договоры

Где-то через час Дима быстро выныривает из чуткого сна, когда палату наполняют медсестры. Он думает встать и уйти, либо затаиться, ощущая себя лишним, а потом приходит Герман, и Август хватает Дубина за руку, лишая шанса даже отодвинуться. Герман бойко говорит на нидерландском, и в этот раз переводчицы при нем нет. Хольт отвечает довольно громко, но из-за хриплого голоса и маски вся его речь превращается просто в неразборчивый баритон. Красивый баритон, чего уж там. Дима сжимает руку Хольта, глядя внимательно на происходящий диалог. Что бы там Август ни наговорил, Герман пожимает плечами, сначала изучает экраны и планшет у себя в руках. Потом помощник что-то ему добавляет уже на немецком. — Наш друг, — говорит Август на русском, — думает, что долгий гость может меня утомить. Может быть, он прав. Дубин не хочет говорить это вслух. Ему в равной степени хочется остаться и хочется оставить Хольта, чтобы он спокойно отдыхал. Все зависит от слов лечащего врача. Потом Хольт добавляет что-то еще на своем родном. Герман поначалу качает головой, но потом Август указывает рукой в сторону, на один из экранов, и резко ругается. Потому врач сдается. И обращается уже к Диме. — Герман настаивает, чтобы ты себя пристойно вел, — переводит сам Хольт. — И держал в руках эту чертову… кнопку. — Да, конечно, — с самым серьезным видом кивает парень. Герман, глядя на него, кивает в ответ с едва ли удовлетворенным видом. Медсестры подходят к Августу, а потом одна из них трогает за плечо и самого Диму. — Могу я вас осмотреть? — спрашивает она. — Со мной все в порядке, — говорит он смущенно. — Дубин, — напоминает о себе Август, с которого стаскивают шлем с маской. — Позволь им. Характера не хватает ослушаться лежачего Хольта. Приходится даться их рукам и даже позволить намазать лицо какой-то быстро впитывающейся мазью с резким запахом. Должно быть, от ушибов. Мазь приятно холодит, сразу переставая напоминать о боли. А еще ему меняют фиксатор на носу. Дубину даже дышать становится чуть легче. Шов из-за уха снимают прямо здесь, пока он сидит, хмурясь, но молча. Сбоку от него Августу обрабатывают синяки и одновременно меняют датчики. Проводов становится поменьше, несколько главных, прикрепленных к спине, перевешивают с другой стороны кровати. Датчики, в основном, теперь только беспроводные. Маску не убирают, как и некий генератор, который питает позвоночник. Все это просто стоит рядом. В целом, Хольта прекращают мучить даже быстрее, и все это время он что-то бормочет на нескольких языках. Дубин различает испанский и французский, как минимум. — Терпеть не могу каши, — говорит Август на русском. — Да ладно тебе, — Дима щурится, когда его затянувшийся шов на руке обрабатывают уже другой мазью. — Я перловку люблю. — Перлав? — Пер-лов-ка. Перловая каша, — объясняет он при медсестрах. — Расскажу потом. Она крупная такая. — У вас и гречневую кашу едят, — замечает Август, снова в шлеме, но без маски. — На Западе ею птиц кормят. — Ну и дураки, — раздражается Дима. Август глухо усмехается за спиной, будто кашляет. Дима смотрит на него с опаской — всегда ждет ухудшений. А Хольт сменяет раздражение флегматичной задумчивостью. — Ты что, не снял швы? — спрашивает он, видя, что ему только закончили обрабатывать руки. Дубин краснеет и хмурится — он очень серьёзно