договоры

Кто знает, каким может обернуться каждый день? Лейтенант Дубин, который после отпуска станет вполне себе старшим лейтенантом, свой первый день отдыха начинает не так, как планировал. В планах было спать до десяти, потом завтракать, затем съездить на пленер куда-нибудь на финку, а потом отправиться на Удельную, к маминой подруге, которая через Диму возвращала его маме плетеные корзины. После Удельной надо было заехать в клинику к Вере, передать плетенки ей, а затем поехать с Августом в его «weekend house», в арендованный мини-дворец, со своим двором, мини-садиком, смешными косыми тропинками и длиннющими коридорами, а еще с высоким белым забором и потрепанными статуями греческих божеств, стоящих по периметру на постаментах со стертыми буквами. Хольт увидел фото, зациклился на барокко, на полукруглой лестнице, на колоннах, на павильонах, а статуи просто его добили. Выкупив почти заброшенную собственность, он поручил реставрацию и обновления своим доверенным, а сам работает и приезжает туда только отдыхать и давать деньги архитекторам на очередную бомбезную идею. Например, соорудить пандусы подобными элеватору. Усадьба все еще в пределах Питера, но до центра от нее добираться далеко, так что на неделе Август живет в городе, в съемной квартире в центре, иногда нагло припирается к Дубину, когда его достают секретари — он это называет «спрятаться в обувной коробке». Вчера вечером и ночью он снова «прятался». Сначала Дима спит вполне себе спокойно, без снов, а потом снова начинается: он видит огромную машину для убийств, он видит грязную бороду в слизи, гнили и крови; видит, как бесшабашный Отто рвет ему одежду, лишь бы добраться до сердца, лишь бы ударить посильнее. А когда брызгает, звучно бурля, собственная кровь, Дубин открывает глаза, дыша на грани с паникой, и весь дрожит. Небо тусклое, из-за штор непонятно, что сейчас за время дня. Он смотрит на часы — пять двадцать. Дрожь не прекращается. Дима пытается заползти обратно, согреться, но это бестолковая история, впечатления от кошмара еще долго никуда не денутся, он знает по опыту. Когда ему в первый раз приснился Шрайбер, он после этого просто занял себя днем работой, и как-то позабылось, а сейчас торопиться некуда, работы… нет. Есть лишь Хольт, спящий рядом с ним совершенно голым, в той же позе, как и уснул, потому что двигаться во сне он не может. Очень часто, когда они просыпаются вместе, а позвоночник еще не дает разряд, Диме приходится ласково касаться тела, тогда оно реагирует и мышцы приводятся в действие. Август шутит, что когда-нибудь Дубин научится и «выключать» его и тогда станет самым любимым человеком у его подчиненных. Сейчас он не касается, не хочет будить. Хольт знает, что у Димы за кошмары, он даже говорит, что ему самому такие снятся, от эмоций во сне он сразу искрит и просыпается, а потом не в силах уснуть — снова они похожи. Аккуратно выбравшись из постели, он отыскивает свои трусы и бредет в ванную, где умывается прохладной, но не ледяной водой, пытаясь собраться. Из зеркала на него смотрит молодой человек со все еще напуганными глазами, торчащими отросшими волосами и зажившими неглубокими шрамами. Но более грубые — например, ожоги — все еще с ним, и сейчас они совершенно некстати напоминают о том, чего он избежал две недели назад. Две недели назад — это так мало. Столько всего за это время прошло, что он даже не задумался. Нет никакой дыры на груди, сердце все еще внутри, стучит себе аритмично. Дима слышит хриплый зов и возвращается обратно. Август еле-еле моргает, пока еще сонный. — Kitty, — шепчет он. — Куда ушел? — Кошмар приснился, — шепчет Дима, наклоняясь и целуя в лоб. Губы слегка немеют от тока, и затем Август шевелится и вздыхает с облегчением, но быстро хмурится. — Отто? — говорит он. — Да, — признается Дубин неохотно. — Не волнуйся. Спи, рано еще. — А ты? А он? Дима знает, что не уснет. Ему нужно куда-то деться целиком, всем телом, выветрить все из головы. У него нет своего зала, как у Хольта, и просить его об этом Дубин вообще не намерен, как и о том, чтобы он сейчас кому-то звонил и