договоры

Конечно, оставлять Игоря одного не очень хочется, тот до конца дня ведет себя слишком замкнуто и смиренно, отлично делая вид, что все в порядке. Может быть, это Дима уже привык к тому, что творит Хольт, поэтому он так быстро адаптируется к новому положению дел. Разумеется, отследить, откуда пишет Разумовский, нельзя, он не стал бы так неаккуратно подставляться, и остается надеяться лишь на Августа, что никого не устраивает. Помимо этого, о продвижении в деле пока никому даже нельзя сказать, вдруг это сольется, и приходится терпеть уничтожающий взгляд Архиповой, когда она в очередной раз выходит из кабинета Прокопенко. А затем Федор Иванович вызывает Игоря. — Я уж ему объясню как-нибудь, — друг оставляет ему свою папку с этой самой наводкой на наемника. — А то ты еще опоздаешь на свидание с Тони Старком. — Это не свидание, — Дубин снова начинает краснеть. — Я должен ему ужин. — Димочка, — Гром хватается за его спинку стула, нависает над ним с ухмылкой, которая говорит о том, что прежний Игорь уже почти вернулся, — ты у него ночуешь, ты с ним пьешь, ты его рисуешь, а он уже не знает, как около тебя тереться так, чтоб ты обратил внимание. И номер в отеле уже в вашем распоряжении. Он-то, наверное, вещи своими именами называет. — Не называет, — брякает Дубин, заслужив от друга смешок. — Он-то, как раз, в отличие от тебя, мое мнение уважает. — Если он втюрился, то не только уважать его будет, он плакаты с твоим мнением напечатает. Когда ждать в участке транспарант «Он не спит с Августом ван дер Хольтом»? — Ты ужасен! — кричит Дубин в спину хохочущему другу. А потом замечает лица коллег, проходящих мимо их столов. — Это все шутка! Чтобы лицо остыло, приходится его спрятать, опустив вниз и читая папку, в которой собрана информация на «отряд мертвецов» — наемников, которых очень сложно найти и невозможно убить, раз уж они уже мертвы. Клеймо, о котором Гром говорил, занимает все предплечье и является ссылкой на послание к коринфянам, но никакого глубокого смысла здесь нет. Ничего нового, кроме того, что в последний раз их след был замечен в Сирии, а там же служил Отто Шрайбер, тут есть такая заметка. Поэтому Игорь сделал такие выводы? Он что-то говорил и о других сводках, но здесь их нет. В участок не принес, поостерегся. Значит, каждый член «отряда мертвецов» принимался в него после объявления погибшим для остального мира. Диме что-то подсказывало, что он уже такое видел или читал, что было что-то громкое, но он не мог даже уцепиться толком за свою мысль. Пока что не мог. Сирия, мертвецы; Сирия, мертвецы… Возвращаясь, Игорь хлопает по плечу, отвлекая от размышлений. — Все в порядке, — говорит он. — Теперь ты и Федору Ивановичу должен ужин. Такие ужины, как с Прокопенко — мечта его детства. Чтоб как отец и сын, с пивом и раками. Бывали они все вместе в барах, там такую наливку ему дали попробовать!.. Но сейчас времени и правда нет. Конечно, невозможно вычислить конкретного наемника, зная только то, что он когда-то был замечен в вооруженном конфликте на востоке, а потом умер. Скорее всего, он чем-то еще известен, он чем-то должен выделяться, если Сергей Разумовский выбрал конкретно его. И тут цепочка замыкается.

Сирия, мертвец, Сергей Разумовский.

