договоры

Осень приходит вполне себе незаметно. Единственное, что выделяет ее из серых дождливых будней — школьные линейки и уменьшение числа бегающих по улицам детей. Проходит только половина отпуска, но уже понятно, что слетать никуда не получится. Первую неделю они валяются дома, когда у Хольта нет дел. Едва анализы удовлетворяют Германа достаточно, чтобы он мог говорить о полном выздоровлении после боя со Шрайбером, Август настаивает на просмотре кино с кучей фастфуда. Дима сходится лишь на том, чтобы они вместе съели пиццу и чизкейк, запивая лимонадом. Иначе анализы бы сделались обратно хуже. Хольт ворчит на «зануду», но слушается. Вторая неделя уже не такая мирная — наступает пора командировок. У Августа это командировка в Дели, потом в Токио, а затем в Вену. Он настаивает, чтобы Дима остался дома, потому что неопытного человека столько перелетов и адаптаций просто доконает. В итоге у Дубина происходит своя командировка — к маме на дачу. И первые дня три все идет отлично. Август пишет каждый день, по ночам присылает некультурные фотографии, и даже с отличием во временных поясах они успевают полноценно разговаривать. Потом где-то день Хольт вообще не отзывается. Первые сообщения он читает и оставляет без ответа, а затем перестает даже читать. Это длится меньше суток. Потом подключается Юля, которая не получает новостей уже от Дубина. Дима старается делать вид, что все в порядке, но в итоге все ей рассказывает. А она уже говорит, чтоб он возвращался в город — они вместе справятся с поисками лучше. «Не надо никаких поисков», — думает Дубин. Август точно жив и здоров, куда же он денется? СМИ уже вопили бы, случись с ним что-то. Он просто, наверное, очень занят, он не может ответить. Случись что, Дима всегда может поехать в особняк Хольта, чтобы все узнать, или он мог бы даже проникнуть в Башню «Вместе», коммуникатор бы в этом помог. Нет, Август не может пропасть. И он просто… может, он просто не хочет писать? Горько, но все же. Еще несколько часов царит тишина. В квартире на Нарвской очень пусто, хоть там всегда было тесно. Дубин просит Веру остаться с мамой, а он во всем разберется, все в порядке, все хорошо. Под ночь ему пишет Юля, скинув ссылку сначала на итальянскую статью, потом на британскую. Обрывки заголовков, колонок, цитат вбиваются в голову клином, пока он мерит комнату шагами: жуткая авария, несколько погибших, закрытое расследование, HOLT International. Дима ничего не может понять, так что заставляет себя сесть и вчитываться. Он не читает, что пишет Юля, выключает на время звук. Написано о пострадавших девушках, они несовершеннолетние, но это все. Причем тут HOLT International? — Я не понимаю, что это значит, — говорит он Юле, дозваниваясь до нее. — Он же наверняка тебе говорил про сестру, — говорит Пчелкина. — Ты же знаешь, что у него есть сестра? — Мико, да, — отвечает Дима, запуская руку в волосы. — Дима, это пока все, что есть в прессе, но в среде уже пишут, что это сестра Хольта угодила в аварию. Может быть, даже погибла. Он перестает дышать, пялясь в никуда. И картина, выстраивающаяся перед глазами, пугает настолько, что хочется разреветься. Мико с ним едва ли знакома. Они обменялись остротами по телефону, и та стала разговаривать с братом, обижаясь на свой домашний арест. Арест. Август сказал, что она еще в начале лета угнала машину в Амстердаме, и за это была приговорена к лету в пансионе без права на каникулы у моря. Не то чтобы пансион был строгим, там их и не на такие курорты водили, но это все равно было закрытое учреждение, а не родной дом. Мико хотела быть с братом. Мико обижалась все лето. Если с ней что-то случилось, Август, должно быть, сошел с ума. — Он не берет телефон? — спросила Юля. — Нет, — отзывается Дима глухо. А потом начинает быстро соображать — ему надо оказаться рядом. Ему надо быстро что-то делать. — Юль, спасибо тебе большое. Мне теперь надо бежать. Я все потом расскажу. А после звонка с ней он ищет в коммуникаторе связь с тем человеком, к которому обратился бы в самую последнюю очередь. Ищет просто номер, чтобы созвониться. Трубку берет, конечно, ассистент. — Передайте ему, что звонил Дмитрий Дубин, па… партнер Августа. Это важно. Вряд ли сейчас Герману дают проход всякие «партнеры Августа». Там, наверное, сейчас такой аврал. Сам коммуникатор Хольта уже давно молчит и не показывает его показатели. Должно быть, он его снял. Или сняли с него. На всякий случай Дима пробует и другой номер — он совсем недолго был желанным гостем в особняке, но успел приглядеться к некоторым лицам, а некоторые лица успели получше приглядеться к нему. — Алло? Бьянка, привет. Это Дмитрий Дубин.

