договоры

Нет. Он не доставит ему такой радости. — Я не лечу, — говорит Август вслух. Потом повторяет громче. — Я не лечу! Можете отменять или летите сами, без меня. — Мистер Хольт… — пытается воспротивиться секретарша. Он уже развернулся назад, обратно к проходному пункту, и сдергивает с себя галстук, бросая ей в руки. Украшение жутко его душило все это время — хуже саднящего горла. Трость быстро и неровно стучит по асфальту. Ток бегает по спине и ищет его, ищет. Он близко. Он не ушел далеко. — Напиши Ярвику, что я прилечу через несколько дней. Я урегулирую здесь проблемы сам, активными действиями, — на автомате диктует он. — Снимите какой-нибудь другой отель, ненадолго, не на всю команду, временно… А за дверью видит его. Дубин выскочил ему навстречу и стоит в нескольких шагах, дыша так шумно, будто вот-вот снова начнет с кем-то драку. И у него в глазах нет той смиренной обиды — одна страсть и преданность. — Август, — говорит он первым. — Не… — Я остаюсь, — перебивает он, а потом ломает свою маску виноватой, но счастливой улыбкой. А затем бросается вперед, чтобы обнять — осторожно, но крепко, ныряя руками под чужие руки, прижимаясь подбородком к чужому виску. Цепь снова замыкается — и все, наконец, так правильно, что перестает шуметь в голове, перестает тошнить, и даже ноги не болят настолько сильно. Секретарша сзади подбирает брошенную трость. — Мистер Хольт… Ярвик хочет с вами поговорить, — сообщает она. — Я позвоню сам, когда посчитаю нужным. Скажи ему, что я, как глава компании, имею на это полное право. Если совет решит его сместить и посадить вместо него юную и «кроткую» Мико, их ожидает очень большой сюрприз. Сестра, если и согласится, то из чувства вредности разорит их до последней копейки. А по контракту компанией обязан управлять хоть один Хольт. Они не выгонят его, даже если очень захотят. А они захотят, что еще лучше — Август упивается чужой злостью на себя. Он не испугался этого год назад, не испугается и сейчас. Нет уж. — Я еще не знаю, куда поехать, — говорит Хольт, глядя Диме в лицо. — Поехали ко мне, — очень просто предлагает тот, держа его под спину, без опаски касаясь через слои ткани нестабильного позвоночника. — Даже Германа с собой возьмем. — Герман мне сейчас не нужен, — Август ухмыляется еще шире, а потом поворачивается к секретарше. — Пускай водитель возьмет с собой маску и чемодан. Скажите Герману, что со мной мистер Дубин. Если Герман не дурак, то он уже понял, что дело не в дозировках, дело не в тренировках, дело не в питании — все дело в Дубине. Единственный, кто умеет снимать стресс — это он. Единственный, с кем можно поделить разряд, это он. Август касается лбом его лба на секунду, а потом отрывается от Димы — совсем ненадолго. — Водитель спрашивает, кто едет, — спрашивает секретарь, которая быстро схватывает на лету. — Ответить, что только вы с мистером Дубиным? — Natuurlijk, — отвечает он. И больше не хочет терять ни секунды в этом месте.

