопрос изучил, книжки сидел читал, когда улицы для обыска закончились. Увольняют не только Артема, но и всю охранную смену, а им на замену теперь ставят практически спецназ. Теперь на каждый вход и выход полагается обыск, предъявление документов и запись в журнале. Ну, так и раньше надо было, но как всегда пустили все на самотек. Кроссворды теперь на постах никто не разгадывает, и с Дубиным здороваются редко. Дима в участке дневать и ночевать уже не может, с охраной стало строже не только в хранилище, да и за последние два дня ему тут ясно дали понять, что дополнительные договоренности с Хольтом не одобрил никто. Дубин никому не может сказать, почему спонсор согласился на такое сотрудничество, не требуя от них ничего взамен, и этим настраивает против себя Архипову, да и Прокопенко совершенно не верит в историю про бескорыстную помощь. Игорь пока держится, в открытую не шутит про гейский секс, но у него очень красноречивое лицо и понятные жесты. Последняя капля, которая доводит напряжение до предела — услышанный коллегами разговор у кабинета Прокопенко. Архипова хочет поднять вопрос об отстранении лейтенанта Дубина от дела. Она предпочитает даже доверить его целиком и полностью Грому, самому противоречивому сотруднику, но не тому, кто привлек к делу всем ненавистного военного корпората. Федор Иванович не дает ответа. Не соглашается, но и не хочет защитить. Дима понимает, что есть в этом смысл — он сам виноват, раз выбрал вот такую игру, раз вместо нейтралитета и сглаживания углов выбрал самый нежелательный для всех вариант. Дубин, возвращаясь в свою однушку на Нарвской, наконец, дает волю эмоциям. Он затевает этакую уборку, а на деле просто срывает со стен все постеры с Томом Селлеком, с Серпико, и остальные. Потом запускает руку в рисунки над своим рабочим столом, сжимает ладонь, но не комкает до конца, иначе разорвется сердце. Просто дергает на себя, и бросает листы на пол. Поверх листа с Чумным Доктором опускается помятый портрет Игоря с Юлей. Под ноги вылетает очередной рисунок с породистыми собачками. Дубин пинает свой портфель со старыми вещами с первых дней в полиции, и со стены, зашуршав, сыпется еще рисунка два — один с холодильниками, а другой — автопортрет в полицейской форме с блестящим значком на всю грудь. Обрывки скотча цепляются за обои, за ковер, уголки у постеров оборваны безвозвратно. Дубину жаль лишь одну секунду, а потом он сам дорывает их в клочья и бросает в сторону кухни, авось что-то и попадет в мусорное ведро. Комки, обрывки, полоски — все разлетается по сторонам. Он ищет, что можно было ударить еще, шарит по столу, сбивает подставку для ручек и карандашей, те звенят по полу, под кровать закатываются, и стул падает вниз. Монитор компьютерный угрожающе трясется, вот-вот упадет, и… С принтера, шатаясь, все-таки слетает бумажный стаканчик из-под чая, стоявший там, как на пьедестале. Дима даже крышечку сохранил, когда допил. Чай был вкусный, теплый, он его выпил почти залпом, а номер вбил тогда в телефон, но из осторожности решил не выбрасывать в участке, а то выловит кто-нибудь, заметив номер на боку, и решит по незнанию Хольту позвонить по личному номеру. А дома не дошли руки. Дубин, ненавидя себя за свое состояние и за свой какой-то незадачливый срыв, когда даже толком не получилось сорваться по-человечески, берет в руки телефон. Может быть, позвонить лучше сестре, та наверняка не спит, но… Но зачем ее во все это вмешивать и тревожить? — Алло? — спрашивает он, когда на том конце берут трубку. Сердце чуть-чуть замирает, на одно мгновение в ожидании ответа. Если настроение будет плохое, если он попал не в то время, то извинится, сбросит и никогда больше вот так без дела не позвонит. — Внимаю, — почти нараспев произносит спокойный голос. — Это я, Дмитрий… Дима. — Я уже понял, Дима, — голос улыбается, и имя ему произносить приятно. — Чем жаждешь поделиться? — Да я… это по делу. И в то же время нет. Если я не мешаю, — Дубин садится на кровать, чувствуя, как ноют плечи и как сводит руки и ноги. Все тело сводит. — При всем моем графике, даже я не работаю в десять часов вечера, так что ты мне не можешь помешать, — раздается звон — как будто бокалы стучат. — Судя по твоей нерешительности, новости