договоры

— Ваш друг — вор, — заявляют ему с порога. Дима смотрит на трясущегося и лохматого мужчину в огромных очках с роговой оправой и может лишь виновато моргать. Ну, Игорь не вор, но он берет вещи без спроса и забывает вернуть. Так он и говорит старому журналисту. — После Венеции ему будет не до папок, — бормочет горбатый мужик в пальто. В его торчащих, как у Эйнштейна, волосах затесались опилки и канцелярские скрепки. — Откуда знаете? — тихо интересуется Дима, проходя за мужчиной следом. — Настоящий журналист через один звонок все узнает, — отвечает ему расследователь Прищуров. Комната, в которую они попадают, похожа на библиотеку Ивана Грозного, никак не скромнее. Глаза разбегаются при виде стеллажей, которых все равно не хватает, раз основная масса папок, книг и коробок с тетрадями стоит в куче выше человеческого роста в конце зала. Дубин цепляется взглядом за десяток пробковых досок с заметками, нитями и фотографиями. То тут, то там мелькает лицо политика рядом с листом бумаги. Обычно там написано имя или фамилия, а потом что-то вроде «перелетел?», «КГБ взяли», «изъято из продажи», «офшор в Латвии». Лица по всем сторонам — молодые, старые, русские, иностранные, и папки тоже лежат вразнобой, где-то даже рядом с полкой в рассыпавшейся стопке, зато все подписаны. — Он взял «отряд мертвецов» и… И брал в руки папку о ван дер Хольтах! — журналист, ловко переступая через целые ограды из документов, ведет его за угол, дальше от сваленных в кучу коробок. Фамилия отзывается ноющим комом в горле. Вот и очередная доска. Незнакомые лица, морщинистые лбы, красные носы. На верхней рамке фото молодого Августа — без нынешнего спокойного взгляда наблюдателя, без улыбки акулы. Здесь — начинающий глава компании с ожесточенными глазами. А рядом остался только лист с подписью «Шрайбер: обширные связи с сетью наемников по всему миру, ?». Фотографии нет. Вот этот большой вопросительный знак Диму мучает. Он подходит ближе, трогает лист, а потом внезапно получает ладонью по рукам. — Больше ничего не трогать! — с расстановкой произносит журналист. — Вам я доверяю еще меньше, чем вашему другу. — Я же ничего не сделал, — бормочет Дима. — Вы и молчите больно долго, — замечает мужчина, глядя полубезумно из-под очков. — Думаете, я еще не в курсе соглашения Хольта с полицией? Он бы заключил этот контракт, так или иначе, потому что Петербург — его непаханая целина… А акт в башне «Вместе» — это лишь проверка… — Я бы хотел больше про «отряд мертвецов», — настаивает Дима. — И про Отто Шрайбера. Мой друг посчитал, что он один из них. — Это не так далеко от истины! — журналист поднимает в воздух палец. — Видите ли, обычно никто не выживает, если встретит одного из них на поле боя, но Шрайбер выжил. Более того, он был свидетелем их последней совместной работы в качестве отряда. Это было в Сирии. Ваш друг забрал все документы, там было все написано… Да. Дима видел рапорты, читал какие-то клички. Но там ничего не было написано про Отто. — Там не был упомянут Шрайбер, — говорит Дима. — Потому что ваш друг не забрал у меня его дело… Но даже не думайте просить! Я показываю вам все это только ради интереса, который вы можете утолить. — Какого интереса? — Дубин обращается во внимание. — Что вам предложил Хольт за возможность захватить Санкт-Петербург? — спрашивает мужчина спокойно. Дима стоит в ступоре несколько секунд, потом набирает в грудь воздуха… А потом разворачивается и идет к выходу, чувствуя, что лицо горит даже не от смущения, а от злости. — Младший лейтенант, если это мое последнее интервью, я хотел бы умереть, зная ответ на свой вопрос! — Алексей! — рявкает Дима, оборачиваясь. — Лучше бы писали про иллюминатов. Дверью он хлопает так, что сотрясается весь деревянный ансамбль здания. А потом наступает гулкая тишина. За ней следует шум — стук сердца. Топот ног.