___

Квартира Дубина меньше, чем его гардеробная. Видно, вон та дальняя каморка — кухня, судя по плите, а вот за этой дверью — кладовка для унитаза, иначе это нельзя назвать. За третьей дверью — сама комната, в которой столько всего, что разбегаются глаза. Диван под окном, такой старый, что на нем, возможно, спали еще первые советские революционеры. Обои поновее, но их закрывают шкафы на смешных толстых ножках и развешанные над диваном награды. Вымпелы, очерки, фото с учебы, фото какого-то здания. Огромный шарф с надписью «ПОЛИЦИЯ» подбешивает, но это же не Хольта дом, так что потерпит. Вот даже медаль — золотая. Грамота, сертификат — столько всего. Август вчитывается в одну из карточек — отличное прохождение специальных курсов. Сплошь первые места. И тут же фотографии — вот Гром с Пчелкиной и генералом-бочонком, вот сестра в красивом платье и с лентой через плечо — написано «Выпускница», — вот их мать за рабочим столом, тоже очень нарядная, даже с красной помадой. Мадам Дубина подарила детям свой добрый взгляд и светлые волосы. — Это так — приятные мелочи, — скромно говорит Дима. — Ты еще не был у меня дома, — говорит Август. На работе у него вывешены все дипломы, патенты, сертификаты и фотографии с лучшими умами человечества, но в личной спальне висят награды за конференции, тоже медали, стоят модели его первых изобретений, и фотографии там другие — иногда копии тех, что в кабинете офиса, но по большей части со всякими деятелями искусства, и пара семейных фото. Фоток с Александром Деспла у Августа четыре — на две больше, чем с родным отцом. — Раздевайся, — говорит Дубин за спиной. Август оборачивается, вскинув бровь, и Дима закатывает глаза. — Нет, я не об этом. Тебе будет жарко. Умоемся на кухне. Ты не прочь вздремнуть? — Я только за, — Хольт вешает на стул за письменным столом свое пальто и пиджак. А потом поворачивается к Диме, ощущая себя странно неловко. С подручными такого никогда не случается. — Помоги мне остальное снять. Самому обычно долго и неудобно. Позвоночник всегда мешает, а тут еще и тяжелые ушибы — больно не то что руки за спину заводить, а даже плечи поднимать. Дубин без вопросов, даже не глядя, подходит и расстегивает жилет и рубашку, а потом стягивает их и вешает прямо поверх верхних вещей — верх варварства! Но Хольту только смеяться хочется от того, в насколько провинциальный кокон он попал, и как самому интересно стать его частью. — Раз нет пижамы, сплю голым, — сообщает он. — В трусах, пожалуйста, — только и просит Дима, а потом улыбается, расстегивая ему ремень и брюки, а потом уходит на кухню, оставляя одного с диким напряжением, рвущимся из груди. С ухмылкой вздыхая, Хольт спускает с себя штаны и гольфы, опираясь на стол бедрами. Надо же — его вещи лежат на стульчике аккуратной стопкой, а свои Дубин побросал на старое низенькое кресло, абы как, оставшись в белой майке с брюками. — А ты будешь в трусах? — спрашивает Август погромче, хотя стены тут и так тонкие, любой шепот слышно. — Не хочу, чтобы Герман сюда нагрянул! — отвечает Дима, а потом выглядывает из-за угла. — В шортах. Иди сюда, умывать тебя будем. Косметика, конечно, водонепроницаемая, но резко пахнущее жидкое мыло отмывает, наверное, даже синяки с кожи. Хольт щурится, постоянно слушая ворчания, что ему нужно расслабить лицо, терпит стоически и впервые ощущает себя большим ребенком, которого и раздевают, и умывают, и только в туалет за собой не водят. Хорошо, что тут унитаз, а не то, что он видел на картинках — у русских в загородных домах во дворах стоят деревянные кабинки с дырками. Что там делается, ему страшно представить. — Значит, на работу сегодня идет один Игорь? — резко вспоминает Август. Дима отпросился с работы у Архиповой прямо пока они ехали домой, по телефону, и Хольт тогда не задумался поинтересоваться, потому что переписывался с Ярвиком и Мико. — Наверное, — говорит Дубин. — Он скоро улетает. Завтра объявит, что временно складывает полномочия. Ему нужно… уехать на несколько месяцев. Разобраться в себе. Он сам захотел. Удовлетворившись работой, Дима награждает его мягким поцелуем под шрамом на скуле и ведет обратно. — Значит, я с ним не пересекусь в Петербурге? Wonderful, — замечает Хольт. Старый диван с грохотом раздвигается в кровать-полуторку, и Дубин, стаскивая брюки, показывает себя во всей красе — необходимость в тугой повязке после первых дней пропала, и теперь видно его красивую спину и плечи, не прикрытые бинтами, а потом видно и грудь с оранжевыми пятнами ожогов от электрического рукава. А потом, чувствуя спиной взгляд, он замирает — видно, что у него снова алеют кончики ушей. — Тебе нельзя волноваться, — напоминает парень. — А кто сказал, что это я волнуюсь? — смеется Август. Шорты Дима так и не надевает, в трусах забираясь сразу под простыню, которая служит ему тонким покрывалом, а Августу дает плед не теплее простыни. Хольт в России слегка мерзнет, но, впрочем, перестает ворчать, когда оказывается на полужестком диване рядом с Дубиным — без одежды даже через покрывала спать рядом куда теплее. Ему еще ни разу за всю поездку и суетливую беготню по этой каморке не пригодилась маска. Ток бежит по запястью, когда Август касается Диминой руки. А Дубин, засопев, двигается поближе, головой ему под бок, касается тела макушкой, а руку в гипсе перебрасывает через чужой живот. Наконец, запитавшись плотным контактом, они чувствуют, что гул, который гулял по комнате, сужается до границ их тел. И сон приходит так быстро, что даже и мысль не успевает возникнуть.