Дубин вскакивает и хватает со стола Игоря дело Чумного Доктора. Не тот том! Хватает следующий. — Димон, че нарыл? — сразу выпрямляется Гром, вставая рядом. — Скажи, что искать! Вот он — самый первый том, дело годовой давности. — Рост нападавшего помнишь? — спрашивает Дима. Он не уверен и не хочет рано радоваться, это же тычок пальцем в небо, но если первая догадка правдива, тогда им остается только напасть на след, но не Разумовского. — Ну, сто восемьдесят, наверное, немного ниже меня, или сто восемьдесят пять, ну максимум, — припоминает Гром. Дима открывает свидетельство о смерти Олега Волкова и сует Игорю в руки. Рост — 182. — Вдруг это он? — спрашивает Дубин. У Игоря светлеет лицо. Он кивает — быстро и часто. — Дубин, ты как с такой большой головой ходишь, к земле не тянет? — спрашивает он, садясь за компьютер. — Вырасти не могу, — Дима видит, что он открывает общую базу. — Хочешь попробовать искать его? — А почему не попытаться? Не век же нам ждать, пока Хольт с Разумовским наболтаются, — говорит друг. — Кстати, мог бы пойти и спросить, как все прошло, уже десять минут седьмого. Дима с удивлением смотрит на часы — десять минут назад еще же было только пять вечера! Теперь приехать бы к половине восьмого по таким пробкам в центре. — Ой. Игорь, спасибо! — суетливо говорит Дима. Жаль, что домой опять не успеет съездить, но хотя бы душ принял в участке. — Да тебе спасибо, Дубина! — отзывается Гром. Вечерний Петербург его с радостью принимает в свои объятия. Дороги к вечеру пыльные, а с севера идет циклон с дождями, если верить прогнозу, но пока еще все так же тепло, насколько тепло может вообще быть в Питере, и все так же солнечно. Закат сегодня такой короткий. Все белые ночи Дима проводил в участке, даже ни разу не успел выйти порисовать ночной город. Теперь опять ждать целый год. На мостах затор. Хорошо, что он не живет за разводным мостом. И вообще, однушка на Нарвской, доставшаяся от деда — это благословение. В доме одни старики живут, там всегда так тихо. А в центре очень громко! В центре в любое время суток ходят люди, и там хорошо бывать, когда хочется запечатлеть жизнь, найти в толпе интересное лицо. Дима не может думать о других лицах, когда едет к одному конкретному, с темными глазами и искушенной улыбкой. В холле, как всегда, ждет помощница, а Отто встречает у лифта, и после сегодняшнего случая смотреть на него даже как-то неловко. — Good evening, Otto, — тем не менее, первым кивает Дима. — How was your day? — Sir, — тот вскидывает брови, но затем улыбается. — Amusing. — Just Dmitriy, please, — Дубин хмурится. И в номере даже помощник, извечно сидящий на телефоне, кивает в качестве приветствия, пусть и с растерянным видом. В зале в этот раз стол накрыт по-другому. Никакого обилия блюд и напитков. Что-то, похожее на рагу, в качестве основного блюда, и открытая бутылка вина. Август уже сидит за столом, закинув ногу на ногу и пялясь в телефон. — Привет, — говорит Дубин, — боялся опоздать. — А это не деловая встреча. Уже, — Август бросает телефон куда-то в сторону, на софу неподалеку, и больше туда не смотрит. — Ну что, начнем с впечатлений или укоров? — Лучше укоров, — Дима, оставшись в одной рубашке, садится на угол стола, где ему накрыта тарелка, прямо рядом с Августом. Когда оба сидят на углу, так смотреть друг другу в лицо проще. — А вкусное на десерт? Мой подход, — говорит Хольт довольно. — Кстати, о десерте — будет мороженое. Сегодня весь ужин на сливках, кроме вина. Вино — это хорошо. От вина Дубин не пьянеет, только если это не вино, которое Федор Иванович сам у себя на даче делает. — А что на первое? — спрашивает Дима. Рагу такое интересное, и не мясо вроде. Пахнет знакомо. — Фрикасе с рыбой, — отзывается Август. — Если я правильно называю. — Никогда не пробовал, похоже на рагу, — Дубин немного пробует. На вкус очень мягко, нежно! Тает во рту. И рыба такая хорошая. Наверное, красная. — Вкусно. — Можешь налить вина, но оно недавно открыто, еще дышит, — Август улыбается, глядя на его реакцию. Не слишком ли довольным выглядит лицо? Теперь Дима смущается. — Попозже. Расскажи, успел ли отдохнуть? — спрашивает