договоры

Он не спит слишком долго и не ест уже достаточно. Совсем недавно он отказался и от света с человеческим окружением. О доме Дубин даже и не думал. Если он расслабится, то сойдет с ума. Свои же показания прикреплять к делу не так странно, как сухой отчет о происходящих событиях. Попытка похищения, нападение, острый конфликт, избиение с особой жестокостью, убийство подозреваемого в целях самообороны. Клиническая смерть. Дима думает, а станет ли Августу так же тяжело об этом вспоминать, когда его смогут нормально допросить? Даст ли он вообще устные показания? Пресса ищет, кого бы сожрать, и уже цепляет первых попавшихся полицейских, выходящих из участка, потому что МВД не дает комментариев, как и HOLT International. Последние и вовсе плюются отговорками и от лица временного главы компании говорят о возможном прекращении любых сотрудничеств. Августа заберут в Амстердам, как только он будет готов к безопасной транспортировке, и ни о каких допросах, комментариях, личных встречах речи не идет. Его личный номер молчит. Секретарша по номеру для посетителей устало и резко объясняет ему, что мистер Хольт не может разговаривать в своем состоянии. С того дня, как Дубин заново завел экзоскелет и сердце Хольта, минуло три дня. И столько же минуло с новости о том, что Игорь Гром, вероятно, погиб в Венеции при взрыве усадьбы, в которой скрывались Сергей Разумовский и Олег Волков. Нет тел, Интерпол нехотя передает сведения об обследовании места происшествия и поиске. Прокопенко против того, чтобы Дима занимался этим, но он занимается, огрызаясь на всех, даже на собственную сестру, которая пытается дозвониться и поговорить. Мама не знает, куда себя деть. Дубину противно. Дубину горько. Дубин такой же пустой и разорванный внутри, как сердце Отто Шрайбера, лопнувшее не хуже той бутылки вина. Из травматологии он убегает, как только выдается возможность, и оказывается сразу здесь, умоляя дать ему работать. Он же не будет делать резких движений, сотрясение у него не подтвердилось, а загипсована именно левая рука, так что помехой писанине и печатанию на компьютере это не будет. Архипова во всем идет навстречу — она доверяет ему дело Чумного Доктора обратно, хотя бы до выяснения нынешнего положения Игоря Грома. Первый день после больницы он работает за столом, а позади стоит, пылясь, стол Игоря. Люди смотрят на него, — или смотрят за ним, — а ему страшно хоть кому-то заглянуть в глаза. Прокопенко, который держится куда лучше, предлагает ему помощь, предлагает ему отдых, предлагает хотя бы просто поговорить, но Дима очень вежливо отказывается от всего — он не будет ни о чем разговаривать, пока не закроет дело. Тут не о чем говорить. Август ван дер Хольт его спас, а не пытался убить; Игорь обязательно жив; Дима не сходит с ума. Следом приходит Юля, которую передали из рук в руки — от итальянцев русским. Она тоже не хочет и не может сидеть дома. Взрыв особняка она видела своими глазами, и точно видела, что Игорь оставался там, рядом с Разумовским и Волковым, когда на них налетели взломанные кем-то итальянские дроны. Эти дроны, кстати, не так уж и давно Хольт продал половине Европы перед тем, как попытаться всунуть в России, так что его участие в деле Чумного Доктора уже становится слишком важным. Юля пытается сказать, что Август ван дер Хольт получил по заслугам, решив воспользоваться тяжелой ситуацией, и после этого Дима сбегает от людей совсем. Архипова находит его уже в архиве, куда Дубин пересел якобы ради удобства, и вообще — он тут не сидит, просто по долгу дела часто приходится тут бывать, он даже возвращается к компьютеру раза два за день, он присутствует на рабочем месте и все такое… Она не ругает. Не пытается утешить. Не пытается порассуждать о том, что будет дальше и кто что заслужил. Говорит