договоры

Это первый теплый рассвет над Питером, от которого по коже идут мурашки. Еда даже не лезет в горло. Юля молчит, глядя на Игоря, и почти плачет. — Ты же не уходишь навсегда? — спрашивает Дима, желая прояснить, что Игорь не увольняется. — Нет. Я слишком сросся с Питером, чтоб уволиться и свалить навеки, — говорит Гром, стоя у края крыши с руками в карманах. Он пытается взглядом охватить все, что может, но вряд ли кто-то, хоть раз видевший Петербург, может насытиться им надолго. У Игоря больше нет значка, нет формы. Нет его привычной кожанки, и нет кепки. Вместо нее — капюшон. Вместо футболки под кофтой — водолазка; скрывает такие же побои, как и у Дубина. Подпаленные брови больше не хмурятся. — А бросить нас всех — лучше? — спрашивает Пчелкина. — Город тебя любит. Город в тебя верит. И мы в тебя верили. Зачем это все? — Потому что Разумовский прав, — Игорь оборачивается на нее, смотрит прямо и уверенно. — Я не герой. Я думал, что неважно, каким способом я добиваюсь результатов. Грань между мной и преступным миром стирается, да, Дим? Дубин кусает губы, кутаясь в куртку. — Мне нужно найти иной способ. Нужно разобраться с самим собой, а потом только вернуться к делам. Иначе сколько таких Питеров и Италий случится по моей вине… — А если ты не разберешься? — спрашивает Пчелкина. — Тогда уйду навсегда, — говорит он. Юля поднимается во весь рост, но не делает ни шага в его сторону. Дима опускает голову. Услышанное ужасает, но это только от того, что мир переворачивается с ног на голову — их личный мир, их семья, их дом. Это не страшно, наверное. Игорь говорит правильные, взрослые вещи — ему нужен этот долгий отпуск, это лечение. Ему нужно собраться с мыслями, да и не только ему. Им всем нужно. «Это нужно просто пережить». Они поймут, что ничего не потеряли, но потом. Юля уходит. Дима даже не бежит за ней, не зовет, потому что знает, что она придет снова. Она напишет ему, Игорю. Они еще обязательно будут вместе. Куда он денется без ее новостей, погонь от обезумевших жертв расследований и их решал? Куда он денется без ее подарков на праздники? И куда денется Юля без праздников в кругу семьи Дубиных или Прокопенко? Точно туда же, куда и сам Дима, куда и Игорь — никуда. Злость пройдет, Дубин уверен. Можно ударить, выпустив наружу, как делал Август, а можно просто смело шагнуть навстречу и прожить, как это делал Дима. Юля еще не понимает, наверное, но поймет позже. Игорь, глядя на него, едва улыбается. — Останешься вместо меня? — спрашивает он. — Уйду в отпуск, — говорит Дима. — На месяц, без курса лечения. — Точно? — Гром подходит ближе. — Ты только скажи, я ж приеду сразу. Или ты к нам… Где там Разумовский с Волковым собираются переждать бурю? Мексика, точно. — Не. Слишком жарко, я сгорю, — говорит Дима. Игорь смеется — наконец-то какое-то светлое пятно. Дубин ни секунды не верил, что умер Гром, и, разумеется, не поверил, что погибли Сергей и Олег — раз они стояли рядом все вместе, когда убегала от дронов Юля. Дима так и спросил при встрече: они живы? Игорь не хотел говорить, но потом, когда услышал про Хольта и Шрайбера, уступил. Подробностей они друг у друга не выясняли — пока что было не за чем. Чумной Доктор и его Призрак мертвы в глазах мировой общественности, их убило взрывом от оставшихся зарядов для огнемета. Страны отделались снесенными особняками в Венеции и Петербурге. Закрытие дела в связи со смертью обвиняемого. Может быть, лет через десять, когда они уже будут жить в более спокойном мире, который научится быть в гармонии сам с собой, производство можно будет открыть заново, чтобы реабилитировать кого-нибудь — утопия, которая будет сниться