он. Вид у Августа не такой измученный, как четыре часа назад. Вряд ли, конечно, за это время можно выспаться, но хотя бы подремать можно? Или снова приступ мешал? Дубин смело предполагает, что приступы у него случаются от любого волнения, а волноваться ему приходится в последнее время часто. — Я даже поспал, — с гордостью выдает Хольт. — Надо же, никто, кроме врача, не интересуется моим сном. Ты в сговоре с Германом? — Он мне платит, — шутит Дима, а потом со звоном опускает вилку в тарелку. — Если что, не надо мне ничего покупать. И, вообще-то, хорошо, конечно, отправлять помощь в приюты для собак, это очень… по-человечески. Но если это ради меня, то лучше не надо. — Отправил какую-то копейку, — фыркает Август, закусывая крупным кусочком рыбы. И даже говорит с набитым ртом. — Миллион российских рублей — это же ничто. — Да я же не про количество денег, понимаешь? — Дима слегка наклоняется вперед. — Просто… Зачем собачек-то вмешивать? — Могу перевести миллион тебе, — шутит Хольт. Дубин покрывается румянцем с головы до ног, немедленно выпрямляясь. — Нет! Пожалуйста, только без миллионов! — Не любишь подарки? Ну так, по дружбе, — Август ведет локтем. — По дружбе покупают друг другу чай, в метро платят. И подарки немножко другие, более личные дарят, — Дима ковыряется в мягкой рыбе. А потом поднимает голову. — Пожалуйста, не надо подарков. — Почему? — Август встает, чтобы все-таки разлить вино по бокалам. — Ну… как-то это… неловко. Подарки обычно по каким-то поводам бывают, и от чистого сердца. А когда их получают часто или когда они с расчетом на что-то даются, смысл подарка теряется. Подарок — это что-то от души и исключительное, а не регулярное. Это про момент. — Как рисунки? — вырывается у Хольта. Он снова сидит напротив, с аппетитом поедая рыбу, и улыбается, сияя искрами в глазах. — Твои рисунки. — Когда я их дарю — да… Хочешь забрать свой портрет? — понимает Дубин. — С одной стороны — очень хочу. А с другой — приятно думать, что ты по всему Питеру носишь с собой «личного и исключительного» меня, — Август усмехается. — Да и клянчить не входит в мои привычки. — Ты не клянчишь, если спокойно и честно спрашиваешь, — Дима качает головой, снова пробуя рыбу, а потом довольно хмыкает. — Я тебе нарисую, что только захочешь. — Спасибо, — игриво говорит он. — А можно и я сделаю укор? — Попробуй, — удивляется Дмитрий, прислушиваясь повнимательнее. — Ты слишком опекаешь своего друга. Бегаешь за ним, как мамочка, хотя ребенком считают тебя, — Август первым делает глоток вина. — Близкие люди опекают друг друга, так было всегда. Ты же опекаешь Мико, я уверен, — уверенно заявляет Дима. — Мико — моя семья, а еще у нее есть куча достоинств, которые мне в ней нравятся. За что можно опекать Грома? — возмущается Хольт. — Он заботится о людях, его не волнуют материальные ценности и репутация. Он жизнью рискует за справедливость. И, вообще-то, он тоже очень заботливый и душевный. Просто не любит богачей, — Дима совсем немного пробует вино. Сладкое такое. Август, видимо, по сладкому сходит с ума. — Звучит как наивная простота, — почти со скукой отзывается он. — Игорь далеко не наивен. К тому же, он очень умный и эрудированный, — Дубин слегка изумляется, видя на себе подозрительный взгляд Хольта. — Что? Это правда. — Скажи честно, ты в него влюблен? Фанатеешь? — Нет, — строго говорит Дима. — Если я ценю Игоря и хорошо к нему отношусь — это не значит, что я в него влюблен! Он мне как брат. А Федор Иванович Прокопенко мне как отец. — Усы у вас были похожие, — комментирует Август ворчливо. — Почему сбрил? Дима думает совсем недолго. Вспоминает тот вечер, те слова Федора Ивановича и возвращение домой, сплошь к «усатым» постерам, которые кое-где даже заменили его награды за отличия в работе. — Усы меня важным человеком все равно не сделают, — отвечает он. — Ты уже важный человек, — раздражается Хольт. — Не понимаю, зачем гоняться за кем-то, если и сам можешь даже лучше. — А я этого тоже не понимал, — Дима улыбается. — Вот пробую поверить. На этом затягивается совсем недолгое молчание, но уже понятно, что с укорами покончено. Теперь одни только впечатления. Взгляд