какие-то неприятные. — Нет-нет, — Дима качает головой, потирая лоб. — Это не… не про дело. Но и про него в то же время. Объяснить сложно, и я даже… не знаю, как… и почему. На том конце телефона молчат какие-то считанные секунды, дыша в трубку, а Дубин ужасно пугается своего поступка — все, что совершено на эмоциях, потом так трудно исправить! И вот это будет тяжелее всего, он уверен! — Извини, — спешит сказать он. — Просто я оказался в слегка затруднительном положении и мне нужно было… Скорее захотелось просто услышать кого-то. — Ты можешь приехать ко мне, кстати, — замечает голос без улыбки, почти деловым тоном. — Или нужна помощь? — Август, помогать не надо, — замечает Дубин, хмурясь. — Да и приезжать — стоит ли? — Мой друг, — терпеливо замечает тот. — Спонтанные идеи, чаще всего, бывают гениальным решением проблем. К тому же, теперь тебе просто придется приехать — ты уже меня заинтриговал. Я хочу знать, в чем дело, и я люблю личные разговоры. Не захочешь сам, вышлю Отто. — Не надо Отто! — замечает Дима, вставая с кровати. Вздыхая, он слышит усмешку — что ж, сам напросился, сам кашу заварил. — Я приеду скоро. И у него это не занимает и получаса, на самом деле, но по ощущениям едет он все два, потому что голова пухнет от мыслей, от сожалений и от попыток решить, что делать — не развернуться ли тут, не развернуться ли на полпути, не развернуться ли уже у канала Грибоедова. Он не разворачивается. Даже не потому что уверен, что Хольт реально вышлет за ним Отто или еще кого похуже. Надо быть с собой честным, и Дубину приходится признать, что ему, наверное, на самом деле надо… Нет, ему хочется, совсем робко хочется туда поехать. У отеля его уже встречают — сначала швейцар в идеальной велюровой форме, а в самом холле издалека видно фигуру в стандартном темно-лиловом костюме — один из секретарей или помощников, или ассистентов помощников. Дима не хочет пытаться разобраться, сколько их у Хольта вообще. Мраморные светлые залы похожи на дворцовые, и время здесь будто замерло, за исключением современных люстр, обновленных пейзажей в отреставрированных рамах и технологичного ресепшена. Здесь самыми первыми отказались от стандартных дверных ключей. Этаж, разумеется, самый верхний — люксовый. Должно быть, весь занят самыми важными подручными. Август мог бы его скупить без усилий и наверняка так и сделал, о чем страшно даже думать. На этаже его встречает Отто. — Dmitriy, — кивает он вежливо, но даже так не удается полностью разделить с ним радушие. Наверное, на это и ставка — такая живая машина для защиты в любом аккуратном костюме и с любыми повадками будет напоминать одними своими габаритами о своей опасности. — Здравствуйте, — Дубин слегка краснеет, не зная, как правильнее приветствовать, и поправляет себя на английском. — Good evening. Ему кажется, что Отто совсем едва улыбается — за пышной бородой и усами не разглядеть. В своей футболке с мемным котом и в старой кожанке, с мотоциклетным советским шлемом и летными очками в руках, среди дверей и стен цвета слоновой кости, среди потолков с зеркалами и красных ковров, где слегка пахнет отдушками, Дубин кажется не просто чужеродным объектом, а каким-то случайно залетевшим колорадским жуком-вредителем. Точно так же он себя ощущает, когда его провожают сначала в просторную прихожую, где один из ассистентов сидит на телефоне, разговаривая на языке, которого Дима раньше не слышал, а затем в зал с большим столом. Стол из темного дерева, без скатерти, шторы за столом неаккуратно распахнуты, кресла стоят вразнобой, и все это немного рассеивает магию аристократичного педантизма. Легкие цветочные запахи здесь перебиты хорошим одеколоном, едва уловимым ароматом нескольких блюд, что-то мясное точно было. И, конечно, пахнет разряженным воздухом. У второго окна, пошевелившись, фигура в сером костюме себя выдает. Август и в этот раз удивляет. То у него экстравагантные выходы в свет в дизайнерских плащах, то он вовсе принимает на встречу полуголым и потным, прямо после спарринга, а тут… такой спокойный образ. Брюки свободные, белые, пиджак серый, распахнутый, а футболка черная. — Hi, — он спокойно улыбается, ставя на стол уже почти пустой стакан с темно-янтарной