на себя злится за это, за безответственность, которую он допустил по отношению к своему телу. — Я дал только гипс наложить и повязку, — говорит он. Повязка на груди плотная, и он к ней привык за пару дней. — И ты… Не снимал швы и не менял повязку уже… Дня два? Два с половиной? — Хольт смотрит на него с поразительным терпением, на которое не способна даже Вера. Но Веру понять можно, она старшая сестра, все ее терпение истекло еще до того, как Дима пошёл в школу. Один из экранов показывает, как подскочил какой-то из показателей. Может быть, нервная сила. — Я не специально, — только и может сказать Дубин. Август прикрывает глаза и вздыхает. — Дим, — тянет он невероятно спокойно, — сходи с señoras на перевязку, por favor. — Но… — Por favor, — тон уже не спокойный, непререкаемый. — Иначе они позовут Германа. Как бы Герман следующим «боссом» не стал, но шутка тут же, уже на этапе идеи, кажется несмешной. Дима подходит к Августу в спешке, чтобы успокоить его до своего ухода, а то Хольт рассердится, а потом долго будет ждать, пока экран пищать перестанет - и это его взбесит только хуже. Без маски видно, что у него лицо снизу опухшее, да и, к тому же, на нем пробивается намек на щетину. Видимо, пока отеки не спадут, бриться не рекомендуется. Губы еще пухлее стали, а на скуле еще свежий, но филигранно сделанный шов. Заживёт наверняка без следа. Нос тоже цел, но вокруг него лицо даже пожелтело. — Спасибо, — шепчет Дима, наклоняясь и осторожно целуя в лоб, прямо через волосы, едва касаясь губами, потому что боится навредить. От Августа уже не пахнет одеколоном, свежим воздухом или дорогим виски. Одна заживляющая мазь, какая-то лекарственная химоза… И его собственный запах. Экран опасно громко пищит… И замолкает, как было прежде. Хольт сверлит его потеплевшим взглядом исподлобья и краснеет там, где у него нет синяков и фингалов. — Gek, — брякает он. Дима краснеет, уверенный, что Хольт его как-то обозвал, но робко улыбается. И благодарит он его вовсе не за бинты или медсестер. В другой комнате, где, похоже, запасаются лекарствами, среди шкафов, его обтирают салфетками и заново затягивают в бинты. Дима мычит слегка, но терпит. Его перевязки тоже вносят в электронные записи, даже делают фото, и он видит себя в них совершенно побитым. Весь в пятнах, как корова или кошка. Вернувшись, Дубин обнаруживает на кровати столик, как для ноутбука, но у Августа на нем две тарелки супа, две кружки с чем-то полупрозрачным, и две небольшие плитки шоколада без фольги. Хольт ворчит, сидя в телефоне, но при виде Димы у него, уже как обычно, разглаживается лицо и совершенно меняется тон. — Твой ужин? — спрашивает Дубин, присаживаясь рядом. Приходится садиться медленно, так как новая повязка сделана на славу. — Ours, — отзывается Август, а потом встречает его растерянный взгляд. — Не пробуй меня убедить, будто ты ел. Это всего лишь soup, даже мне уже могли бы дать something thicker. Дима каким-то чудом улавливает мысль на обоих языках сразу. — С кем ругался? — спрашивает он. — С советом директоров в лице одного урода, — Август кидает телефон подальше от кровати, все равно ковер мягкий, а чехол противоударный. Конечно, размахнуться сильно не может, запускает как камешек в воду. Значит, он уже не только с врачами может ругаться. Казалось бы, хороший знак.