просил пустить в пять утра в зал какого-то ментенка. Выветрить. — Я выйду на пробежку, — говорит Дима. — И вернусь скоро. Как давно он не бегал по утрам. Ну, то есть, намеренно, в качестве тренировки или в качестве средства от стресса. Наверное, только в Академии в последний раз. Сейчас надо было сбросить всякое напряжение, а усидеть на месте точно было невозможно. Дубин сидит, уперевшись руками в колени, когда чувствует, что его предплечье переплетается с чужим. Август берет за руку, гладит чуть выше локтя, запуская по телу мурашки и заставляя неизменно улыбнуться, пусть и устало. — А меня возьмешь с собой? — спрашивает он. — Спи, — настаивает Дима, — сон тебе полезен. — Полезен только тогда, когда рядом с тобой, и ты это знаешь, — урчит он. Дубин знает, он уже в курсе выводов Хольта о том, почему с Димой ему гораздо легче физически, и в курсе того, что Герман эту теорию не отрицает. Гормоны любви и радости, здоровые переживания, все такое. Плюс воздух в Питере влажный, способствует тому, что разряды более мощные, ничего не копится внутри. Звучит, конечно, слишком просто, но если уж европейский личный врач всерьез берется это изучить, тогда Дубину не о чем рассуждать. — Kätzchen, — повторяет Август уже на другом языке. — Я не был на пробежке сто лет. — У тебя даже нет с собой спортивного костюма, — улыбается Дубин. — Шорты есть, а футболку дашь? У тебя висит какая-то в ванной. — Это Игорева. Он когда-то подарил, — усмехается Дима, зная, какая реакция за этим последует. Конечно, Хольт морщит нос и отворачивается, будто почуял запах мокрой грязной псины. Но потом он находит, чем удивить. — Переживу… На одну пробежку хватит. Одноразовая будет, — говорит он. Надо же, как побегать сильно хочется, аж на такие роковые жертвы идет. И даже без свиты, сам, с Дубиным, в «неблагополучном районе», хотя и так ясно, что если кто-то попытается их остановить, то будет очень жалеть. — Ты хоть когда-нибудь бегал сам, без помощников? — спрашивает Дима. — Нет, — отвечает Август, — но я видел, как это делают. Дай хотя бы попробовать, с кем я еще смогу? Ну уж если он хочет попробовать, тогда можно не пытаться отказать. Хольт получает все, что захочет. Дима перед пробежкой честно разминается на ходу, минуя собственный дом и не глядя на стройку неподалеку — все равно ничего не видно без очков, так еще и дождь слегка мельчит сверху, поселяя в глазах рябь. Август тоже разминается — ему поверх футболки пришлось накинуть какую-то старую советскую олимпийку, висевшую в кладовке и доставшуюся от дедушки, иначе позвоночник сильно выделялся. Хольт не ворчит только потому, что сам попросился, а это тогда выше его гордости, и быстро нагоняет на своих двоих. Дима молчит и смотрит себе под ноги, потому что ему правда нужно немного собраться, прежде чем рвануть и отключиться. А потом они бегут. До реки Таракановки не так далеко. Август даже вливается, начиная слегка обгонять, а Дима перестает жалеть силы ради такого случая, и до Екатерингофа они добираются уже разогретыми, а там бегут дальше, в сам парк, по тропинкам, и без устали, пока не добираются до беседки. Только здесь и останавливаются, чтобы переждать усилившийся дождь. Небо ничуть не светлеет, хотя уже должно хоть как-то стать на тон ярче, шесть часов уже. Дубин дышит, разминаясь, дышит тяжело и смотрит, как по воде у беседки бегут сотни кругов от мороси. Август, разминаясь, тоже смотрит, собранно и задумчиво, а потом оборачивается. — Потренируй со мной увороты, — просит он. Беседка предоставляет им удобную площадку для этого. Дубин знает, как Хольт обычно тренирует увороты — тренер, закованный в резину, как в броню, пытается его ударить, Август скачет вокруг него, и эта борьба, похожая на английский бокс, заканчивается обязательно лицом первого на пыльном мате. Разумеется, Хольт не стал бы с Димой делать что-то подобное. Они просто встают в стойку напротив друг друга, Август ставит блок и наклоняется то в одну сторону, то в другую, пока Дубин делает резкие выпады, не жалея сил — потому что с Хольтом их жалеть не надо. Иногда мужчина откидывается