Сирия, мертвецы, Волков. Сирия, мертвецы, Отто.

Fuck. У Димы дрожат руки, когда он выходит наружу. Прищуров, разумеется, угадал — Дубин первым делом позвонит Хольту. Но ему хочется говорить совсем не про журналиста. Губы ощущаются пересохшими. Это похоже на… предчувствие. Он ощущает всем телом чужие глаза, следящие непонятно откуда. И чувствует в воздухе запах — горячая пыль, холодная Нева, мокрый песок. Нет. Никого рядом нет. Это все тень водонапорной башни, стоящей на другой стороне улицы и закрывающей собой заходящее солнце. Дубин перебирается через дорогу, и нажимает «вызов».

***

Они не видятся до самого конца дня и даже не созваниваются. Август понимает, что сейчас момент далеко не подходящий: он слышал, что начинается, и уже понимал объем работы, который Дубину предстоит. Более того, когда он уходил, то Дубин был так занят за своим столом, что ничего вокруг не замечал (а на краю стола стоял стаканчик чая — может быть, уже пустой). Хольт прекрасно знает, что такое запара, сроки и составление отчетов задним числом, хотя последним за него занимаются сейчас юристы. И все же! До чего уже странно ужинать одному и тренироваться. Тренер отлично справляется со своей работой — выбешивает наглухо, вроде бы помогая скинуть заряд, а сразу после, выйдя из душа, Август бьет током свой ноутбук. Техника у него, конечно, непростая, и электропроводность у нее соответствующая природе хозяина, но разряд такой силы, что от перегрузки ноутбук просто выключается, как всегда случается в аварийном случае. Так он понимает, что выбросы на базе ярости перестали ему помогать так же хорошо, как поцелуи. Мысль его тревожит, — это что теперь, невозможно обойтись без Дмитрия? Сразу представляется его здравая реакция — он бы смутился, снова стал бы бормотать про лесть и шутки, но не оставил бы его одного. Почему все происходит так быстро? Хольт, конечно, спешит пожить, но все равно удивляется такому… чувству. Вся эта нежность так скоро разворачивается даже у обычных людей? Дубин наверняка знает ответ и на этот вопрос. Звонок раздается, когда Август уже начинает одеваться ко сну — он даже не видит смысла в дальнейшем ужине, но аппетит сразу же просыпается, а ведь на экране такое волнующее знакомое имя. — Eh bien, Bonsoir, — отзывается он куда живее обычного. — Август, — голос его звучит устало и… спешно? — В «отряде мертвецов» оказалось кое-что, чему я не придал значения, понимаешь? — Так, погоди, — Хольт упирается рукой в бок. Плечи начинают гудеть — у него нехорошее предчувствие. — Дмитрий, что случилось? Ты вышел из участка? — Да, да, — Дубин как будто теряется, но потом снова вздыхает, словно вспомнив что-то важнее, чем сама жизнь. — Август, я узнал, где Игорь достал эту информацию и пошел туда сам. И там был один журналист, а у него есть сведения на всех, даже на тебя. — Что же ты там узнал? — хмурится Хольт, пытаясь улыбнуться, чтобы побороть тревогу. — Дело не в тебе, послушай, дело в Отто. Отто же рядом с тобой? — Я его сейчас позову… — Нет, просто скажи — он рядом или