с ним строго по делу, а еще ставит в курс событий, когда мелькает что-то важное. Например, она узнает, что Хольт пришел в себя только через сутки после клинической смерти; узнает, что он не снимает маску и потому практически ни с кем не говорит. Пока Дима летал по всему особняку, Август брал все шишки на себя, так что состояние у него и правда довольно сложное, но стабильное. Когда он не умирает ни через день, ни через два, у Димы появляется слабая надежда, что он и правда доживет до сорока. Пускай даже его заберут в Амстердам и они никогда больше не увидятся, но он выживет и будет ходить (Архипова сказала, что с ногами все в порядке). На третий день в участок приходит очередной гость. — Лейтенант, — говорит Прокопенко, открыв дверь. — К тебе на разговор пришли. — Я работаю, — отзывается Дима. — Что за разговор? — Ты только тут не разнеси ничего, ради бога… — сетует генерал кому-то. — Спасибо, дядь Федь, постараюсь, — торопливо бормочут ему в ответ. Дверь за гостьей закрывается. А потом сестра сходу бросает в него мячиком для собак. Дима только и успевает, что удивленно уставиться, а потом приходится прикрываться руками. Она достает из сумки на поясе чей-то поводок и начинает хлестать брата по плечам и по рукам. Спасибо, что есть гипс. — Ты сволочь! Ты последняя свинья! Да чтоб тебя уволили! — Вера совершенно ужасна в гневе. Она хватает с ближайшей полки папку. — Нет! Только не эту! — говорит Дима. Вера, кивнув, берет другую, соседнюю, и пытается отхлестать его по щекам. — Маме скорую вызываю каждый день! Ты, дерьмо ты собачье! Да ты хуже дерьма! Ненавижу! Чего прячешься? Чего ты прячешься? — вопрошает она, почти шипя, а потом кидает папку ему на стол. — Что, если друг пропал, так теперь давайте уйдем в запой? Бэтмен ты сраный! Что с тобой случилось? Дима, морщась от боли, понимает, что она права. — Я знаю… Вера, прости. Я знаю. Я не мог… Я не могу никому объяснить, — говорит он тихо, почти задавленно. — Что объяснить? — почти вопит сестра. — Ты весь перекошенный, переломанный, даже не сказал, что выписался, и на телефон не отвечаешь! Я думала, тебе плохо, ты где-то лежишь или с кем-то сидишь, а ты!... Чтоб перед мамой завтра на коленях ползал, когда приедешь. Это не обсуждается, приедешь! Я взяла за тебя выходной! — Что? — Дима поднимается со стула, задыхаясь, а потом получает, все-таки, поводком по лицу. — Ай! Глубокие ссадины на лбу, кажется, раскрываются снова. Плюсом попадает по носу, а нос у него под пластырем, еле зафиксирован. — Ничего, — говорит Вера. А потом хватает за плечо и не слушает болезненные вопли от того, что держится за синяки — у него все тело сплошной синяк. — Объясняй. Вот прямо сейчас объясняй. Попытайся. Ты никогда так еще не делал, я не понимаю, со своим ли я братом разговариваю! Дубин, прижатый к столу, смотрит исподлобья, пытаясь собраться с мыслями. Пытается начать рассказ сначала, пытается понять, как подступиться и как спрятать ту толику правды, которую не знает никто, кроме Архиповой, наверное. — Ты же знаешь, что случилось? — спрашивает он. — Да, и не от своего брата, чтоб тебя ежи драли, — ворчит она. — Ты опять ведешь дело Чумного Доктора, тебя пытался похитить подручный Хольта, твой друг пропал, а Хольт пытается отмазаться. Ни за что не поверю, что ты поверил в смерть Грома. — Все не так. То есть, почти так, — Дима смотрит долго, перекатывая в пересохшем рту язык. У сестры очень злой, но внимательный взгляд — они были бы похожи, как близнецы, если Вера не умела вот так смотреть. — Хольт ни причём. Он не знал, а когда узнал, то вытащил меня и убил того, кто пытался меня украсть. А сам… он чуть не умер у меня на руках. Мы еле ушли живыми, и ему еще грозит смерть, потому что он очень серьезно болен всю свою жизнь. Я даже не знаю, смогу ли