___

Звон и долбежка в дверь мгновенно поднимают с постели. Август рычит, шипит и не может понять, откуда такой шум, а потом вспоминает, что он не в отеле, и пытается пошевелить рукой, но ту придавил Дима, уже прижавшись к половине его тела. — Что-о-о… — тянет он. — Che bastardo… — ругается Хольт, а потом ворочается, когда прервавшийся звон в дверь начинается опять. — Дима… Дубин, вскинув голову, еще даже не открывает глаз, но елозит руками по сторонам, а потом фыркает, щурясь злобно, и почти падает с края дивана, успев подставить гипс. Август вскидывает руку и прячет лицо в сгибе локтя — теперь и свет ему мешает задремать обратно. Стоит Диме уйти, он нащупывает рядом с подушкой телефон. Они всего два с половиной часа поспали. Какая неотесанная тварь посмеет без предупреждения колотиться в дверь в полвосьмого утра? Ответ не заставляет себя ждать. Хольт медленно встает с кровати, потому что позвоночник давно уже дал разряд по мышцам, приводя их в движение раньше мозга. Давно никто не начинал утро с того, что буквально выбешивал его до пробуждения. Поднявшись, Август хромает мерно, даже не спотыкается и не собирает углы в малознакомой комнате — их тут не особо много. Гром такая настойчивая скотина. А его Дима хочет спать. А Хольт хочет своего Диму назад. Поэтому он подходит и открывает дверь пошире — а чего прятаться? От кого? У такой беспардонной псины и так нет стыда.