жидкостью. — Отто, спасибо. Кивнув, телохранитель выходит, закрывая за собой двустворчатую дверь. Дима, переминаясь с ноги на ногу, немного лохматый, потому что безрезультатно пытался поправить прическу после шлема, стоит на месте, оглядываясь. — На русском или английском? — предлагает Хольт, вставая напротив него через стол. — Как удобно. Я же у тебя в гостях, — замечает Дима, думая, что даже свой старый шлем на эти мягкие кресла положить неловко, как будто неправильно. Август снова улыбается во все тридцать два. — Мы на дружеской встрече, а не на конкурсе любезности. Мне было бы удобно и в джакузи с парочкой моделей, можем махнуть в местное спа, — он щедро взмахивает рукой. — Ой, нет, — неловкий и спешный отказ заставляет его засмеяться про себя, зажмурившись. Дима, подумав, оставляет шлем на столе, рядом с его бокалом, и под шлем прячет очки. — Ты же предпочитаешь европейские языки. — А ты, когда вылетаешь из разговора, все равно переходишь на русский, — раздраженно замечает Хольт. О, так он еще помнит, как они расстались у кулеров? Такому детскому саду даже Игорь может позавидовать. Дима поджимает губы и пересекается с ним взглядом. — So? — спрашивает Август. — Будем говорить, как пойдет. Какая вообще разница, на самом деле? Я иногда могу на смеси из трех разговаривать. Он, обойдя стол, подходит к комоду у второй двери, там ни к селу ни к городу стоит поднос с фруктами, несколько графинов. Просто убрали со стола, абы куда. И один графин Август приносит к столу, тут же найдя второй стакан. Судя по отголоску запаха, это что-то очень крепкое. — Выпьем, — не предлагает, но настаивает он. Смотрит на Диму, чтобы убедиться, что тот услышал. — Сам предпочитаешь, чтобы я правила устанавливал. — Я правда не хочу, — Дима опирается рукой на отполированный стол. И становится еще неприятнее от себя — он заляпывает здесь все, к чему прикасается. — Придется. Иначе мы до рассвета будем в дипломатов играть. Пей. Не залпом же заставляю, — Август пододвигает ему поближе стакан, наполненный лишь чуть больше, чем наполовину, причем основную часть занимает лед, хотя себе наливает почти до краев. Он и так идет Дубину на уступки, причем всегда. Пожав плечами, Дима берет стакан и сначала нюхает напиток, потом морщась едва. Но тут же рот наполняется слюной. И хотя запаха уже достаточно, чтобы голова слегка пошла кругом, он едва-едва пробует, чисто чтобы вкус размазать по губам. Послевкусие такое… необычное. Как будто шоколад. Хольт смотрит на него с любопытной улыбкой сверху вниз, а потом пододвигает себе ближайший стул и садится рядом. Из окна видно рядом Исаакиевский. А еще дальше синими огнями неровно блестит «раненая» башня «Вместе». — Что там они тебе наговорили? — спрашивает Август, катая напиток по стенкам стакана. — Они — это кто? — уточняет Дима. — Сам и скажи, — хмыкнув, Хольт разглядывает виски. Дима вздыхает, отводя взгляд и думая, как не прозвучать жалким. А потом вспоминает — он же уже приехал сюда в отель, а до этого по телефону почти ныл, что ему просто надо было кого-то услышать. — Услышал, что меня думают отстранить от дела. И вообще, после нашей сделки на меня смотрят, как на врага народа. Дело не только в Прокопенко или в Архиповой, или в… товарищах, — Дима не хочет тут поминать Игоря и Юлю по именам. — Не отстранят, ты сам знаешь, — Август откидывается назад и переводит дух, глядя в потолок. Лицо его, как обычно, выражает какое-то удовлетворение собой. — Протоколы никакие не нарушал, не провоцировал на выговор. — Знаю, но дело не в этом. Сам понимаешь… наверное, — утверждать напрямую неловко. Но Хольт же сам говорил, что они похожи. Вот пусть и скажет, прав ли оказался сам. — Понимаю, — подтверждает он. — Думают, что ты — увечный ребенок, который правильные решения принимать не способен. — Они мне доверяют, а я просто… ну как будто их предал. И поставил все под угрозу, — Дима смотрит на ковер, на котором отпечатались какие-то следы. Сколько же ботинок тут за вечер прошлось? Ворс сильно примятый. — Ты их предал тем, что сделал что-то по-своему? Товарищ Дубин, пожалуйста, не разочаровывайте меня, — усмехается Хольт. — Я знаю, что делаю все правильно. По крайней мере, верю в это. Просто тяжело себе приказать