Августа становится все теплее — это хороший признак. — Извини, если нарушаю атмосферу, но что там с Разумовским? — спрашивает Дубин. Август сразу откидывается назад на стуле, опять укладывая ногу на ногу. Выглядит он совершенно удовлетворенным, таким уверенным, будто весь мир уже у него в кармане. — Все отлично. Он мне поверил. Я убил столько зайцев, сколько может убить лишь торговец оружием, — ухмылка у него на губах ну очень скользкая. — Во-первых, я обезопасил вашу подругу. Во-вторых, обезопасил тебя. — Меня? — Дима хмурится. Ну конечно. После Юли он, должно быть, вторая или третья цель — в глазах общественности он Игорю ближе всех. Об этом они не подумали, когда решали, что передать. А Август подумал. — Как? — А это самое интересное: я обозначил тебя, как цель, которую не стоит убивать. Я уточнил, что ты Грому тоже не любовник, а то Разумовский немедленно задался этим вопросом, затем сказал, что вся самая личная информация исходит от тебя, мы же и правда тесно общаемся, весь город видит, как ты ходишь сюда минимум раз в день. Ты — наш драгоценный актив, который уничтожать ни в коем случае нельзя. Дима смущенно качает головой. Нет, это было так провокационно, что даже стыдно, но, что самое важное, это было слишком глупо. — Разумовский не поверит, что я стал бы сливать Игоря, — возражает он. Он готов был поверить, что они с Игорем любовники, что даже больше было похоже на правду. Диме вспомнилось, как связанный Сергей смеялся «Ну поцелуйтесь еще!». Если они настолько близки были в его глазах, предательство Дубина без веского повода выглядело надуманно. — Я ему сказал, что мы с тобой спим, — так просто говорит Август. Горло сжимается. Сначала немедленно вспыхивает возмущение и стыд — аж приливает к щекам, к рукам, все тело горит! Он хмурится, почти захлебываясь словами, но быстро успевает понять, что это решение — самое очевидное, простое и гениальное. По системе слежения можно увидеть, что Дубин у Хольта и правда гостит часто, да еще и ночует, к тому же. Разумовский Диму не воспринимает всерьез, как и все остальные, он видит только придаток к знаменитому Грому. Он может поверить, что наивный лейтенант-припевала попал под чары властного, жадного и общительного миллиардера. Влюбленный юнец может поведать любые секреты. Дубин уже не хмурится, но все еще заметно потрясен и смущен, когда обретает дар речи. — Это очень умно, — говорит он. — Это гениально, Август. — Ну да, водится за мной такое, — тот все так же восседает в кресле, как на троне, но теперь еще и цвет его лица слегка здоровеет. Намек на румянец? — Не злишься? — Ну… не знаю. Вернее, нет, — он опускает руки на стол, даже не думая попытаться снова поесть или выпить вина, а то точно тепловой удар хватит. — Это очень логично. Хольт уже полбокала выпил и останавливаться не намерен. В самодовольной позе читается что-то такое сокровенное, Дима бы вытянул без клещей, но не знает, что тащить. — Я днем, — внезапно начинает Дубин, вспоминая, для чего предлагал ужин, — хотел извиниться. За то, как все получилось. — Будешь извиняться за Игоря Грома? — Август смотрит на него исподлобья с улыбкой, как будто упрашивает не пытаться, не морить его таким жалким зрелищем. — Я не про это, — Дима берет бокал, чтобы чем-то занять руку. — То, что я сказал на крыше — отчасти неправда. Я сделал то, что хотел. — Я знаю, что ты хотел, — Хольт качает ногой. — И извиняться не за что. Дубин вздыхает. Ему тяжело подбирать аккуратные слова, а прямая честность до того смущает, что задохнуться можно. Игорь говорил, что Август называет вещи своими именами — нет, не называет. Он либо не хочет злить Диму, либо переживает сам. Кто-то должен все это проговорить первым. — У тебя ко мне интерес, — говорит Дубин, стараясь держать голос твердым. — Дело в том, что он есть и у меня. Я тебя ввел в заблуждение, когда сказал… Перебивает его телефонный звонок. Дима достает из кармана сотовый, а потом бормочет. — Игорь. Что-то серьезное, — потому что друг обычно не звонит без важного повода. Август роняет на стол руку. — Я твоего Грома по-настоящему отправлю к Разумовскому, клянусь Богом. — Секунду всего, — просит