в добрых снах. Дальнейшие полгода Игорь проведет не здесь, и даже не в России. Поедет к заграничным психологам, потому что Рубинштейну он больше не верит. Поедет куда-нибудь, где его ждут спасенные им террористы и убийцы. Два с половиной человека. — А что будет со второй личностью Сергея? — спрашивает Дима. Насколько он понял, Игорь с Олегом против своей воли объединились, чтобы остановить «злого близнеца», и сейчас у них были далеко не теплые отношения, но единая цель — увезти Разумовского подальше от людей и помочь ему, а заодно и друг другу, а заодно и самим себе. — Она под контролем, — с уверенной улыбкой говорит Игорь. — Волков не мог с ней справиться сам, а ты опять оставил Чумного Доктора на него, — справедливо замечает Дубин. — Нет-нет, — друг взмахивает рукой. — Я теперь с ним в тесном контакте. Никуда не денется. На какую-то секунду рассвет поселяется в его глазах, заливая горячим золотом радужку, а потом отблеск пропадает — солнце занимает собой все небо. От Игоря прет странным ощущением, но Дима убеждает себя, что все они теперь странные. Каждый из них изменился. Гром влюбился в обе личности психа, и одновременно в наемника, который его чуть не убил — кто б мог такое сказать хоть год назад? — А что с вашим контактом? — спрашивает Гром. Дима обнимает себя и смотрит в крышу. — Он завтра улетает в Амстердам. Похоже, что навсегда. — Это я знаю. А ты что, не хлопнешь его по голове? Не полетишь с ним? Ты же отпуск хочешь взять, — Игорь, пусть и говорит вот так просто, все равно же заботится. Даже понимая это, выдержать тяжело. — Он меня не звал, — пожимает плечами Дима. — Ему уже невозможно в России быть. Если уж я не стою того, чтобы остаться, то… не надо. — Вы как дети, — повторяет Гром, фыркая. — Ну, раз вы так просто разбежаться можете, значит, ничего серьезного и не должно было случиться. Скорее всего, Игорь прав. Кровь стынет в жилах, но мысль уже крепко засела и не отпускает. Всю суть выворачивает наизнанку, разум пытается противиться, но… но это надо просто пережить. Он ничего не потеряет, потому что ничего не успел приобрести. После беседы на крыше, пожав другу руку и обняв его, Дима едет на поклон к маме и сестре. Там он храбрится, пряча под свитером все свои шрамы и синяки, но про дело говорить не хочет ничего, кроме того, что оно, наконец, закрыто. — И что дальше? — спрашивает мама, ставя перед ним тарелку супа. Просто куриный суп. Горло сводит, хотя это совсем не тот же самый рецепт, даже вид и запах другой. — Не знаю, — говорит Дубин. Игоря не будет полгода, а может и всю жизнь. Юля не скоро отойдет. На столе будет гора папок, улицы, как всегда, будут полны людей и преступников, но не будет среди них тех людей и тех преступников, о которых он думает. Дома не будет стоять даже бумажного стаканчика с номером. Его шрамы затянутся и синяки исчезнут, кости окрепнут, а губы высохнут. Он будет работать сам, а не на подхвате. Он не будет нуждаться в одобрении друзей. Он не станет нуждаться в поцелуях и уважении одного-единственного человека. Кем будет тот Дима Дубин? Кем-то, наверное, кто сможет все прожить. Но кем-то, кого нынешний Дима боится и не хочет видеть. Мама щебечет о своих подругах, Вера рассказывает, что вчера вечером на стройке они выловили из мазута сову и отмывали ее полночи. Потом Диме приходит сообщение от Августа: «Завтра рано утром улетаю. Сейчас пришлю адрес и время». Он говорит, что это от Игоря и ему пора идти. Город — сплошное мыльное пятно перед глазами. Питер по-настоящему сер, громоздок и пуст. Он порочен, он бесконечен, и он продолжает трясти за плечи, как будто Дубин — кто-то чужой, кто проник без пропуска.