Амстердам.

Это висит над Димой, как дамоклов меч. И он не хочет об этом говорить, потому что видеть Хольта, который уже достаточно пришел в себя, чтобы ворчать, — радостное зрелище. Едят молча, Дима держит тарелку у себя в руках. Суп вкусный, но не сытный. Скорее всего, это потому, что Дубин плохо ел, а теперь с радостью бы проглотил большую шаву… Шава напоминает об Игоре. Над животом словно узел скручивается. Дима пытается спастись от этой мысли и хватается за стакан. По вкусу — вода, а по запаху — как будто затхлое что-то. — Что у вас за лекарства такие? — удивляется Дубин. — Иновационные, Japan, — отвечает Хольт. — Это для костей. — И что, срастутся за три дня? — Ага, и хвост вырастет, — Август залпом выпивает свой стакан. У него лучше получается не морщиться, а еще он догадывается закусить шоколадкой. У Димы на слово «хвост» есть отдельный триггер с некоторых пор. Он проглатывает смешок и со сладкой плиткой меж пальцев садится на кровать в изножье — у длиннющих ног, закинутых друг на друга. Даже в больничной робе до колена Август выглядит изысканно. Он нажимает на кнопку у кровати, и приходят медсестры — забрать тарелки, стаканы и столик. А потом Хольт откидывается на подушку, держась за живот. Лицо у него сосредоточенное, и что-то его точно мысленно держит вдали от этой комнаты. — О чем думаешь? — теперь очередь Дубина задавать такие вопросы, лениво откусывая по кусочку от шоколада. — О рукаве, — говорит Хольт. — О том, что Отто не предусмотрел, когда надевал его… Честно говоря, даже я не предусмотрел потенциал его функций. — Ты про то, как он высосал из тебя заряд? — спрашивает Дима. — Да, и про то, сколько он смог в себе накопить и как смог выдержать такую нагрузку, — Август обращает на Дубина взгляд и слегка задевает ногой. Парень чуть морщится, вздрагивая. — Ауч, извини… Расскажи мне об Отто. — Думал, ты все и так знаешь, раз про Игоря узнал, — Дубин еще намерен соскочить с этой темы. — С Игорем случайно вышло — схватил свой телефон, пока никто не заметил, и у меня высветились новости. Еще видел много пропущенных. Мне разрешили говорить только с Мико, — снова этот мягкий, пусть и на мгновение, тон. — Все нормально. Главное, что ты идешь на поправку, — Дубин упирается рукой в край кровати, улыбаясь искренне. — А где очки? — спрашивает Август. Дима разводит руками — очевидно, их ему не видать, как и дальних объектов. Потерял в заварушке. Может быть, они ещё лежат в огороженном особняке, раз уж никто не принес их в качестве вещдока. Вряд ли они целы. Ничего, с зарплаты купит новые. — Я тебе должен очки, — говорит Хольт уверенно. — Нет, — не менее уверенно сразу же отвечает Дубин. — Ты мне ничего не должен. — Ты меня с того света вытащил, — фыркает Август. — Начнем хотя бы с очков. — Нет! — он непреклонен. — Никаких очков и подарков. Даже не думай. — Что, вернешь мне? — усмехается Хольт. — Если не верну, то пожертвую в какой-нибудь приют, — заверяет он. — И обижусь. — На очки? — с улыбкой тянет Хольт. — На твое неуважение. Дима заползает на кровать с ногами, еле шевеля телом, и ложится, опираясь на локти, поперек постели. Ноги висят, но так даже лучше. — Где я буду спать? — спрашивает он, видя, что лампа над ними тускло горит, подстраиваясь под закат на улице. — Здесь. Если захочешь, — говорит Хольт. — Герман сказал вести себя благопристойно, — напоминает Дима. — А ты меня целовать или растлевать собрался? — Август снова слегка задевает его ногой и сдавленно с кашлем хохочет над смущенным румянцем.