назад, а потом ныряет под бока, обходит со спины, и Дима делает удары с разворота — всегда в пустую. Август уже начинает ухмыляться, а потом сам делает выпад, Дубин отводит его руку в сторону, быстро среагировав. — Good, — хвалит Хольт. — Не хватает скорости. Дима может лишь прыснуть в ответ, а потом пробует снова ударить или схватить, в итоге непродуманно открывается и нырнувший под руку Август обхватывает его рукой поперек живота. — You're knocked, — говорит он. Дима хлопает по чужой лопатке, сдаваясь, и захват перерастает в объятие, поднимаясь все выше по телу, пока Хольт не обнимает его со спины, обжигая разгоряченной грудью через несколько слоев ткани. — Better? — спрашивает он. Ну прям реклама Сникерса. Дубин с усмешкой кивает, гладя по руке, а потом телефон в кармане вибрирует. Достав его, он видит сообщение от Игоря и даже не отходит от мужчины, чтобы открыть и прочитать его наедине. «Привет, изолента! Извини, что рано, у нас просто одиннадцатый час уже. Как проснешься, передавай привет электрогрилю. Смотри!» Игорь скидывает кадр, к которому невозможно остаться равнодушным: он в большой узорчатой шляпе стоит в роще кактусов, улыбаясь. Из-под шляпы проглядываются посветлевшие кончики волос. Дима уверен, что у друга они выгорели в первый же день, а теперь он без убора на улицу не выходит, как в Питере. — Электрогриль! — фыркает Август. — Сама оригинальность. Дубин окончательно смеется, а потом пишет: «Ты не рано, мы уже на ногах». И вытягивает руку, чтобы их сфотографировать. — Стой! — говорит Хольт, а потом расстегивает олимпийку, щеголяя громовской футболкой. Она узнаваема, на ней знак рок-группы «Ленинград». Дима со смехом только сильнее хочет сделать фото. Август перекидывает через него руку, теперь она висит у Дубина с плеча, касаясь груди. Тот в ответ обнимает Хольта под олимпийкой, еле до бока дотягиваясь, хоть этого на фото и не будет видно. Когда он скидывает фото, Август бодро подпрыгивает, вскинув голову и быстро вдыхая и выдыхая с каждым прыжком. Ему теперь не успокоиться. Телефон снова вибрирует. «Моя футболка?!» — пишет Игорь. — «СНИМАЙ!» — Он хочет получить от меня nudes? — смеется Хольт. — А Разумовский и его собачка его в кровать не пускают? — Ну Август! — просит Дима. Вот рассказал Хольту про то, что Сергей вместе со своим наемником выжил, рассказал, что у них там меж собой у всех странная любовь, подумал, что Август все еще нормально воспринял, но теперь понимает, что уж лучше бы пусть злился — теперь как вкинет шутку, что аж наедине краснеть приходится. — Don't worry, kitty, my nudes are only for you, — уверяет Хольт, затем вытягиваясь за поцелуем. Дубин страшно смущен и немного зол, как будто бы… капельку ревнует. Но все равно долго чмокает в губы. Никаких тяжелых мыслей после сна и впрямь не остается. Домой тоже бегут, но уже не так быстро. Все равно ни разу не останавливаются, небо становится светло-серым, а дождь чуть-чуть усиливается, и до квартиры они добираются с мокрыми плечами. Август сразу скидывает одежду на пол, не чувствуя никакой бережливости к «старым тряпкам», а потом один идет в душ ополоснуться — потому что если он полезет туда с Димой, они, во-первых, расшибут и без того тесную душевую кабинку, а во-вторых, начнут непотребствами заниматься и током их в воде ударит знатно. Дубин заваривает в это время чай и к выходу Августа показывает ему на кружку на кухне, — даже не из пакетика, специально заварил рассыпчатый, — а сам идет купаться. Ему хватает и пяти минут, а на выходе он видит Хольта, почти высохшего, с кружкой чая, без трусов и полотенца, потому что Август не наденет грязные трусы, даже если они у него единственные. Скорее предпочтет в костюме без нижнего белья ехать на работу. — Лейтенант смущается? — спрашивает мужчина, поставив кружку на его письменный стол. — Нет, — отвечает Дима. — Лейтенант все держит под контролем. — Правда? — Хольт сразу подкрадывается. — А лейтенант с самого начала планировал, что я вспотею в трусах и не стану их надевать? Дубин оборачивается, не пасуя. Август умеет давить сексуальной энергией, но тут