нет? — Сейчас нет, — отвечает Август. — Дмитрий, ты можешь объяснить спокойно? — Нет, — честно отвечает Дубин. И, судя по голосу, он перестал идти. Куда-то засел. — Я знал, что что-то не так. Игоря редко подводит чутье… Отто служил в Сирии до работы на тебя? — Да. Он закончил в две тысячи девятнадцатом году, по истечении своего контракта. — Олег Волков «погиб» примерно тогда же. И он тоже служил в Сирии. Отто был свидетелем его работы, понимаешь? Резко прервавшись, он замолкает, а Хольт обнаруживает, что замер и не дышит, потому что сам боится издать хоть звук. Вместе с тем осознание обволакивает его волной холодного тока, а за ушами начинает потрескивать. — Дим. Зов уходит в пустоту. Но звонок не сброшен. Слышится шорох, такой громкий, а следом еще, и еще. Он слышит дыхание Дубина — тяжелое, едва уловимое. — Особняк «Юность», водонапорная башня, — говорит он приглушенно. — Вызови подмогу. Я его вижу, я один не справлюсь. А потом звонок сбрасывается. — ОТТО! — зовет Хольт. Но никто не приходит. Он зовет с помощью часов — и тишина резонирует в нем до треска костей. В процессе поездки выясняется очень много деталей, и все они следуют друг за другом беспрерывно на протяжении двадцати минут. Август сам садится за руль, потому что от водителя ноль толку, а на связи с ним говорят несколько помощников — самые толковые, которые собрались быстрее всех. Для начала: Шрайбер получил звонок от кого-то, переговорил при секретарше, предупредил охрану, что отлучится на час, и выехал, зная, что Август никуда не собирается и после поздней тренировки часто отключается на полночи. Руки, сжимающие руль, немеют. Игорь Гром почувствовал, что его доверенный участвует во всей этой перипетии событий, но промахнулся с клеймом, а потому сдался. Хольт, разумеется, даже не думал над его словами, как и Дубин. Раз уж сам майор сдался, почему они должны над этим размышлять? Август вспоминает, как все было — он вышел на Отто через знакомого, слышащего про тех, кто видел «отряд мертвецов». Шрайбер был «молодым» ветераном боевых действий, готовым работать в любых условиях, и сам высоко оценивал «живых трупов», потому что когда-то имел с ними общие дела. Отто всегда говорил, что если бы не предложение Хольта, он бы вернулся на войну. Чертовы квадратные питерские улочки с крутыми поворотами, узкими и низкими мостами! Сигнал телефона Дубина замолк минут пятнадцать назад, едва Хольт успел запрыгнуть в машину. Дима, — стучит в голове набатом такое простое русское имя. Дима. Дима. Мотор ревет, но гарнитура уже дает помехи. Кроме того, сидение под ним вибрирует, но Август не может позволить себе невнимательность, не может пропустить поворот или врезаться в кого-нибудь из-за наплыва ужаса. — Мистер Хольт, — звонит помощник. — Произошло кое-что важное. — Говори уже! — хрипит он. — Пресса пишет, что полиция Италии потеряла месторасположение майора Игоря Грома. Гром, Гром, Гром… Дима был прав — его напарник и друг достаточно умен и справедлив, но разве это важно сейчас? Дубин просил вызвать подмогу.