___

Полет в самолете и правда очень утомительный. Во-первых, он долгий — около десяти часов, не считая пересадок. Дима так долго путешествовал, разве что, в поездах. Во-вторых — пересадки его тоже утомляют. Они делают лишь одну — в Москве, и все равно все кажется таким затянутым. Время идет. Ничего не меняется. Август не выходит на связь, ему не становится морально лучше, и сам он от любой помощи отказывается, мягко говоря. Перезвонивший, наконец, Герман уточняет, что он норовит убить любого, кто лезет с помощью. Бьянка не видела Хольта столько же, сколько и остальные простые подчиненные, но его врачу «повезло» больше — он лечит уже двух Хольтов. И одна из них — в стабильной коме. Больше они ничего сказать не могут. И прислать помощь тоже не могут, так как у них нет несметных богатств и множества связей. Дима сам покупает билет на рейс, и даже занимает на этот билет в долг у сестры. Вера не говорит, откуда у нее такие деньги, она только требует, чтобы Дима ей писал и звонил, и чтобы он возвращался скорее, и чтобы сам был цел и невредим. Аэропорты все на одно лицо — что русские, что европейские. Он здесь не ради культурных ценностей, и их, собственно, не наблюдает. Весь полет он то дремлет, то слушает успокаивающую музыку, то включает себе тру-крайм, чтобы отвлечься, но из головы никак не идет то, что он может попросту не успеть. Не успеть на… что-то. Хольт сам не ранен, но он нестабилен. Он не ест, а спит ли он вообще? Наверное, спит, если дежурит в палате сестры, как говорит его врач. Невозможно не уснуть, сидя на одном месте. Может быть, ему снятся кошмары — и это все только портит. В аэропорту его встречает парнишка без «хольтовской» униформы, но в костюме, на такси они едут не в центр города, но куда-то поблизости. На улицах еще темно, утро едва-едва началось по временным рамкам. Дима смотрит в окна, но вообще ничего не видит. Конечно, дома отличаются по формам, но только формы у него в глазах и плывут. Он сгрыз все пальцы, пока летел, а теперь беспокойно топает ногой без остановки. Дом Хольтов — необъятная взглядом вблизи громадина. Очень технологичная и лишь интересный мраморный забор говорит о том, что здесь когда-то мог стоять классический особняк. Стены сплошь стеклянные, много корпусов и мостовых коридоров, выведенных из здания шахты лифтов. Окна непрозрачные снаружи. Тут уже его встречает Бьянка — опрятная, невозмутимая, но очень бледная. — Мистер Дубин, — кивает она. Он же сжимает ее плечо, завидев знакомое лицо и уцепившись за него в этой абсолютной чужой неизвестности. — Утро. Отведешь меня к его секретарше? Или к Герману? — Сэр Риппе просил вас отвести к нему, — говорит она, а потом цепляет Дубина за локоть и склоняется ближе. — Вас здесь очень не хватает, честно говоря. Мне вам сделать чай? — Не сейчас, — устало говорит он. Чешется голова и спина, ноют отсиженные в полете ноги, зудят покусанные пальцы. Кулаки подрагивают, когда его ведут через просторные мрачные коридоры, словно высеченные в камне — так и не скажешь снаружи, что здесь все так похоже… на вокзал, а не на дом. «Ты еще не был у меня дома», — говорил не так давно Хольт, посмеиваясь. Вряд ли это жилое крыло, но оно все равно наводит неуютную тоску. На третьем этаже, где-то уже ближе к жилым залам, они тормозят у входа в лаборатории. Охрана отказывается пускать, тогда Бьянка показывает на коммуникатор. Остается только вызвать, раз они теперь все рядом. Дима ничуть не думает, прежде чем нажать нужные кнопки, а потом, когда его вызов принимают, строгим голосом зовет Германа — терпение на исходе. Красные без сна глаза не смотрят уже на сотни дверей, на статуэтки, на ковры, на картины и экраны. Все технологичные стойки и кабинеты остаются позади. Дима, не выдержав медлительности пожилого ассистента, уже забегает вперед всех, а ему только говорят, куда поворачивать. Герман с отставанием спешит следом, а потом у