ничего не чувствовать и не обращать внимание, уж особенно на мнение людей, которые тебе дороги. У тебя были такие люди? Август вскидывает брови, пересекшись с ним взглядом. Затем, нахмурившись, с кривой ухмылкой качает головой. Потом кивает. И, фыркнув, встает на ноги. — Пошли на крышу, тут ужасно душно. — Ты летней ночью надел пиджак и пьешь крепкий виски — конечно, тебе душно, — замечает Дима. — А ты еще и форточку заколачиваешь, — фыркает магнат. — Вставай, пошли уже. Дима делает крошечный глоток, и даже не получается ничего распробовать — из-за ужасной крепости с непривычки сразу глотает. Дышать пару секунд тяжело, а Хольт, наблюдая за этим, смеется. Из прихожей, где их встречает Отто, они идут к лифту, а там поднимаются еще выше — на террасу. Дима ощущает себя странно, когда он оказывается с Хольтом в еще более замкнутом пространстве. И оттого еще страннее, когда перед ними предстает терраса, целая крыша, темное питерское небо, весь центр, как на ладони… а они с Августом как будто все еще в каком-то своем вакууме, опять словно два компонента в замкнутой электрической цепи — контакт между ними никак не размыкается, ток циркулирует. Телохранитель оставляет их позади, но никуда не уходит. Август сразу подходит к тому краю, с которого лучше видно и собор, и башню «Вместе» — такие резко контрастирующие виды. И оба могущественны, и оба, переплетаясь, становятся еще мощнее, потому что переплетаются в себе эпохи, переплетаются времена. Дима страшно хочет, чтобы у него в руках оказался альбом. — Я бы салют запустил, — добавляет Хольт. — Тебе чужд веселый праздник? — Праздники у всех разные, — объясняет Дима, как ребенку. Забытая в номере куртка напоминает о себе с первым дуновением ветра. Но горло горит от крепкого алкоголя. Дубин снова касается напитка губами. — О, пристрастился, — довольно комментирует Хольт. — Похоже на шоколад, — замечает Дима. — Особый сорт, из Шотландии. Понадеялся, что тебе придется по вкусу, как и мне, — Август, слегка наклонившись через перила, смотрит вниз, и снова чему-то смеется. Дима не видит там ничего, кроме редких стаек прохожих, всяких разношерстных машин и остывшей после тяжелого дня брусчатки. — Вкусно, — признает он. Хольт склоняет голову, глядя на него, а потом Дубин находит в себе что-то такое, какое-то тепло. Цепляется за него, и поддается желанию — улыбается в ответ. Август хлопает его по плечу, а потом идет дальше по краю и остается только следовать за ним. Дима равняется плечом к плечу и сжимает стакан обеими руками. Хольт, заметно скучая, пошатывается, почти прыгает с ноги на ногу, а потом резко разворачивается, идя спиной вперед, и глазами вперившись в его лицо. Дубин улыбается в ответ уже по инерции, и смотрит с любопытством. Август непривычно спокойный. Какой-то… как будто задумчивый. — У меня есть сестра, — внезапно говорит он. Дима тормозит на секунду, и Хольт тормозит вместе с ним, внимательно изучая реакцию. Затем, через пару секунд, Дубин кивает и снова нагоняет его, становясь совсем близко. — Это есть в интернете. Но про нее неизвестно ничего, кроме имени и даты рождения. Ей, вроде… шестнадцать? — На днях исполнилось. Мико — трудный подросток. Ну, — Август закатывает глаза, — то есть, еще труднее, чем взрослые ван дер Хольты. У Дубина это вызывает очередной смешок, но он не успевает смутиться — Хольт легко его подхватывает. — И ты с ней плохо ладишь, — может догадаться Дубин. Как ему кажется, язык все хуже догоняет мысли. Но Хольт, вроде бы, ничего такого не замечает. — Она — избалованная моралистка. Любое замечание сводится к тому, что отец, а потом и я убиваем тысячи людей каждый день, так что нотации не имеем права читать. — Ты тоже язвишь, когда тебе делают замечания, — справедливо рассуждает Дима. — Я не говорю, что не люблю ее, — Хольт щурится, приостанавливаясь на месте. Им обоим это дает шанс снова выпить из стаканов. Дубин смотрит внимательно и сочувствующе, ощущая, что лицо его алеет и что волосы, снова взлохмаченные ветром, щекочут лоб. — Но ничего родственного не выходит? — Да. Не то чтобы это была проблема. Меня не интересует развитость родственных связей. Она просто последний выживший член моей семьи, а еще в любой момент может все