Дима, и встает из-за стола, поднимая трубку. — Игорь, что такое? — Юля нашла Волкова, — спешно говорит Гром. Как всегда, на бегу. — Еще не знаю, как, но я лечу туда. — Куда? — спрашивает Дима удивленно. — В Венецию! — ругается Игорь. — Нельзя терять время, надо застать их там. Объяснишь же все Прокопенко? Пусть свяжется с Интерполом, чтоб все официально, я ждать не могу… — В В-венецию? Игорь! — Дима оборачивается к Августу. Тот уже выпрямился и слушает его с тем же видом, с каким смотрел на направленный на себя пистолет. — Дима, я потом позвоню, или Юля тебе позвонит, ты просто оставайся сейчас на месте и делайте с Хольтом все так, как планировалось. Отвлекайте Разумовского. Придумайте с Прокопенко, что я выехал из города. Ну сделай мне ложный след, че я тебя, учить должен? Давай, а то я сейчас не улечу никуда! На этом звонок заканчивается, а Дубин остается с полным ртом невысказанных слов. — Майор Гром полетел на свидание? — спрашивает Август. Диме остается только с негодованием вскинуть брови. Вот и пойми, что теперь делать. Впрочем, он быстро приходит в себя. — Я на один звонок отойду в прихожую? — Не побежишь по громовским делам? — Хольт тоже удивлен. — У нас ужин не закончен, — бросает Дубин через плечо. — И я не договорил! — А я не дослушал! — замечает Август. — Давай скорее! Дубину хотелось бы усмехнуться над тем, как Хольт начал дерзить, когда понял, что Дима не уйдет, но пока что он в раздрае чувств, и ему нужно сохранять спокойствие, как минимум до конца разговора с Федором Ивановичем. Он звонит ему на личный телефон, потому что по деловой линии такое, понятное дело, не объявишь. Прокопенко слушает, матерится, но обещает, что все будет, как надо, и говорит, что Дубин молодец, что ведет себя невозмутимо, приказывает и впредь не дергаться. На все это уходит две минуты, и трубка снова молчит, нагревшаяся от его лица. Дубин, вернувшись, засовывает телефон обратно в карман, озадаченно хмурясь, и обнаруживает, что у Хольта снова налит полный бокал. — А ты кровь из носа не спровоцируешь алкоголем? — спрашивает он, замечая удивленный взгляд. — У вас там Гром Италию разносит, а ты все еще печешься о моем здоровье, — замечает Август. — Введешь в курс? — Нашли наемника Разумовского, Игорь отправился по горячим следам, если кратко, — Дима шумно вздыхает, садясь на место. — Ты никогда не интересовался «отрядом мертвецов»? — Интересовался. Более того, отец нанимал их через меня. Очень дорогие ребята, но крайне эффективные. Какое-то время я раздумывал над тем, чтобы нанять либо их, либо команду Отто, либо команду одного русского, Дракона, но первые не годились в постоянную охрану, последнего переманил Гонконг, а Отто оказался, к тому же, подходящим даже в этическом плане. Разумовский, видимо, претендует на команду мечты, если выбрал себе в помощники кого-то из «мертвецов». — Скорее всего, он его не выбирал, — Дима качает головой. — Это его друг детства. У Хольта даже глаза немного расширяются от удивления. Дубин его прекрасно понимает — Сергей Разумовский всегда полон сюрпризов. — Что ж, тогда я точно не зря тебя оградил от его покушений, — Август делает большой глоток. Дима, соглашаясь, повторяет следом. Вино хорошее, и, на самом деле, с фрикасе оно даже вкуснее становится. Ужин-то и впрямь отличный. Хольт как будто знает, что для Дубина стоило выбрать. Все такое нежное, без резких вкусов и запахов, и даже с десертом. — Вернемся к разговору про интерес? — предлагает Август. — Ты мне соврал, когда сказал — что? — Что я… — у Димы вытягивается лицо, потому что снова возвращается этот дурацкий барьер робости, но он уже отработал механизм преодоления этого барьера. — Что я не хочу далеко заходить. По правде говоря, я совершенно ничего не понимаю. Не знаю, чего хочу. Точнее, знаю, но я не понимаю, что с этим делать. Я не привык, и даже представить сложно, во что все обернется. Вот так. Август прикрывает ладонью улыбку, а потом хлопает в ладоши. Зашедшие помощники дают им минуту помолчать, собраться с мыслями, пока забирают тарелки и ставят вместо них пиалы с мороженым. И у обоих поверх белых сливочных шариков красный топпинг