самой двери в комнату, где нет ни ручки, ни ключа, жмет кнопку на коммуникаторе, тогда все открывается само. Дима вносится вперед — даже несмотря на то, что это целая квартира, не комната, все тут говорит о том, что здесь на каникулах живет в одиночестве девочка-подросток, и никаким горничным это не скрыть. Вместо гардеробной — куча обуви у дивана в прихожей. Значки, вывески на каждой двери, написанные вручную маркерами на японском языке, если он правильно различает японский и корейский. Судя по почерку и черепам, там не «добро пожаловать». Дальше — коридор мимо ванной, гостиной и обеденной зоны, а за четвертой дверью — спальня с двустворчатой дверью. Распахнув ее, Дубин замирает, глядя на то, что происходит здесь. Запахнутые шторы, вечная ночь. В этой ночи — столы со стопками папок и книг, постеры, ярко мелькающие по всем углам. Навороченный компьютер, большой телевизор, куча всякой бытовой техники для девушек на туалетном столике. Но, конечно, заметнее всего — койка на месте кровати. В стороне стоит бамбуковая ширма, и рядом с ширмой все экраны, все капельницы, все мониторы. Это совсем не то, что было, когда лечили Августа. Эти мониторы не пищат. Они не сияют голубым. Они не гудят. Сплошь тишина и серость. Хрупкое тело на койке обернуто гипсом и бинтами, обвешено капельницами, усеяно иголками и датчиками. Короткие темные волосы, топорщась из-под повязки, рассыпаны по подушке, обрезанные неровно, странно. Куча синяков там, где видно голую кожу. Руки, толстые из-за повязок, лежат безвольно. На одной руке еще и интересная клетка до плеча — аналог гипса. Снова маска, из-за которой не видно половины лица, но тут еще воротник на шее, а прикрытые глаза почти не разглядеть на фоне красно-фиолетовых фингалов. Дубин сначала не понимает, что это находится в ногах, а потом осознает, что это Август — сидит на стуле, ноги упираются в пол. Верхняя половина тела лежит на постели, руки сомкнуты под головой, видно лишь затылок. Лицом он уткнулся в койку. Позвоночник тускло светится сквозь одежду, напоминая очередной причудливый датчик, идущий от девичьего тела. — Мистер Хольт, — нерешительно говорит один из ассистентов, выглядывая из-за плеча. — Посетитель… — Пошли вон. Дубин говорит тихо и ровно, не отрывая глаз от Хольта. Тот даже не поднимает головы. На нем черные домашние штаны, какой-то тонкий, неразличимого цвета пуловер с закатанными рукавами. — Что? — спрашивает второй ассистент удивленно. — Вы не… — Пошли. Прочь, — громче повторяет он, оборачиваясь и глядя на каждого. Они ничего не понимают. Лица серьезные, а в глазах — ни доли ужаса. Только Бьянке и страшно, она смотрит лишь на Дубина, будто его не узнает. Когда Дима встречается взглядами с Германом, то замечает, наконец, его смятение — тот никогда перед ним не пасовал. Тот никогда не помогал, и в разговоре еще до полета не выказывал желания объясняться и помогать, но сейчас, видимо, лицо и поза у Димы очень красноречивые. Он даже не может представить, как сейчас выглядит, раз врач медленно кивает, глядя на него без удовольствия, но с пониманием. — Мы всегда в соседнем кабинете, — передает его слова ассистент. Дима почти захлопывает у их лиц дверь, а потом идет прямо к Хольту. Вблизи Мико выглядит еще меньше, что странно. Она такая худая — просто тростинка… Дима осторожно наклоняется, касаясь плеча Августа теплой рукой. Тот поднимает голову, будто бы и не спал, и стреляет в него гневным взглядом. Господи, как же ему плохо. Прошло всего… суток двое? Когда он узнал про Мико? Как долго он не спал уже на тот момент? На помятом лице, состарившемся будто лет на пять, одни глаза и остались — пустые и жгучие. Взгляд его теряется, когда он видит, кто перед ним стоит. — Я прилетел, как узнал, — шепчет Дима неловко и осторожно. Он даже не знает, чего ожидать. Может быть, на него накричат. Может быть, прогонят. Может быть, мозг Августа уже ничего не может