унаследовать, — мужчина пожимает плечами. — Не верю, — Дима уверенно качает головой. — Тебя волнует невозможность с ней коммуницировать, тебя волнует ее мнение, тебя волнует то, что она слишком юна для такой ответственности. — Ой, забыл, что с сыщиком беседую, — плюется Август. — Вас и психологами учат быть? — Разумеется! — усмехается Дима. — И ветеринарами. — М, начинаем парировать! — Хольт с восторгом вскидывает стакан, чокаясь со звоном. — За такое надо выпить. Дубин пьет. Крепость ему все больше и больше нравится. Такая приятная, еще и сладкая, и уже от них обоих пахнет шоколадом, или же ему так кажется. А еще вкус шоколада ощущается, когда тебя сильно бьет током, это он помнит с детства. Странно вспомнить об этом именно сейчас, но очень логично. — У тебя, хотя бы, нет таких проблем с семьей, — хрипло говорит Август после глотка и опирается на железные перила. Дима не слышит треска и не видит искр, и чувствует, что Хольт спокоен, однако все равно трогать ограждение побаивается. — Конечно, нет. Но мои члены семьи слишком хорошие, чтобы их волновать моими личными проблемами, — он теперь и сам болтает виски в стакане. — Слишком вовлеченная семья — плохо. Не вовлеченная семья — тоже, — фыркает мужчина. — Все-таки, не так у нас все похоже. Но итог и правда один, — соглашается Дима, вскинув брови. — Стоим тут одинокие. — Если вместе стоим, тогда уже не одинокие. От ухмылки у него в уголках глаз морщинки такие интересные появляются. Август очень часто улыбается, и глаза его тоже теперь улыбаются всегда. Глаза, в которых задумчивость медленно растворяется, но злорадство и энергия просто заменяются каким-то задорным уважением. — Тогда… выпьем за это? — Дубин пожимает плечами. — Господи, неужели я в тебе не ошибся? — Хольт вскидывает руки и лицо к небу, а потом, хохоча, снова чокается с ним. — Дима, мне это нравится. Пожалуйста, продолжай! Оба они посмеиваются, и все это правда не зря — то, что он приехал сюда. То, что поделился такой ерундой. Это же, оказывается, не ерунда. У Хольта тоже есть, на что пожаловаться, и они, верно, и правда похожи, и волнуют их одинаковые вещи, и пугает их одно и то же. В этот раз он делает глоток побольше. — Не спеши, — хриплым от алкоголя голосом замечает Август. — А то и не распробуешь, и подавишься. Дима очень старается не спешить, но даже растаявший в стакане лед едва ли разбавил всю крепость. На дне остается совсем немного. И у Августа тоже, прямо как тогда, когда он его в обеденном зале встретил. Какой у него-то стакан по счету? Впрочем, он-то пить наверняка умеет, а Дубин совсем неискушенный. — Ужас, — выдыхает он, а потом поднимает глаза от своего стакана, чтобы наткнуться на Хольта, опирающегося на перила локтем и глядящего с такой заразительной улыбкой, что самого сдерживает только спазм лица. — Я напьюсь. — Вместе напьемся. В этом же смысл, — Август совершенно не выглядит пьяным. Может быть, слегка более ожившим, бороздящим местную террасу, как пиратское судно бороздит море по ветру. — Ты же… правда заслуживаешь лучшей компании, товарищ лейтенант. И обязательно признания. И обязательно денег и славы. — Пускай лучше любви, — Дубин со вздохом делает последний глоток, прикрывая глаза. И правда держит подольше, пробуя и стараясь различить какие-то еще нотки. Ваниль? — Да разве любовь хоть чего-то стоит? — Хольт фыркает от смеха. Затем локоть его соскальзывает, он пошатывается, но Дима быстро цепляет за предплечье, помогая выпрямиться. При этом, правда, роняя стакан, а тот не разбивается, лишь трещину дает огромную, звеня по парапету. А Август — вот те на, — хохочет над этим так, будто все-таки упал и распластался всем телом. — Лейтенант, вот что без тебя мне делать? — он тяжело дышит от смеха. Дима облизывается, нахмурившись — чуть остатки виски не выплюнул, и смотрит то на ускакавший стакан, то на мужчину, сотрясающегося от смеха и запрокинувшего голову. Самому кажется, будто над Питером загорелись звезды, наконец. Небо не сплошь темное, оно светит. — Как там у вас говорят, когда бьют посуду? — Хольт слегка наклоняется, цепляя за руку в ответ и пошатываясь от веселья. Дубину не нужно привставать, чтобы коснуться его губ, и не нужно ждать, пока на его поцелуй ответят.