еще его увидеть после этого всего. Не хочу думать. — Переживаешь за торговца оружием? — сестра щурится. — Ты мне можешь прямо сказать, в чем дело, Дима? — Тот мой друг — это он. Вера быстро моргает, будто не расслышала его бормотания. Поводок, еще сжатый в ее руке, опускается. — Ты… подружился с Августом ван дер Хольтом, — недоверчиво говорит она. — С миллиардером, зарабатывающим на спонсировании войн. Ты, Дима Дубин, мой брат, который муху прихлопнуть боится. — Да, я! — Дима снова втягивает голову в плечи, хмурясь и супясь, сжимаясь всем телом. Шипит, потому что голос дрожит, потому что он не может говорить ровным тоном. — Да! Да, он… мне стал близок. Я с ним дрался бок о бок, я его лично откачал, а теперь не могу его даже увидеть, а теперь Игорь, возможно, мертв, и каждый встречный смотрит на меня, как на психа - один друг погиб, другой заслуженно при смерти! Ты думаешь, мне хочется с этим жить? Мне охота волновать маму тем, что я не сплю который день? Я не могу и не хочу об этом говорить, Вера! Если я сорвусь, я не знаю, что со мной будет! Он прикрывает лицо обеими руками и мычит, почти воет сквозь зубы. — Почему ты молчал? — требует Вера, еще не отойдя от удивления. — О чем? Что я сошелся… характером с миллиардером, торговцем оружием, который ради того, чтобы сделать мне приятно, отправил твоим собакам миллион рублей? Что я с ним дружу и мы одновременно дело ведем? — Ну да! — хмурится сестра. — Что в этом такого? Я уже привыкла, что ты вечно во что-то вляпываешься, просто не так… эксцентрично. Лучше, думаешь, видеть, как мой брат молчит, словно партизан, а потом попадает в больницу? — Я знаю, что не лучше, — отвечает Дима. — Пожалуйста, хватит. Это не шутки, хватит… — Ты и правда псих, Дима... У вас с ним не было ничего большего? — последнее она изрекает неожиданно, совсем тихо, с волнением и долей заботы, от которой ему становится только хуже. — Было, — сдавленно отвечает Дима, все еще пряча лицо в руках. — Я все потерял. Все. Вера молчит несколько секунд, растерянно топчась на месте, а потом обнимает его очень осторожно, как обычно обнимает, когда хочет напомнить, что все будет в порядке. Но сейчас она вздыхает с грустью и гладит по затылку, осторожно прижимаясь щекой к больному плечу. — Когда твой миллиардер встанет на ноги, я хочу с ним поговорить. Просто так, — говорит она тихо. — Просто ни о чем. Просто о чем-то. А когда Игорь вернется, я его убью. Дима вздыхает не полной грудью, но втягивает немного воздуха, чувствуя толику облегчения. Слезы его душат. Вера жмется лицом к его лицу, целует в лоб и гладит по рукам, даже по гипсу. — Дим, ты никогда не сдавался, — говорит она. — Ты единственный всегда знал, что делать, но такое бывает — когда ломаешься, когда не выходит просто сделать по-своему. Надо просто это пережить. Ты потом поймешь, что ничего не потеряно. Возвращайся к нам домой, как только поймешь, что можешь. Мама тебя очень ждет и не станет мучить, клянусь. Ты нас тянул с тех пор, как отец ушел, а теперь и мы тебя хотим поддержать, в этом нет ничего стыдного. Соберись, Шарик. Вспомнив детскую кличку, она улыбается теплее и смотрит так нежно, с теми же слезами на глазах, что и он на нее. — Я постараюсь, — шепотом обещает Дима. — Как только приду в себя. — Я убралась у тебя дома, кстати. Мы можем приехать к тебе сами. Или я одна, — говорит Вера, приглаживая его волосы, кое-где едва подпаленные на концах, и любопытно на них смотрит, прежде чем отпустить. — Тебя ни один миллиардер не будет достоин. Я буду это говорить даже если ты останешься с этим Хольтом. Дима нервно усмехается, но это тоже хороший знак. Вера гладит его по плечу, пока не убеждается, что он в порядке, и только потом уходит. Через полчаса ему звонит Герман и говорит, что Август желает его видеть.