***

На планшетах он не рисует. Не то ощущение, хотя Дубин уважает диджитал за все его достоинства, о чем и сообщает в своей мини-лекции, пока ему находят пару листов чистой бумаги. Дима сидит на кровати рядом, слегка поджав ноги, и рисует, разминая кисть. Сначала он рисует собак, как всегда. Ради смеха рисует собачье протеже Германа, рисует медсестричек, а уже в углу бумаги свою сестру Веру. Вера — кудрявый спаниэль, хотя волосы у нее прямые, насколько Хольт знает. Потом Дима отодвигается на край, чтобы не было видно, что он хочет изобразить на втором листе, но все слишком очевидно, так что Хольт старается сесть так, будто он еще может показаться моделью. — Не играй, — замечает Дима. — Ты же в комфортной обстановке. — Я не играю, это моя натура, — отзывается мужчина. — Неправда, — очень спокойно, не отвлекаясь от листа, замечает Дубин. Август краснеет — сыщик его раздражает своими бескомпромиссными выводами, но ему и сказать нечего. Портрет готов минут через шесть. Снова набросок, который Дима скромно представляет на суд. Хольт видел себя в зеркале, включал фронталку, чтобы оценить ущерб, и знает, что у него ужасный вид, но портрет представляет его так, будто бы он… Обыкновенный уставший, совершенно домашний и бодрый душой человек, с очень темными, привлекающими все внимание глазами. Волосы все еще торчат из-под шлема, и правда заметны волоски над губой. Хольт понимает, что не может оторвать от себя глаз — и не из-за самолюбования. Дубин говорил, что рисунки, как и подарки, — это личное, это исключительное. Теперь можно понять, о чем речь. Тут есть кое-что такое, чего нет даже на прошлом портрете. — Это тоже можно оставить себе? — спрашивает Хольт тихо, а потом прочищает горло. — Конечно, — говорит Дима. Вот и вся его натура — смотрящий исподлобья, улыбающийся и чарующий, весь в шишках и датчиках. В груди не больно, в груди тепло и… И спокойно. Хотя бы на время.

____

На ночь ему надо снова надеть маску, таков уговор с Германом. Хольт ожидает второго раунда переговоров с собственным врачом, но тот приходит на удивление спокойный, и совершенно равнодушный к тому, что Дубин останется в кровати. — Показатели в норме. Скелет без изменений, — говорит он. — Концентрация лекарства падает, но это не успеет отразиться на состоянии. Будем экспериментировать, понижать дозу скачками — это пригодится для полета. Полет. Август поджимает губы и хмурится, но он ничего не может изменить. Ему нужно быть в Амстердаме в ближайшее время — совет директоров имеет к нему много претензий, а у покровителей накопились вопросы. Из России его гонит пресса, вменяя ему безответственность и плохо затянувшееся молчание по поводу ситуации. Каждый считает своим долгом сказать ему, что пора сваливать. А сваливать и правда пора, пока МВД не выписало ему запрет на выезд. Не то чтобы это серьёзная штука, но она его затормозит и помешает корпорации вести здесь дела. Деньгами он бы преодолел все… Кроме суровой реальности. В России все оказалось ну слишком сурово. Этот план лучше припасти на потом — далеко на горизонте проглядывалась Сибирь. Далекая от центра и глухая — идеальный полигон. Готовясь ко сну, Август думает про то, что Диму он бы забрал с собой, но Дубин не сможет. Дубин не такой, он не потащится за ним навсегда вон из собственной страны, где у него хорошая семья, интересные друзья и непаханое поле для сыска. Дубин такой, какой он есть. Он принципиальный, он альтруист, он верит в хорошее и не боится быть честным, а еще любит свою работу и в ней он как рыба в воде. Ему не место в мире Хольта. Там же даже гречку и пер-лов-ку не едят. Дима, который ложится на спину и старательно восстанавливает дыхание из-за фиксирующей повязки, не может уснуть. И Август не может. Он лежит в маске и тоже дышит, глядя в потолок. И оба минут десять пытаются себя убедить, что они могут вот так просто уснуть. — Не спишь? — первым спрашивает Дима. Август поворачивает лицо к нему и находит на кровати руку в гипсе; чувствует, как меж их рук снова мерцает искра, стоит коснуться пальцев. Дима не смотрит туда, он смотрит снова на его глаза, на волосы. В комнате темно, но взгляд у него почти светится. Волосы Дубина тоже падают на лоб, торчат во все стороны, но хотя бы прикрывают шишку на лице. И выглядит он почти прежним. — Наверное, я должен сказать спасибо, — говорит Август через маску. — За свою жизнь. — Ну, тогда уже не только мне, — Дима прикрывает глаза. — Тебя и Архипова спасти пыталась. А твоя команда врачей? А японцы, которые тебе делают лекарство? — Архипова пыталась? — Хольт удивляется. — Она делала массаж сердца, а я дыхание рот в рот, пока не понял, что не поможет. По правде говоря, я бы не собрался толком без нее. По его лицу и дрожи голоса заметно, что думать об этом он не хочет. Август чуть проще относится к своей смерти, раз уж с детства ее ждет… хоть в последнее время и хочется на самом деле пожить. Хольт улыбается и прочищает горло. — И что, вся бригада видела, как ты делал мне искусственное дыхание? — спрашивает он. — А что, любишь, когда наблюдают? — не остается Дима в долгу, а потом смущенно хмурится и отворачивается. Ну и выдал! Узнается стиль шуток Грома! Август хохочет в потолок, как может, пока от соседа буквально пахнет стыдом, а потом крепче сжимает чужие пальцы. — Нет, — отвечает он, когда душит в себе смех. — Люблю интим. — Я позову Германа, — грозится Дубин. — Хотел бы, чтоб меня приковали к кровати? — урчит Хольт. — Хотел бы, чтобы он тебе дозу поднял, — Дима запрокидывает голову, открывая шею. Август замолкает на мгновение, разглядывая его. И потом, когда уже приходит в себя, хочет что-то сказать. Признаться в том, что он выжил, по сути, потому что хотел выжить вместе с ним и никак иначе. Что он буквально убил Отто силой любви или как это стоит назвать? Любит ли?