воспринимать здраво и посчитает его галлюцинацией. Однако Хольт немедленно поворачивается к нему всем телом и обнимает крепко, ни говоря ни слова, даже без единого шороха. Он не дрожит, он весь — один комок какой-то страшной безмолвной силы, какая-то черная дыра из злости и горя. Дима прижимает его к себе в ответ и стискивает зубы, не давая комку в горле вырваться наружу. Держит за затылок и плечи, а потом, спустя несколько секунд, отстраняется, чтобы своим лбом коснуться чужого, прижаться к нему головой. У него холодная кожа. — Она жива, — говорит он спешно. — Она же стабильна? — Да, — шепчет Август. — Уже дышит сама. — Она очнется, обязательно, — говорит Дима и кулаком касается чужой груди. Здесь нужна не нежность, не жалость, здесь нужна только твердость, а в нем ее хватит на двоих. — Ты не один, я уже тут. Все будет хорошо. Хольт жмурится и снова тянется за объятиями. А когда Дубин опять крепко его обнимает, то слышит тяжелый и рваный свист воздуха. Кажется, Август впервые за несколько дней смог вздохнуть. — Расскажи мне все, — просит Дима. Отстранившись, Хольт упирается локтями в кровать и трет лицо ладонями. Он не плачет, но смертельно устал. — Она опять сбежала, напилась с подружками и угнала машину. Не вписались в поворот и упали с моста. Еще одна девчонка выжила, остальные две погибли. У нее… все тело как через камнедробилку пропустили. Сделали две операции на позвоночник, но прогнозов никто не дает. Даже не знают, очнется ли она в ближайшее время, - голос его не безучастен, ему даже пересказывать тяжело. Однако выговориться надо. — Очнется, — уверяет Дима, гладя по спине. — Как давно ты спал или ел? Хольт качает головой. Дубин упирается лицом в его плечо, целуя через кофту. — Ты не понимаешь, как это важно. Ей нужен кто-то сильный, когда она проснется. Ей нужен здоровый брат, Август, который будет в своем уме. Ты можешь есть и спать прямо тут, и я тоже никуда отсюда не денусь. Мы будем нести смены, — не менее устало говорит он. — Кто… тебя сюда привез? — спрашивает он. — Герман? — Да пошел он, — раздраженно замечает Дубин. — Я сам сюда прилетел. Меня только Бьянка встретила, а Германа мне пришлось вызывать по коммуникатору, чтобы он соизволил меня проводить. Я ему нужен, лишь чтобы тебя успокоить и лечить дальше. — А ты здесь для чего? — на русском спрашивает Август, глядя на него почти изумленно. Такую глупость можно списать только на его крайнее моральное истощение. Дима даже не способен злиться. Он тычется головой в чужое плечо, а потом кивает на Мико. — Чтобы вам двоим было на кого положиться. Как в семье, — говорит он. — Пускай зайдут через час, осмотрят тебя прямо здесь, чтоб не барахтели. — Не барх… — Забей, — фыркает Дима, а потом сжимает его руку. — Можешь еще отдохнуть. Жутко клонит в сон, но у самого нет никакого аппетита. Может быть, они поедят вместе из необходимости, а потом поспит уже Дубин. Он не шутил, когда говорил про смены. Ему не хочется засыпать, когда он так нужен Хольту, но ведь и тому наверняка не хочется погружаться в сон со страхом что-то пропустить. Нужно подать пример. К тому же, присутствие тоже уже достаточная поддержка. Хольт смотрит на него, едва ли слыша, наверное, о чем речь. Судя по взгляду, он все еще не понимает, откуда тут Дубин, хоть и искренне ему рад. А потом он сжимает его руку в ответ и вздыхает. — Хорошо. Спасибо. И снова роняет голову на кушетку. Она, вроде бы, достаточно мягкая. Прогибается под весом его тела, а под Мико и вовсе — с ее-то перевязками. Лицом Хольт поворачивается к ней, и Дима, обнимая его за спину, достает телефон, чтоб отписаться своим. Роуминг бешеный, так что приходится через Интернет. Юле он пишет, что добрался, что Август жив, что все подтвердилось, но они разберутся. А Вере пишет, что Хольтам ужасно плохо, а он с ними останется, пока хотя бы Мико не проснется. Конечно, он здесь останется надолго, независимо