______

Из участка служащие Хольта его забирают сами, с одним-единственным молчаливым водителем, с черного выхода. Прокопенко только рад отпустить его пораньше — устал держать под боком бомбу замедленного действия. И теперь, в пути куда-то за черту города, Дима целый час молчит, боясь, как бы ему не стало хуже после поездки. Тело и правда ноет. Теперь, когда его не отвлекает работа, становится заметно и это, и собственные накрутки. Зудят режущие раны на руках и ногах, распекается ушиб на груди, а ближе к затылку от швов исходит пульсирующая боль. Лицо горит от нервов и опухших синяков. Привозят его в очередной особняк — какая ирония. Но расположен он более-менее в пригороде, неподалеку от самой современной больницы, и выбор места понятен. Из отеля Хольта, наверное, просто-напросто выписали, угрожая судами, после всего того, что он творил там и вне отеля - скандал на скандале. За порогом со сгорбленным Германом вместе стоит переводчица на английский, она передает ему нидерландскую речь. Пускают под ответственность, там пишут камеры со звуком, любое резкое движение — и Дубина затаскают по судам. Нельзя долго разговаривать, нужно не вызывать стресс, важно следить за состоянием во время разговора и нажать на кнопку у кровати, как только хоть что-то нехорошее станет заметно. Дима не уверен, все ли он вообще услышал. Все, что его волнует — в этих тесных стенах с низкими потолками где-то там, дальше по коридору, лежит Август. И появляется даже страшное глупое ощущение, что из-за двери вот-вот появится Отто Шрайбер, чтобы с деловой улыбкой проводить его в палату. Палата — просто жилая комната, переделанная под таковую. Уставленная экранами, самыми технологичными, с беспроводными и проводными датчиками, с очень удобной, невысокой и достаточно просторной кроватью. Трубки и провода по кровати ползают, как паутины. Дима видит издалека что-то вроде шлема на голове Хольта — из-под него неаккуратно выбиваются волосы, снова падая ему на лоб слипшимися прядями. Нижнюю половину лица почти полностью закрывает дыхательная маска — почти как та, через которую он дышал раньше, но эта зафиксирована у его головы плотно, на завязках, и у нее есть трубка, беспрерывно поставляющая кислород с лекарствами. Туловище в целом закрывает больничный халат — обычная белая роба, как у больных, без рукавов. Дима не видит, что там снизу, под простыней, но сверху Август не прикрыт, и руки его испещрены кровоподтеками, синяками и темными линиями, похожими на длинные ожоги. С груди на шею выглядывает черное пятно гематомы. Он подходит медленно, но близко, боясь даже что-то сказать. Хольт будто бы спит, снова не открывая глаз. Горло сжимается опять, сердце колотится, во рту сухо. Медсестра, сопровождающая его, ничуть не боится заговорить, пусть и делает это шепотом. — Можете сесть на край кровати, чтобы лучше слышать, — говорит она. Август немедленно открывает глаза, а потом взгляд его падает мимо медсестры, прямо на лицо Димы. — Мистер Дубин приехал, как вы и просили. Хольт кивает, а потом, когда медсестра отходит от них, рукой едва манит к себе. Дима и правда опускается совсем-совсем рядом, касаясь его бедром через простынь, прижимаясь к боку едва-едва. И чувствует прикосновение к запястью. Август робко касается синими пальцами. Дубин осторожно берет его за руку и снова поднимает глаза на чужое лицо, где незнакомым кажется все, кроме скул и взгляда. При всей своей изнеможденности Август, как всегда, смотрит любопытно и едва склоняет голову, как делает, когда наблюдает нечто увлекательное. — Я тоже так плохо выгляжу? — еле различает Дима его реплику, приглушенную маской. Дубин прикрывает глаза, еле сдерживаясь. Он думал, что не сможет больше с ним поговорить. Планировал, о чем мог бы, если бы это случилось, и ни один из его вариантов не начинался с ворчания Хольта. — Лейтенант… — тянет Август, заставляя открыть глаза. — Я все знаю… про… Грома. Дима кивает, плотно стиснув челюсти, и гладит Августа по руке. Откуда только он узнал? Герман, кажется, готов сожрать любого, кто спровоцирует Хольта на любое