***

Собственное отражение все еще не похоже на прежнее, но и от портрета Димы в нем остается совсем немного. Прическу подравняли, уложили в привычном стиле. Его сумели аккуратно побрить. Первые попытки встать увенчались провалом — он от усталости провалился в сон на полчаса. Медсестры мешаются под ногами. Герман снова рычит на него, чтоб Хольт надел маску, потому что показатели скачут. Уколы делают прямо в синяки. Временный глава компании говорит, что они организовали самый быстрый вылет из России. Буквально завтра у них не останется проблем. Август готовится к возвращению к родным пенатам. Выбирает костюм — тот же, в котором в Россию приехал. Решает по телефону проблемы с договором в Париже, а еще экстренно ищет себе новую «правую руку». Мико подала отличную идею — нанять женщину. Хольт отчасти сексист, так что к женщине-помощнику он точно не привяжется, как то было со Шрайбером. Техотдел не может забрать перчатку Отто, но может исследовать вторую такую же, которая осталась на прототипе костюма. Решено дождаться приезда Августа. Герман против всяческих испытаний. Все вокруг против. Все вокруг за лишь в том случае, когда он не поднимает шума. Августу казалось, что он искоренил это все после смерти отца, когда начал вести дела по-своему, но нет. Деловой партнер говорит, что это, может быть, и неплохо — после того, что натворил Хольт-младший надо бы вернуться к старым проверенным методам Хольта-старшего. Они все в чем-то правы. Август здесь едва не погиб и заслужил такую славу, что Игорю Грому не снилась. Тот тоже пока еще не высовывается из дома, не дает комментариев. Вот уж по-настоящему обидно быть похожим на варвара-Грома. Поэтому Хольт сделает то, чего бы Игорь никогда не сделал — он отойдет назад и уступит, как умный и осторожный человек. Дела ждут его в Амстердаме, а особняк стремительно пустеет. Трость давит на ладонь. Все возвращается на круги своя, одно дело упустил, так возьмется за другое, поедет в новую страну. Он же будет Дубину звонить и писать. Они же не останутся больше одиноки? Расстояние — не помеха… Все же хорошо. Завтра он будет дома, в живописном Амстердаме с цивильным окружением, со знакомыми блюдами, без разношерстных личностей на каждом углу, без точек кишечной палочки, где можно купить шаверму, без изысканных зданий, без бросающихся в глаза пафосных архитектурных решений, и без наглых людей, которые не умеют уважать статус. Почему же ему эта идея кажется чуждой? Он не может спать. И еда не идет, сразу начинает тошнить. Видимо, эксперименты Германа проваливаются. Хольт ходит с тростью, меряя шагами арендованный особняк, но больше сидит, потому что у него болит живот, грудь и спина снизу. У него все ноет, ему хочется спать, а уснуть он никак не может. Никакие лекарства не помогают. Он увольняет медсестер одну за другой, а потом и Германа увольняет. Но Германа, конечно, уволить невозможно, у них контракт такой. — Последний раз показатели были нормальные тогда, когда решили давать маску с перебоем, — предполагает вслух старик. — Что же случилось? Мы и сейчас даем с перебоем. Сейчас рядом с ним нет Дубина. Заряд то копится, то теряется. То он выходит через руки, а то стреляет под грудь, заставляя согнуться от боли. Все придет в норму. Это просто еще один день. Ему нужно научиться быть без Димы, если он хочет жить по-прежнему и быть старым добрым Августом ван дер Хольтом.

***

В четыре утра Питер еще (или уже) тих, но он никогда не спит, лишь дремлет и стучит, как мощное сердце. В аэропорту есть много людей, но в коридоре, где ждут заправки частного самолета, только люди Хольта, генерал Архипова и Дима. Архипова с Хольтом общаются меж собой если не дружелюбно, то участливо, и даже пожимают друг другу руки, Август накрывает их сцепленные ладони второй рукой. Сотрудничество со следствием пока никуда не делось. Они уже дистанционно опросят его, внесут показания, а подпись он им пришлет — или один из его пятнадцати адвокатов. Потом Дубин подходит, когда наступает его очередь. Август протягивает руку и ему, и Дима пожимает ее, снова ощущая искру, которая их сковывает, не давая разомкнуться. Но что такое искра без желания? Замазанный в грим Хольт смотрится почти прежним, и его маска надменности снова на месте, но улыбается знакомо — тепло. Он сжимает Димино плечо — осторожно, чтоб не сделать больно, но ощутимо. — Лейтенант, — пытается приободрить он. — Ты же не будешь без меня тосковать? У тебя теперь столько дел, повышение грядет. Дубин не может найти в себе силы, чтобы широко улыбнуться. — А ты? — спрашивает он. — У тебя тоже столько дел. Заново компанию будешь поднимать… Скучать не будешь? — Буду, конечно, — отзывается Август. — Телефон держи при себе и не лезь больше ко всяким громилам. Узнаю — пришлю тебе деньги на лекарства для головы. — Оставь себе, — парирует Дубин, будто бы шутит заботливо, а на деле — ему паршиво. Ему практически больно, это правда. Август ни секунды не думает сказать что-нибудь, хоть слово, чтоб можно было попросить его остаться. Он не упоминает ничего, что между ними произошло, а Дима все ищет намек. — Прилетай когда-нибудь, — говорит он, глядя Августу в глаза. У Хольта в них попытка удержаться. В них твердая намеренность все это перенести достойно. Дубин даже не старается, как и всегда, — он был настоящим и останется настоящим. А Август, приходит ему понимание, был «натурой», «натурой» и останется. — Когда-нибудь, — обещает Хольт ровным тоном. Вряд ли это когда-нибудь сбудется, они же оба реалисты. — Нам пора, мистер Хольт, — сообщает его секретарь. — Тогда не будем задерживаться, — отвечает Август. Он его задерживает. Наверное, реши Хольт остаться с ним, он бы всю жизнь его задерживал. Руки размыкаются, его плечо пустеет и холодеет. — Мне тоже пора спешить, — говорит Архипова. — Завтра общение с прессой, помните? Дубин кивает — у него сжимается горло, почти душа изнутри. Он пиала с мороженым — сейчас останется одна ножка. Делая шаг назад, к двери, Дима еще ощущает в теле напряжение — не свое, но Августа. Тот проник так глубоко, что теперь не отпускает даже на расстоянии. Нет. Дубин не доставит ему такой радости.