главное не отворачиваться, тогда он уступает. Может, это только с Дубиным работает, но все равно полезно, чтоб голову не потерять. — Нет, — улыбается он. — Вот видишь, — Хольт оглядывает его с ног до головы, явно недовольный тем, что чужие трусы уже на месте. — А сейчас? Не попытаешься взять меня под контроль? — Руки за голову и на колени? — смеется Дима. Август явно веселится, а потом и правда руки смыкает на затылке. Дубин смотрит на открывшуюся грудь, на плечи, на живот. — А колени? — вспоминает он. — А ты приказываешь? — тон у Хольта уже почти не игривый. Сплошь густые нотки возбуждения. Игра становится сразу ясна. Дубин не удивляется ей — Август уже не знает, как показать или сказать, что ему нравится, когда им доминируют. К тому же, Дима единственный человек на земле, которому это можно делать. И он этого абсолютно не умеет делать, когда не находится при исполнении. Любые попытки проваливаются. Может быть, он хотел бы попробовать — тут такая послушная модель. — Да. На колени, — говорит он ровным тоном. Хольт не заставляет себя ждать. Дима, глядя на него, мурашками покрывается и краснеет пятнами. Но это… Странно распаляет только сильнее. Такая покорность, но вместе с тем — пылкий взгляд и ухмылка. Стоящий на коленях Хольт почти достает ему лицом до груди, щекочет дыханием. Диафрагма сжимается. — Офицер? — спрашивает Август, видя заминку. У Димы плывет взгляд, но он качает головой и приходит в себя. Поднимает руки, трогает за мокрые кудрявые волосы — сколько их не выпрямляй, не укладывай, Август их не заставит быть прямыми всегда. Такие мягкие даже от жесткой воды, так скользят меж пальцев. Хольт прикрывает глаза и уже касается чужих колен. — Руки, — поручает Дима, сам не ожидая от себя. Он знает, что ноги подкосятся от таких прикосновений, хочет всего лишь предупредить, но получается такая ровная команда, что даже Дубин сам не понимает, как так вышло. Август медленно их заводит за спину, восторженно глядя вверх. Как мало ему надо, чтобы быть искренне счастливым. Кто-то думает, что он меняет девушек, что является завсегдатаем в клубах и командует даже во сне; что он контролирует каждую секунду своих суток. Отчасти это правда, но про Хольта точно никогда не скажут, что он обожает, когда им командуют. Что он сам готов отдать контроль. Август так смотрит на его кожу, на его живот, на бока. В них нет ничего особенного, у него нет стольких кубиков, у него нет четкого рельефа, но Хольт почти тычется носом, ожидая шанса. — Целуй, — тихо говорит Дима, идя на уступки. Как же он целует. Так начинает гулять губами, что хоть падай. Дубин сжимает его волосы чуть крепче, думая приструнить, но Август выпускает язык, и Дима шумно вздыхает на грани со стоном. Томный взгляд снизу хочет убедиться, что все в порядке. — Молодец, — глухо говорит Дима. И Хольт абсолютно неотвратимо тает, оставаясь при этом в его руках. Дубин направляет его за волосы чуть ниже, совсем едва тянет, а Август уже галопом скачет, сгибаясь, и тут губами хватает резинку боксеров. Димина рука, слабая и дрожащая, ложится на плечо, сдавливая. — Осторожней, — говорит он. Хольт трется подбородком о выпуклость через ткань, и у Дубина по позвоночнику бегут мурашки, будто у самого электрический хребет. Волоски на шее дыбом встают. — Я же перфекционист, — мурлычет Август и возвращается к резинке. Затем зубами сжимает ткань и тянет вниз — он и правда настолько аккуратен, насколько возможно. И это все когда у него самого кожа гусиной становится. Дима, чувствуя, как ноги его все-таки подводят, подпирает спиной шкаф, а Хольт кончиком носа чертит дорожку по линии светлых волос внизу и, приоткрыв рот, обдает горячим вздохом. — Бля, — шепчет Дима, а потом широко распахивает глаза. Август, оторвавшись, смотрит удивленно, изумляется по полной, и в глазах почти даже пропадает возбуждение, настолько он застигнут врасплох. — Послышалось? — спрашивает он весело. — Думал, ты таких слов… Дима хватает его за затылок и жмет лицом в пах, измученно мыча, а Хольт немедленно слушается, обхватывая член губами через боксеры, и на этом прекращаются