от сестры Августа. Приходят сообщения и от Игоря. Он говорит, что Юля ему все рассказала. Даже говорит «Хольт», а не «электроповодок», «повербанк» и все в таком духе. Дима пишет ему, что сейчас не самое лучшее время, чтоб созваниваться, и обещает, что позвонит потом сам, когда все наладится. Мико все еще лежит без движения, когда заканчивается час. У Дубина смыкаются глаза, но он смотрит уверенно, не отрываясь. Анализирует экраны, на которых ни слова не понимает. На одном из них рентген Мико в 3D, и ее повреждения, отслеживаемые датчиками, выглядят серьезно. Сколько внутренних ушибов… По коммуникатору ему звонит Герман. — Да? — хрипло отзывается Дубин. — Мы уже можем войти? — спрашивает ассистент. Дима вздыхает и снова сжимает руку Хольта. — Да, — говорит он. А потом сбрасывает вызов. — Август, врачи пришли. — Слышал, — отзывается он, подняв грудь с постели. — Ты их выставил за порог или мне приснилось? — Выставил, — Дима слабо улыбается, но тут же пытается сдержаться. Август, судя по виду, на улыбку не злится и не раздражается. Наоборот, смотрит чуть теплее. Ассистенты будто под дверью стояли, что, скорее всего, правда, — они тут же приходят в палату вместе с Германом и медсестрами. Главный врач останавливается в нескольких шагах от старшего Хольта, пока девушки подходят к Мико, аккуратно орудуя. Между Августом и Германом ведется какой-то тихий диалог, потом в голосе мужчин сквозит неприкрытое раздражение. Дима, раз уж ни слова не понимает, стоит рядом с койкой, чтоб не мешать медсестрам, и смотрит на их манипуляции. Под одеялом своеобразные клетчатые гипсы, похожие на игрушечные пластиковые чулки, через которые видно, что у Мико на коже. Синяки, конечно. Шрамы от недавних операций, видимо. На лодыжке — татуировка с голубем, а педикюр — черный. Вряд ли у нее в аварии так ногти почернели. Девушки ловко орудуют с пультом, и койка то приподнимается, то опускается, пока они меняют датчики, проверяют их работоспособность, задирают больничную сорочку. На этом Дубин и отворачивается, чтобы не видеть слишком многое. Герман, оказывается, поглядывает на него в поисках помощи. Дима, вздохнув, отгораживает Августа плечом от присутствующих, касаясь его бока. — Пускай тебя осмотрят, ладно? Прямо тут, — говорит он. — Мы не уйдем от Мико. — Я уже согласился, — отзывается Хольт, трогая его за запястье, но не отстраняя руку от себя. — Они говорят, что меня требует к себе Совет Директоров. Дубин хмыкает, а потом смотрит на ассистентов, которые уже разбирают свои толстые чемоданчики, похожие больше на те, в которых в фильмах коды от ядерных ракет перевозят. — Давай после завтрака, — предлагает Дима. — Я не… я никуда не пойду, — шипит Хольт. — Я останусь здесь, — говорит Дубин. — Не сомкну глаз и никого не пропущу. Август смотрит молча лишь пару секунд — оценивает. Но спор с ним перерастает в торг. — У тебя нет оружия, — говорит он. — Так выдай, — отвечает Дима, не задумываясь. Он даже не понимает, зачем тут оружие, не убийство же никакое, никто на Мико не охотится, и врачи не посмеют его прогнать от постели больной, зная, что потом Хольт с ними всеми сделает. Они дают ему такие поводы не доверять себе? Если здесь нет ни одного человека, заслужившего хотя бы толику доверия, тогда Август еще неплохо выглядит для того, кто чувствует себя одним против всех в собственном доме. — Ты далеко уедешь? — спрашивает Дубин. — Дистанционно свяжусь в конференц-зале, — говорит Август. — Это в другом крыле. — Хорошо. Я буду на коммуникаторе и маякну тебе сразу, как что-то случится. Сигнал же пройдет? — Здесь ловит лучше, чем в Питере. Да, — признает Хольт. Его зовут ассистенты. Приходится разжать руки, чтобы ненадолго отойти в разные стороны. Дима снова стоит рядом с койкой Мико, уставив руки в боки, и смотрит на то, как ее укладывают обратно. Экраны не сообщают ничего нового. Вообще ничего не изменилось, кроме цвета