___

Дима, видимо, совсем уже не сонный. Отвечает на поцелуи охотно, тянется вверх. Стоит представить, что он на носочки встает, так улыбка расплывается до ушей. И тут руки Дубина оказываются в волосах, путают их только сильнее, а ноги их друг друга бесстыже касаются, и мелькнувший между ними сильный заряд без молнии почти отпихивает Диму в сторону. — Нет, — строго говорит он, пытаясь поймать запястья, которые снова нагло лезут к его бокам. — У тебя… Ты… — Дубин! Please! — лыбится разнеженный Хольт. — Я же цел, видишь? Парень, спотыкаясь о его трость у входа, поднимает плед и тащит несчастное одеялко за собой в комнату, пытаясь в него закутаться, а Август, слегка прихрамывая, следует по пятам, прикрывая за ними дверь в спальню. И тут нагоняет его у дивана. — Если будешь приставать, я расскажу Герману, — говорит он. — А в полицию на меня заявишь? — игриво тянет Хольт, садясь на диване на колени. Ноги от этого ноют, он не морщится, но дергаются мускулы лица, и Дима это замечает сходу. — Сядь хорошо! Нельзя же так! — просит он, положив ладони ему на суставы. И Август ахает — его прошибает током, но так… резво. Так приятно. Так бывало, когда ему было слишком хорошо — когда распирало, а от разрядов становилось лишь лучше. Что-то вроде эйфории. Видимо, Дубина тоже задевает, он отдергивает руки, а потом встревоженно смотрит. — Что? — ловит каждый вздох. Хольт, удивленный, снова улыбается, а потом тянется к его рукам, берет за ладони и кладет себе на бедра. Ток снова бегает по телу, по мышцам, быстро, отрывисто, щекотно, и веселит, как ребенка. Подергиваясь, он еле сдерживает смех с придыханием, прикрыв глаза. — Просто… очень хорошо, — признается он. — Потрогай еще. — Ты меня разводишь! — хмурясь, заявляет Дима. — В каком смысле? — спрашивает Август, стараясь дышать ровно. — Ну… обманываешь, — уточняет Дубин. — А… Нет. Нет, пожалуйста, — говорит Хольт и садится, вытянув ноги, показывая, что будет слушаться. Теперь Дима меж его ног, стоит на коленях и держит за руки, почти ничего не понимая, и оттого растерянно супится. — Чувствуешь? Потрогай, ты поймешь. Ладони Дубина он двигает себе на грудь. По гематомам прыгают мурашки, приятные искры сверкают под затылком. Хольт думает, как это показать, и ведет ладонями от его запястий до локтей, медленно, по самой коже — и за его пальцами следуют искры. Дима вздрагивает, глядя на это, и сам покрывается мурашками. — Ну? — Да. Чувствую, — отвечает он и снова переводит взгляд на его лицо. А потом смотрит на свои ладони на чужой горячей груди и краснеет. — Не стыдись, — говорит Август, дыша тихо и в подходящем темпе, — пропусти через себя и все. У Дубина слегка приподнимаются волосы, и подергиваются уже его мышцы. Он прикрывает глаза, повинуясь, а потом лицо его расслабляется. Август поправляет его ладонь на своей груди, давая прощупать биение сердца, а потом кивает, видя в приоткрытых глазах осторожную мысль. — Мой motor чувствует себя отлично, — подтверждает он. — И голова не шумит. — Может, это после сна, — говорит Дима спокойно. — Может быть. Давно так хорошо не было, — Хольт и сам смотрит на его руки, а потом тянет за локти к себе, заставляя накрениться, но не упасть, и целует в щеку — крепко так. — Хочу тебя. Дубин сразу же отстраняется, но руки не может высвободить — держат крепко, а драться он не станет. — Ты говорил, что сексом можешь только в маске заниматься, — напоминает он, с большим усилием держа лицо под контролем. — Это если страстно или с проникновением, — говорит мужчина, только сильнее погружая собеседника в багряный стыд. — Умоляю. Я все сделаю сам. Только не отпускай меня, хорошо? — Это как? — интересуется Дима. — Разреши, — настаивает Хольт. — Я буду слушаться. Он в жизни, никогда, никому не обещал такого. Может быть, когда-то в детстве родителям, но это другое. — Август, — в последний раз умоляет Дима, и лицо у него — чистый фарфор. Такое хрупкое. Он берет мужчину за лицо, гладит пальцами, и от горячих нежных пальцев остается только жмуриться в наслаждении. Такое интимное тепло — это круче всяких жесткостей. — Я умру, если тебе станет плохо. Я не выдержу, я клянусь. — Мне так хорошо, — шепчет он, одной рукой гладя Дубина по щеке в ответ. У него такие черты твердые, но нежные. — Поверь мне, Дим. Sono molto felice con te, — рвется из груди. Дубин не знает итальянский, он проверял его личное дело, но, видимо, дело в тоне, или в чем-то еще — он ему верит. Медленно тянется навстречу и осторожно целует, снова сминая губы. Август вздыхает с облегчением. На губах такой яркий вкус — не железа и не шоколада. Он забыл даже, как это называется. Вторую руку он опускает ниже, совсем аккуратно по израненной груди, по вздрогнувшему животу и на пах, а там все очень быстро отзывается на прикосновения. Дубин пытается что-то прошептать, а потом невольно ложится на постель — ему больно сидеть без поддержки. Хольт целует, ловя вздохи, а потом мнет губами кожу на шее, прямо над пульсом. Языком ловит толчки. А рукой заползает под ткань трусов. Ничего, кроме нежных прикосновений, горячих ладоней и мурашек. Меж коленей путается плед, слегка треща от статического электричества. Август ощущает, как не загипсованная рука трепетно гладит его по ребрам — его собственные ребра заживают не так болезненно, спасибо лекарствам. И такими нежностями переломы не потревожить. Вот уже Дима подает голос, стоит пальцам сжаться в кольцо. И, наконец-то, глаза его открываются и темнеют от нежного желания. Он гладит по бедру, задевая ягодицу, трогает его ноги своими. Август лбом зарывается в основание его шеи, горячо выдыхая ртом и вдыхая носом, и ему правда все легко дается. Потом Димины пальцы, очень робкие, но любопытные, ложатся на его пах. Август громко ухает — рука отстраняется. — Nein, nein! — просит он, затем проглатывая слова. — More. Дима идет навстречу, возвращает руку и сжимает через ткань. Хольт бесстыдно толкается бедрами навстречу, и они почти сталкиваются меж собой. Дыхание остается ровным и глубоким, а сердце где-то секунду сводит. Трещит искра у самых волос. Дубин стонет, а потом пораженно или пристыженно смыкает губы. Август ласкается лицом о чужую шею, а потом носом ведет по щеке. — Еще, — просит он. — Suena bien. Дима, не понимающий ничего, точно различает тона. Он еще робеет, так что не сразу решается, а потом, повернув голову навстречу, слепо ищет его губы и дышит в них, почти в унисон. Они хрипло ахают, оба, когда их руки пересекаются, или когда в местах контактов током прошибает до спины. Дубину, даже если страшно, уже тяжело не поддаваться. — Август… — шепчет он. — Сума…сшедший… Хольт не может даже улыбнуться — от неги немеет лицо. Рука Димы осторожно ложится на спину, касается позвоночника, пальцы его цепляются за мокрый затылок. Мужчина себя ощущает полностью покоренным и побежденным, а в глазах стоит влага. Трясет его от всего сразу — от рассеивания разряда по обоим телам, от тактильного восторга, и от оргазма. Ладонь Дубина не отстраняется даже после — он продолжает, как будто знает, что ему надо. Скорее всего, и правда знает. — Так хорошо… — тянет Хольт едва слышно. — Дима. Ди-ма. TiA-mo. Дубин едва подается навстречу. Последнее столкновение бедер вызывает у обоих пораженный вздох. А затем и парень кончает. По ткани расползается пятно. Август ложится на бок, а потом на живот, как получится, и утирает взмокший лоб о чужие волосы, пахнущие чем-то тяжелым, пахнущие не похотью, а бодрой лаской. Дима поворачивает к нему лицо — ему отдышаться труднее, он никогда контроль дыхания не практиковал. И все же, он стремится ткнуться губами в чужой подбородок. Хольт гладит его по груди, не касаясь синяков, и в руку почти колотится сердце. Гул тока тих, но импульсивен. Голова поразительно чиста, снова начинает клонить в чистый, совершенно целительный сон. Диван ему мал и неудобен, но он никогда не спал лучше.