возбуждение. — Он жив, — говорит Дубин тихо. — Я уверен, что жив. Все, на самом деле, в порядке. — Да, — соглашается Хольт, тоже прикрыв глаза. — У вас, русских, своя норма, я понял. Хочется говорить о важном. О том, что случилось. О том, как они себя чувствуют. О том, о чем они говорили за ужином тогда, и о том, что будет дальше. О Чумном Докторе. Об Амстердаме — самом страшном слове, которое сейчас существует для Димы. Он понимал, что не сможет начать с этого, когда Хольта вряд ли можно волновать, и сейчас очень не хочет тревожить его. Вынужденное молчание заставляет негодовать и почти рыдать, но Дубин этого не делает. Живи сегодняшним днем, лейтенант. Дима держит его за прохладную руку и одно это уже ценит — то, что может его видеть и касаться. Мягкие длинные пальцы медленно, но крепко сжимают его руку в ответ — совсем не так слабо, как могло ожидаться, судя по голосу и количеству датчиков на теле. Дима поднимает глаза — Хольт смотрит на него внимательно, снова говорит глазами, и в этот раз будто бы поддерживает, будто бы что-то обещает. Вообще-то, Дубин пришел его поддерживать! Август вечно все с ног на голову переворачивает. Он что-то спрашивает, но Дима щурится, теперь не расслышав, поэтому приближается и просит повторить. — Ебаная маска, — бормочет Август. — Останешься… на ужин? — Если Герман не выселит на коврик, — шепчет Дима. Август заметно улыбается — снова видны морщинки в уголках глаз. — Когда меня не накачивают лекарствами… я даже могу сидеть сам, — говорит он. — Позвоночник уже стабилен. Так что… посидим ближе к ночи. Дима, на самом деле, рад этой штуке в его скелете. Она отравляет Хольту жизнь своими разрядами, но еще и сумела спасти ее. И жизнь Дубина тоже. — Мико… сказала, что я козел, — делится Август, чтобы снова подбодрить. Невозможно сдержать усмешку. Дима едва прячет ее, опустив голову на грудь, а потом поднимает на Хольта уже менее осторожный взгляд. — Вера сказала, что я свинья. И избила меня, — жалуется он. — Хорошо, что моя не здесь, — Хольт снова вскидывает брови. Одна половина лица у него все еще заплывшая, синяя. Он как инь-ян — черно-белый. И одна бровь с трудом вскидывается — она набухла от ушиба. Август, замечая Димино облегчение, начинает смелеть. Поднимая руку, он пытается опустить маску. — Прекрати, — говорит Дубин, хватая его за ладонь и останавливая. — Не смей. — Забыл… что Герман тебе платит, — он снова смеется одним лицом. Грудь его, встряхнувшись пару раз, опускается. — А как… Отто умер? Дима поджимает губы, отпуская его руку, и чувствует, как по спине бегут мурашки. Именно из-за этого он не мог спать — из-за двух смертей, случившихся на его глазах, даже если смерть Шрайбера не была такой лично важной. — Тебе нужно думать о лечении и покое, — говорит он тихо и спокойно, чем заслуживает закатывание глаз. — Дубин, я… настолько спокоен, что… поругался с Германом, а у меня даже… давление не поднялось, — на выдохах говорит Август. — Если мы будем играть в молчанку… будет хуже. Дима качает головой против своей воли, а потом снова опускает подбородок и сам пытается успокоиться. Он обдумывал этот разговор. Честно, обдумывал. А теперь все вылетело из головы, и все совсем по-другому — из-за ауры Хольта, из-за его влияния. Дубин трепещет, найдя его живым и саркастичным, и боится испортить даже мельчайшую деталь. «Тебе не следовало туда лезть», — хочет сказать он. Но Август наверняка уже этого наслушался за всю жизнь и относится к этому максимум с раздражением, но всерьез не воспринимает. Как сказать кошке не скидывать вещи со стола. — Дим, — зовет он. Парень поднимает взгляд. Август смотрит менее спокойно. В своем этом белом странном шлеме, похожем на какой-то из шлемов для борьбы, в маске на лице, лохматым и избитым хуже говяжьей отбивной, Хольт выглядит самым разумным, самым живым и адекватным среди них. И, конечно, даже сейчас он очень красивый. «Это надо просто пережить», — говорит голос Веры. — Я за тебя… я без тебя… — пробует он. Август что-то шепчет в ответ, а потом, снова жмурясь в приступе ругани на маску, тянет за