Амстердам.

Нет. Не надо мучить его этим.

***

Сон его чуткий, как и повелось, но ночь тиха, аппараты шумят мерно, а пальцы, сплетенные с его собственными, перестают быть такими холодными. Кровать им обоим как раз, они почти соприкасаются плечами, но уже достаточно ощущать себя настолько близко, чтобы чувствовать покой и безопасность. Дубин просыпается лишь тогда, когда его будит Август. Приподнявшись, он берет Диму за здоровую руку, лежащую на животе, и тот быстро встает. — Что? — сразу спрашивает он. — Плохо? — Нет, I'm alright, — говорит Хольт, спустив с лица маску. — Тебе надо идти. Я написал Герману. — Почему? — Дима, неловко сев, чувствует, как каменеет. Они улетают? Уже? — Гром нашелся, — говорит Август. Дубин разевает рот. А потом оглядывается в поисках телефона. Тот лежит в кармане, поставленный на ночь на беззвучный — все равно Прокопенко знает, куда он поехал, как и Вера, которой он сподобился из соображений совести написать, наконец-то, о своих передвижениях. Есть уведомление от Юли. «Игорь вышел на связь, его привезут домой. Позвони мне». — Откуда ты узнал? — говорит Дима, сжав руку Августа. — Попросил секретаршу сказать сразу, как что-то выяснится. Она была здесь три минуты назад, — отвечает Хольт. Даже нет времени думать о том, как много подчиненных Августа видели их, спящих в одной кровати. Дубин немедленно поднимается, но замирает на полпути. — А… — Водитель тебя ждет. Повезет туда, куда скажешь, — Август выглядит сонным, но собранным. Уйти вот так просто? Уйти, не сказав спасибо? Уйти, а потом узнать, что это могла быть последняя встреча, случись что? Дима быстро подходит к нему, касаясь лица едва-едва, и целует в опухшие и влажные от ингаляций губы. Целует раз, целует два, а потом и три по хорошему случаю. И отрывается спешно. — Не смей улетать без моего ведома, — строго предупреждает он. — А то под следствие привлеку! Хольт улыбается, глядя ему вслед, и молчит. Дима в темноте не может различить его взгляд, но чувствует его дрожь, потому что сам дрожит. Они рассоединились и теперь трепещут в воздухе бесцельно, а соединиться снова теперь будет сложно. Промежуток, заполняющий пустоту, закончился.