***

Дима понимает, что загнал себя в ловушку. Через пять минут, догадавшись, что его отследили по мобильнику, он выключил сотовый и оставил у самой дороги, а потом, забежав за угол, залез через окно в закрытый на реставрацию особняк, перекупленный одним творческим объединением у спортивной школы. Здание тихое, здесь пустые коридоры, и совсем не начат демонтаж: Дубин обнаруживает себя в каком-то волейбольном зале, где под ногами даже валяются сетки. Широкая двусторонняя лестница винтом поднимается на второй этаж. Здесь незапертые классы без дверей, парты стоят у стен, окна загорожены шкафами. Дима ступает осторожно, по самой стеночке, но в итоге раздается треск, эхом отдающийся от гипсовых стен. Дубин смотрит себе под ногу — половинка от шахматной доски, высохшая настолько, что раскалывается хуже хвороста. А рядом с ней — голова от фигурки коня. Следом раздается шорох уже внизу. Дима ныряет в ближайший класс, и садится под парту у самой двери. Под тяжелыми шагами крошится бетон, скрипит снятый лишь наполовину паркет. Пыль хрустит, и воздух становится плотным-плотным, им невозможно дышать. Горло сжимается. Пахнет ржавчиной и отдушкой из отеля. — Дмитрий, — голос звенит снизу и отдается в каждом углу. — Я могу и по-хорошему. Дубин боится закрывать глаза, но так и тянет это сделать. Ему хочется сбить наваждение картинок. Внимательный цепкий взгляд, огромные плечи, не входящие ни в один проем, кроме двойного. — Кому мы звонили? — снова спрашивает голос. Точно. Август знает. Если он умный, а он никогда не давал повода считать себя глупым, он вызовет подмогу сразу же. Надо только продержаться. Сколько же прошло времени? Десять минут? Пятнадцать? Солнце за водонапорной башней окончательно село, и тусклые классы быстро погружаются в полный мрак. Дима, прижавшись виском к парте, слышит шаги с другой стороны коридора. Он решается выглянуть, совсем едва, и видит по ту сторону этажа широкий проход в зеркальный зал. Именно там и виднеется гигантский силуэт, едва различимый в ночном свете из незаколоченного окна. На нем не рубашка, но что-то темное, переливающееся, собирающееся в волнистые, а не ломаные складки. Как будто лыжный костюм, но… но с поясом, на котором висит кобура. А в кобуре, огромной и матовой, пусто. В руке сияет синим что-то большое. Не фонарик точно. Дима проверяет собственный карман — он с собой не взял даже табельное. Придется исхитряться. Либо сидеть здесь, пока не найдут, а Отто уже проверяет каждый метр, либо попытаться уйти вниз, пока он далеко. Здесь окна заколочены. Можно выскочить во вторую дверь в конце класса, а оттуда спрыгнуть с лестницы. Травмоопасно, но лучше, чем попасться и быть в лучшем случае похищенным без шансов обнаружиться. Дима стаскивает с себя плащ и делает ловушку — слегка высовывает полу за угол, чтобы ее было заметно, а сам потихоньку вылезает и почти на четвереньках крадется к другой двери. Шаги становятся легче. Пол скрипит протяжнее. А потом все замолкает. Дима поднимается на ноги, крадучись к дверному проему в самом темном углу. Где-то на улице свистят шины, скользя по асфальту, и в окнах полосами мелькает свет фар. Дубин отвлекается лишь на секунду. Когда он поворачивается обратно к двери, то от удара в грудь чем-то горячим и ослепительно-белым его поднимает в воздух, а следом идет парализующая боль в спине и оглушительный треск. В бока впиваются щепки — он сломал собой парту. Огонь заливает легкие и мешает вздохнуть. В глазах мутнеет, и дужка очков не ощущается на носу. «Надо дышать! Надо!» — вспоминаются слова учителя по единоборствам. Он захлебывается воздухом, свистит и больше кашляет, чем вдыхает. — Детский трюк, — слышится голос все ближе и ближе. Дима ощущает вкус ржавчины. На губах влажно, но не слишком густо. — Теперь будем по-хорошему? Нечто светящееся — это огромный рукав. Гудящий, пульсирующий синевой и еще потрескивающий серебряными всполохами разрядов от недавнего удара. Грудь все еще горит, будто бы натуральным огнем… Не рукав, нет, перчатка. И на костяшках сияют металлические пластины — большие и острые. Лицо Отто, подсвеченное снизу вверх холодным и мигающим тоном, выражает все то же забавляющееся радушие. Дима сипит уже тише и даже может сглотнуть соленую слюну. Щепки впиваются через рубашку, тело трясет. Он понимает, что прижимает руку к груди, ощущая рассыпающуюся под пальцами ткань, прогоревшую дырками. Без очков трудно сфокусировать взгляд сразу. — За что? — сипит он. — Не «за что», а «кто»? — Шрайбер наклоняется к нему и поднимает за предплечье, как куклу, вытаскивая из груды досок. Так, за руку, он тащит его в коридор по полу, не сопротивляющегося, а потом застывает, бросив его руку обратно на пол. — Отто! — эхо в его голове. Этот голос, пропитанный гневом, пропитанный страхом, пропитанный чем угодно, кроме фальшивой улыбки. Дима едва его узнает. — Мистер Хольт, — телохранитель снова тянется к нему и, дергая за шиворот, заставляет приподняться, опираясь на руки. Дубин морщится, но он уже чувствует твердость в руках, а пекущее ощущение из груди распространяется по всему телу, заставляя ощутить ноги и включить голову. Внизу под лестницей стоит Август, и всполохи вокруг его рук — настоящие, без всяких рукавиц.