руку, прося приблизиться. — Знаю, — говорит он. — Я тоже. Дима силится не заплакать, честно. Собственная плаксивость раздражает, злит, логически он понимает, откуда это все — он не пошел к штатному психологу, он никому не выговорился, кроме сестры, да и то едва ли, он все копил в себе и добивал свою нервную систему бессонницей и отсутствием еды. Наверное, любому человеку на его месте захотелось бы расплакаться на ровном месте. Мигающий и гудящий импульсами аппарат у кровати начинает издавать звук чуть чаще. — Хватит волноваться, — говорит Дубин ворчливо. — А то я Германа вызову. — Не уезжай домой, — предлагает Август. Домой он бы и так не поехал. Может быть. Может быть, съездил бы к маме и Вере. — Если не выгонят, — отвечает он. Август, он уверен, найдет способ переиграть Германа даже с больничной койки. Пойдет на какой-нибудь очередной компромисс, придумает выгодные условия — торгаш, что с него взять? Если ему уже настолько легче, Герман пойдет на уступки. А потом станет еще лучше. Завтра, когда снимут маску. И они его повезут в Амстердам. — О чем думаешь? — спрашивает Хольт, уставший гадать. — Только честно. Я просто… хочу тебя слышать. — Об Амстердаме, — признается Дубин. И смотрит в ответ. Август, судя по его виду, тоже об этом думал. Оба они сидят, мгновенно обреченные, и Хольту, наконец, нечего сказать. Нечего даже пошутить — а это уже серьезно. — Послезавтра, — говорит он. — Скорее всего… Так что… Останься. Как мало нужно сказать, чтобы признаться в своей слабости. Теперь другой аппарат начинает попискивать, а Август с раздражением жмурится. Дима немедленно гладит его по руке и, подняв вторую ладонь, убирает волосы со лба, как может. Осторожно. Подальше в стороны, чтоб не лезли в брови, чтобы не торчали вот так неаккуратно. Дубин уверен, что Хольта бесит его нынешний внешний вид. — Останусь, — обещает он. Август смотрит на него, пока Дима хлопочет с челкой, а потом благодарно кивает. Аппараты постепенно замолкают к этому моменту. Хольт хлопает рукой по месту рядом с собой на кровати. — Я не буду трогать твои трубки, — говорит Дубин. — Герман меня и так убьет за то, что я тебя тревожу. — У меня с такими подчиненными разговор… короткий, — выдыхает Август, а потом снова едва усмехается. Дима понимает, что он совсем нечасто задумывался о том, каково Хольту потерять Отто. Они были вместе года два? Немного, но Август быстро привязывается к людям, насколько Дубин может судить по себе. Шрайбер выглядел, как его любимчик. Конечно, в той ситуации Август не стал думать даже единожды, прежде чем вступить с ним в бой, но сейчас, лежа тут наедине с собой, его точно мучали многие вопросы. Дима-то мог спрятаться на работе, а Хольт — нет. И никому он теперь не мог довериться, и оттого то, что он так держит его за руку и просит остаться, выглядит еще грустнее. — Что говорят врачи? — спрашивает Дима. — М… — Август приподнимает брови, вспоминая. — Позвоночник мог перегореть из-за удара в спину… Чтоб мне проснуться с утра… нужно, чтобы он дал ток, иначе я не смогу двигаться. Мышцы не оживут… А я тогда высадил в Отто все до капли… Как ты догадался до дефибрилляции рукавом? — Увидел, что позвоночник не светится, — сказал Дима. — Сыщик, — со слабой гордостью говорит Хольт. — Рука сломана? — Трещина, — говорит Дима. — И в ребре тоже. А плечо вставили на место. — У меня два ребра сломаны, — Хольт едва хмурится. — И с головой беда. — Я заметил, — выпаливает Дубин раньше, чем может себя остановить. Август, распахнув глаза, насколько может, пялится на него изумленно, а потом снова пытается смеяться. — Тише, тише, — Дима уже не в силах скрывать улыбку. — Потом. — Дубин, — выдыхает Август, уже почти сонно моргая. — Bless you. Через пару минут медсестра заходит, чтобы напомнить, что Хольту нельзя долго разговаривать, но они и так молчат. Дубина не выгоняют, спасибо Герману, и он сидит в кресле рядом с изголовьем, глядя еще минут пятнадцать на быстро уснувшего Августа. А потом от облегчения и тишины, среди гудящего тока, дремлет сам, впервые за три дня успокаиваясь настолько, чтоб заснуть.