робкие и осторожные прелюдии. Теперь сплошь громкое дыхание через рот у обоих, торопливый шорох. Дубин сам тянет трусы вниз, потому что он сойдет с ума, если так и продолжится, а потом давит на плечо Хольту. Он не дрожит, когда снова касается его лицом, трется и касается языком, вызывая почти что судороги — так сводит тело у Димы. — Август, — выдавливает он из саднящего от напряжения горла, — еще. Хольт осторожно берет в рот. Дубин знает, что увидит внизу, как его развезет от одного только вида, но он смотрит. Его рука путается в темных кудрях, у Августа сосредоточенное выражение лица. Он едва хмурится, едва ли вбирая половину, втягивает щеки. И поднимает взгляд. Дима пригвожден к месту, не может отвести глаз, и Хольт тоже не может, но он и не собирается. У него глаза блестящие, и на губах уже блестит влага. Дубин гладит по голове, немного проходится ладонью по щеке, и тогда-то уверенный вид ломается, дрогнув от ласки. Август прикрывает глаза. Диме еще не приходилось вот так, когда в рот. Это очень горячо, это мокро, слегка неаккуратно, и сам факт, что этим занимается Август ван дер Хольт приводит к противоречивым чувствам. Может быть, было бы даже легче, если бы это был секс в привычном понимании, грубый или безудержный, но вот так — степенно, с подчинением, заботой и уязвимостью от простых жестов и слов… Это выше его ожиданий. Август начинает двигать головой. Дима бьётся затылком об дверцу шкафа от неожиданности, и почти становится на носочки, но его на грешную землю тянет человек, которого он держит за плечо и волосы. Пара хлюпающих звуков — и у него вскипают мозги. Дубин заглушает их собственным стоном — так легче. А потом Хольт носом сильно тычется в пах и мычит сам. В ладонь бьет током, с болью, но руку Дима не убирает. Он слегка выгибается, едва лишь двинувшись навстречу. Ощущает, как пронзает руку по плечо, как бежит по груди, как меж сырых волос бегут искры. Рука касается, гладит бугристую кожу у позвоночника, идёт пальцами ниже. Дрожа, Август хмурится, и его язык совершенно неаккуратно скользит по всему стволу, надавливая. Заряд усиливается, скользит между ними. Это совсем уже не дрочка, это уже что-то круче, что-то новее, и для обоих как будто в первый раз — для Дубина точно. У Хольта теплая кожа, а лицо и вовсе горячее — редко он так разогревается, без драки и вовсе никогда. А во рту и вовсе жарко. И тесно. Август едва-едва испускает пар, от тока сушатся волосы. Наверное, и от него идёт, думает Дима. Становится совсем душно, становится тяжело, в животе затягивается, опускается, теплится. — А-август… — блеет он. — Хватит, я сейчас… Давай… Все еще непонятно, какая такая у них ментальная связь, что они друг друга так понимают. Дубин даже не уверен, сказал ли он вслух что-то разборчивое, но Хольт уже отстраняется со вздохом и целует в пресс, целует в грудь, целует прямо под ожогом, носом касаясь рубцов, а рука снизу твердо сжимает и скользит по стволу. Август что-то шепчет, отрываясь губами от кожи, не на русском или английском, но Дубин ему вторит. — Милый, милый, милый… И кончает, едва ли дрожа, потому что мышцы уже давно скованы общим зарядом. У самого искры почти идут из глаз, когда он их открывает, глядя на совершенно помутнившегося рассудком Хольта. Он не смотрит в ответ, он упивается произнесенными словами. — Вставай… — шепчет Дима. А он слушается. И Дубину ужасно хочется больше. Хочется на кровать, хочется к чужим ногам. Хочется сделать в ответ — вряд ли лучше, но так, что никакие слова не понадобятся. И едва они смыкаются в смазанном поцелуе, у Августа уже трезвонит телефон. На вызове органная классика, значит, это с работы. Если бы играла Лана Дель Рей, тогда это был бы личный вызов, не так важно. Им приходится разомкнуться, Хольт так ревет в трубку на звонящего, что Диме становится страшно за человека на другом конце провода, хоть он и сам зол на него. Им приходится срочно расстаться, но Дубин с поцелуем обещает продолжить — вечером, во дворце, в их комнате, а потом весь день носится по делам согласно плану, но это уже не побег от кошмара, это долгая эйфория.