покрывала, которое перестелили — теперь оно пастельно-розовое. Когда Дима оглядывается на Августа, которого сканируют странными приборами в руках, то ловит его взгляд на себе и сестре. Хольт кивает, успокаивая, но Дима все равно даже вздохнуть не может спокойно. Щека зудит. Дубин касается ее пальцами и с удивлением обнаруживает совсем еще тонкую и короткую, но пробивающуюся щетину. Он брился недавно совсем, недели две назад. Обычно у него все месяц растет… Кажется, и Дубин немного сходит с ума. — Бьянка, — зовет он через коммуникатор. — Да, мистер Дубин? — отзывается помощница. — Можешь, пожалуйста, заказать еды какой-нибудь? Ведро крылышек не острых, например. Большое. Она с чаем всегда справлялась быстро, может, и с едой тоже получится быстрее, чем заказывать завтрак у поваров. — Уже в пути. Еще что-то? — спрашивает она. — Чай? — Да, — говорит Дима. — Два зеленых. Спасибо тебе большое. — Я еще ничего не сделала, — растерянно отвечает помощница. — Это заранее, — говорит он. И за все, что она успела сделать — хотя бы послала за ним кого-то, сама встретила уже у дома. «Вас здесь очень не хватает». — Я говорил, что со мной все в порядке. Я скоро поем. Я сам закажу еду, — слышится приглушенный скандал. Хольт очень старается не кричать при сестре, но выходит из себя так, что снова искрятся его волосы. — Я уже заказал, — говорит ему Дима, а заодно и всем его ассистентам. Август возвращается к кушетке, а ассистенты убираются спинами к двери, боясь пропустить удар молнией в лицо. Давно ушли медсестры. Последним выходит Герман, охотно отворачиваясь от них обоих — хотя бы на сегодняшний момент его долг выполнен. — Подружился с Бьянкой? — спрашивает Хольт. — Она единственная мне ответила сразу, когда я тебя искал, — отвечает Дима. — И единственная общается со мной, как с человеком. Только ей и могу доверять. — А я никому не могу, — говорит Август, подтверждая Димины догадки. — Кроме тебя. Дубин гладит его по голове, зачесывает пальцами назад грязные волосы, не ощущая, что ему противно или что-то такое. Они оба сейчас на вид друг друга стоят, и к чему прихорашиваться? — Я тебя не подведу, — обещает он, наклоняясь, чтобы поцеловать в висок долго и нежно, не прижимаясь крепко. Август обнимает его за бедра, глядя снова лишь на сестру. Через пять минут Бьянка приходит с подносом, на котором ведро крылышек из KFC и две кружки чая. Дубин не ошибался — она удивительно быстра в этом плане. — Спасибо еще раз, — говорит он, забирая у нее поднос. — Не стоит, — отвечает она. — Приятного вам аппетита. Есть еще просьбы? — Скажи Элизе — пусть готовят конференц-зал, - слышно Хольта за Диминой спиной. — Я скоро буду. На этом пока все. У Бьянки от удивления даже теряется взгляд, но она кивает, рапортуя «слушаюсь», и уходит. Едят они вместе из одного ведерка, отодвинувшись от кровати, чтобы не насорить и не заляпать, и едят совершенно неаккуратно, пусть и не как звери. Аппетита нет, но есть хороший голод, проснувшийся в процессе. Салфеток нет, Дима достает из кармана очередной платок и делится им с Хольтом. Тот хмыкает: — Сколько же их у тебя? Только теперь он вспоминает, что когда-то одолжил ему первый. — Мама дарит, — говорит он. После еды наступает прямо-таки неприятное чувство — не сытость, а тяжесть. Но тяжесть эта им полезна. С чаем дело обстоит получше. Он согревает и совсем едва бодрит. Конечно, в нем не хватает сахара. Хольт едва касается руки сестры, трогает пальцы, сегодня освобожденные от повязок. Маникюр тоже черный, со стразами, и ногти короткие, свои, не накладные, а то сняли бы, чтобы не мешались в лечении. Может быть, в этом тоже есть протест Мико. — Я вернусь так скоро, как смогу, — уверяет Август. — Будь там столько, сколько понадобится. Иначе они что-то без тебя задумают и натворят, — говорит Дубин, массируя его плечо. — Не думал, что тебя интересует моя компания, — улыбается Хольт. — Но от нее же