___

Звонок в дверь трезвонит, не прекращаясь, все то время, что Дима собирается в суете, чтобы открыть. Одежду не может найти, кинул куда-то не глядя, и приходится заворачиваться в плед со звездочками, который лежал у кровати — Дубин даже в собственном доме никогда и никому не откроет дверь голым. За наполовину приоткрытой дверью обнаруживается Игорь. Конечно, кто бы еще звонил без остановки. Он оглядывает Диму, — вернее, его лицо, торчащее из-под пледа, и босые ноги, стоящие на полу. — Ты спал? — спрашивает он. — Угу, — Дубин, шмыгнув, утирает нос. Наверное, мешки под глазами будут. Он весь красный, он весь потный, как мышь. Обычно в полвосьмого он всегда на ногах, но теперь уже ничего обычного ждать не придется. — Решил тебя застать, пока ты не уехал на работу, — говорит друг. — А я и не поеду, — тихим и полухриплым голосом добивает Дубин. — Отгул еще один взял у Архиповой. — Прям у заместителя министра? Мощно… — Гром чешет затылок, а потом вздыхает. — Я уже видел, что Хольт улетел. Лицо хмурится и тут же болит. Дима мычит, прикрывая глаза ладонью. — Игорь, — пытается начать он, — давай об этом потом. — А ты с ним говорил? Ну, ты там был? — спрашивает друг. — Был, говорил, — он пытается подобрать подходящий тон, чтоб не сорваться. — Игорь, пожалуйста, попозже, ладно? Я сам напишу. — Думаешь, я тебя оставлю, если тебе плохо? Лучше сам на работу опоздаю. Без нас не начнут, — уверяет друг, а потом кладет руку на дверь. — Димон, давай… И тут дверь распахивается до конца, заставляя Грома дернуться, чуть не выпав в прихожую к ногам Дубина. Игорь пялится на стоящего напротив Августа Хольта, в одних только трусах, всего сине-желтого от синяков, без грима на лице, встрепанного и склонившего голову с насмешливым выражением «украшенного» ушибами лица. — Товарищ Хольт, — еще слегка растерянно говорит Игорь. А потом он делает величайшее усилие и, переглянувшись со смущенным и сонным Димой, не начинает угарать над ними прямо тут, на пороге. — Товарищ Гром, — говорит Август. — Слышал, улетаете из Питера. — Слышал, вы тоже собирались, — говорит Игорь. — Передумал, — Хольт скрещивает ноги, стоя как у себя дома. — А вы? — А я нет. Дело закрываем просто, — Гром очень быстро находится в такой ситуации. — Вот, пришел уточнить детали. — У лейтенанта Дубина отгул, — говорит Хольт. — Август, — шипит Дима, снова показываясь из-под пледа, — не вредничай. Хольт смотрит на него, казалось бы, обиженный, но слушается тут же, только ухмыляться не прекращает. Игорь все-таки усмехается и делает шаг назад, глядя на друга. — Позвони мне, — напоминает он. — Третьим будете? — вскинув брови, почти невинным тоном уточняет Хольт, получая тычок локтем прямо под ребра и полусогнувшись. — Четвертым, — фыркает Гром. — Димон, не смею мешать. — Господи… Дубин прячется под пледом с головой, ощущая, как все тело горит от стыда, а Хольт сам закрывает дверь и обнимает сбоку, пусть и получил только что. — Твоего майора хоть чем-то смутить можно? — спрашивает Август. — Он не мой майор, — Дима ощущает, как Хольт тянет вниз плед, заставляя снова открыть лицо, а потом и плечи с руками. Глядя вверх, он видит, как у мужчины сияют весельем глаза. Они не прекращали сиять с того момента, как они вместе уехали из аэропорта без всяких помощников и врачей. — Отрадно слышать. Он наклоняется, чтобы поцеловать его, а Дубин отпускает робость и сонную лень, осторожно придерживая за шею и касаясь пальцами позвоночника. Теплые губы не собираются его отпускать, а твердые руки, дорвавшись, гладят снова и по лицу, и по боку. Углубив поцелуй, Дима не боится, что его ударит током — они теперь делят заряды меж собой.