с листочком мяты. — У меня никогда не было взрослых осознанных отношений, — говорит Хольт, прерывая размышления. Дима пробует мороженое — а топпинг малиновый. Ему кажется, что у Августа не было и отношений без материальной привязки, оттого им обоим кошмар как сложно понять, как с этой ситуацией обращаться. — Но хотелось бы? — спрашивает он. У него-то с осознанными отношениями, как раз, проблем не было. С первой девушкой у них было все настолько хорошо и мирно, что они расстались друзьями, когда им было по восемнадцать — чисто из-за поступления Димы. А потом он был настолько осознанный, что в иные отношения не вступал, не желая мучать ни себя, ни партнера. — Наверное. Хотя бы, ну, попробовать. Люблю что-то новое, — Август облизывает ложку, глядя ему в лицо. Дима поджимает губы — вот знает Хольт, чем его смутить, на что надавить! А ведь так хотелось улыбнуться в ответ. — Ну вот и я хочу. Тоже — хотя бы попробовать, — говорит он тихо. — Wonderful, — Август не отрывает от него взгляд. Кажется, заряженные искры сияют даже у него в глазах. Он протягивает ладонь — для очередного рукопожатия. Очередной шаг навстречу. Конечно, Дубин принимает его руку и сжимает ее. Но Хольт идет дальше — он быстро притягивает чужую ладонь к своим губам и целует ее. Дима чувствует, что у него дыбом встают волосы — и это совсем не преувеличение. К тому же, ложка в другой руке мгновенно так нагревается, что он ее роняет прямо на столешницу. Август быстро отпускает его руку и смотрит на свои — снова искры меж пальцев. — Звать Отто? — спрашивает Дубин, опять о нем волнуясь больше, чем о себе. — Это пока просто электричество. Устройство на моей спине выпускает разряды от моих эмоций, а от перегрузки уже идет кровь. Если Разумовский вдруг тебя похитит и спросит, как мы занимаемся сексом, скажи, что в маске, потому что без маски я не могу, — посмеивается Август, а потом сжимает руку в кулак. — Не больно? Теперь Дима протягивает руку вперед — с робкой улыбкой, еще взъерошенный после волос торчком. Он накрывает кулак Хольта ладонью и чувствует, как напряжение снова бежит между ними, заставляет прилипнуть к месту. — Нет, — говорит он. — Даже… немного интересно. Приятно. — Я могу показать много приятного, — все еще усмехается Август. Они, склонившись над столом в сторону друг друга, медлят, пробуя подольше ощущение тока, который бежит по ним обоим цепочкой. А потом Хольт разжимает кулак и берет Диму за пальцы. Телефон в кармане почти шипит, нагревшись. Дима поспешно достает его, и видит, как по экрану бегут помехи. Август, не долго думая, кидает его в сторону — туда же, куда кинул и свой. — Если хочешь со мной за руки долго держаться, держи технику в резиновом чехле. Во всех смыслах, — предупреждает он. — Перестань, — бормочет Дима и опять тянется вперед первым, целуя в губы с шумным вздохом. Август сначала под таким напором подается назад, опасливо замирая, и слышно, как в ушах стучит кровь, а потом Хольт хватает его за затылок, с гулким выдохом. Дима обхватывает его нижнюю губу своей; Август, дернувшись, бьется коленкой о ножку стола — и тут раздается хлопок. Оба, мигом оторвавшись друг от друга, прикрываются руками, ныряя под стол, и Дубин ощущает, как что-то липнет к руке и затылку, а мелкая дрожь бьет по плечу и спине. Одновременно выглядывая обратно, они с Августом видят, что на столе осталось сплошь мокрое перемешанное пятно. Ножки от пиалок катаются по столешнице, а от бутылки вина уцелело лишь горлышко, со звоном укатившееся в другой угол комнаты. На ковры капает бордо, которое вылилось из треснувшего дна, а те остатки, что брызнули со всей силы вместе с мороженым, украшают пятнами потолок, шторы, лепнину на стенах и их рубашки. У Августа прямо по шее течет сливочный подтек. Стекло в окнах еще звенит, а ложки вовсе улетели в неизведанном направлении. — Сэр? — в комнату через секунду врывается Отто. И даже он не может быстро скрыть растерянность, глядя на парня и мужчину, которые поднимаются с пола, забывая отряхнуть одежду. — Предупреждай, если впредь соберешься так целовать, — задумчиво усмехается Август. Дубин прячет за ладонью багровое от стыда лицо.