зависит ваше с Мико благополучие, — безрадостно признает Дубин. Август кивает, тоже это признавая. Поднявшись, он гладит Диму по щеке, а потом нехотя уходит на совещание. Видимо, прямо в домашних тапках. Он же не любит тратить время. Вскоре снова приходит Бьянка со свертком. Хольт просил ее кое-что передать. В свертке обнаруживается пистолет — обычный, с пулями, без всяких наворотов. Август отлично знает, что Дима мог бы разобраться и с новым оружием, но предпочитает полагаться на его опыт со старым. Мысль о том, что Хольт считает, будто это и впрямь может пригодиться, внушает ужас. Пистолет он засовывает за ремень брюк. Сначала проходит полчаса, затем час. Август пишет через коммуникатор, что задержится в зале разработок, все выспрашивает, а Дима мгновенно отвечает, что никаких изменений нет, что никто не приходил, что они спокойно сидят. А как неспокойно могут существовать напротив друг друга уставший полицейский и человек в коме? Потом, еще через полчаса, Хольт снова спрашивает, все ли в порядке. Дима смотрит на кучу экранов — вроде бы, да. Он ничего не понимает. Где-то едва светится желтая искра на модели с надписью «активность». Растут проценты напротив заумных латинских слов — видимо, это лекарства в крови Мико. Но она все еще спит. Ничего по-прежнему не меняется. Август отзывается, что он возвращается. В ту же секунду приходит Герман, открыв двери сам. — В чем дело? — спрашивает Дима, положив руку на бок. На секунду доля сомнения и острого недоверия даже в нем делает черную дыру — он почти тянется к пистолету. Ему не отвечают, Герман что-то обсуждает на нидерландском, практически глядя сквозь него. — В чем дело? — повторяет Дубин уже громче, поднявшись и загораживая Мико руками. Ассистенты смотрят так злобно, будто он в кого-то уже выстрелил. Герман отрывисто и громко с ним говорит, но переводчик добавляет не синхронно, а с запозданием. — Выросла мозговая активность. Дима оборачивается, слыша едва-едва заметный шорох. У девушки медленно распахиваются глаза — такие же темные, как у ее брата, и полуживые, практически стеклянные. Она пытается поднять руку, но издает только сдавленный скрип вместо стона. Кто-то за спиной снова на чужом языке раздает поручения. Тащат лекарства, хватаются за капельницы. Дубин придерживает за гипс, потом кладет ладонь на грудь — девочка пытается шевелиться. — Мико, тише. Тише. Все в порядке, — говорит он, даже не уверенный, что она его слышит. А потом быстро нажимает на коммуникаторе кнопки. — Август, она пришла в себя. Тише, Мико. Не шевелись. Она отыскивает его блуждающим судорожным взглядом и будто смотрит насквозь, но нет — останавливается на нем, цепляясь за человеческое лицо. — Все в порядке, Мико, ты дома, — медленно и тихо говорит он. — Август здесь. Кажется, только последнее ее и успокаивает, она не делает попыток шевелиться, только смотрит, напуганная и едва соображающая. А потом в ее спальню вносится и сам Хольт. Распихивая докторов, он в мгновение оказывается у кровати, осторожно касается щеки, заставляя посмотреть на себя, и шепчет что-то на нидерландском, зовя по имени. Диму оттаскивают от кушетки, и начинают делать уколы. Пара маленьких шприцов — и все. Показатель с надписью «активность» становится желто-белым. Но он уже не серый, и точно не оранжевый или красный. Дубин смотрит на Хольтов — у одной в стеклянных глазах блестят слезы, а у другого они уже текут по лицу, но на губах расплывается счастливая и трепетная улыбка. Их лица очень близко, и руки Августа не размыкают контакта с кожей сестры. Не переставая улыбаться, он шепчет и шепчет, пока ее глаза не смыкаются снова. А потом он с тяжелым вздохом на пару секунд утыкается носом в подушку рядом с ее головой. Спокойные голоса говорят о том, что все в порядке. Активность возвращается в норму. Дима роняет себя на стул у края постели и утирает лицо. Оказывается, оно покрылось холодным потом.