договоры

Палата сразу становится тесна. Теперь, когда Мико приходит в себя, тут нельзя есть, чтобы запах еды ее не тревожил, нельзя толпиться, нельзя волноваться никому из них, потому что от любого скачка напряжения что-то может пойти не так. У Августа уже нет поводов для выбросов. Сестра его может просыпаться, Дубин все еще здесь, хоть и переехал в кресло в ногах кровати, где спит всегда, как только выдается мгновение, свернувшись и пряча руки на груди. Когда Дима просыпается, а делает он это без будильника, по наитию, то сразу смотрит на время, заказывает Бьянке обед или предлагает друг друга сменить, идет переодеться или сходить в душ, непременно настаивая, чтобы Август пошел следующим. Хольт не смог бы даже выйти за порог, не будь здесь Димы. Дима на себе тащит не только его — он всю компанию вывозит, но никто никогда этого не поймет. Впервые Август приходит в себя, когда он в первый раз за несколько дней долго купается. Дистиллированная вода в душе, которая никак не заставляет позвоночник «пробудиться» или трещать, напоминает ему о том, что он реально дома. В своем собственном доме, в своей собственной ванной, точнее лишь в одной из них. Он вспоминает, что ему принадлежит и это место, и вся компания, да и все Нидерланды, раз уж на то пошло. Выйдя из душа, Хольт уже ощущает себя куда лучше, чем прежде. Что самое важное — за время его отсутствия ничего плохого не случается, а Дима со всей серьезностью дежурит у кровати Мико, и она точно не проснется одна, как не проснулась одна и в первый раз. Не похоже, что она что-то понимала тогда, но точно немножко слышала, и точно его узнала; Мико не плакала, она была очень внимательна, его умная милая сестра. Герман сказал, что ее могли пробудить и лекарства, и манипуляции, которые не так давно провели с ней медсестры, да и просто подошло время просыпаться. Теперь остается только наблюдать, какими будут дальнейшие взаимодействия, а пока сказать ничего нельзя. Следующего пробуждения приходится ждать целый день. За это время он успевает снарядить пару экспедиций, поручить сбор нового специального отряда для личных заданий, ознакомиться с отчетами, начать процессуальную проверку по поводу действий совета директоров во время смутных дней. Есть что-то подозрительное в их молчании по поводу всей ситуации. Пресса узнает, что Мико была вмешана в аварию. Из-за некоторых журналистов приходится даже подергать за ниточки, чтобы напомнить, кто кормит этот город. Дома на время становится тихо, а остальное его пока не совсем волнует. По возвращении из кабинета Август получает сообщение, что активность снова поднимается, значит, Мико должна проснуться. Приходит он как раз в тот момент, когда Дима что-то ей говорит. — Август, — тихо зовет он. И вот он снова у ее постели. Смотрит в ее глаза, такие… недовольные. Она пытается что-то сказать, мотает головой, и он сразу понимает — не раз ощущал то же самое, — так что стягивает с нее маску. Она может дышать сама, опасности больше нет. — Где ты… был? — спрашивает она на нидерландском. — Работал, — говорит он. Мико немедленно закатывает глаза, насколько может. — Я же теперь здесь. Никуда не уйду, — говорит Август тихо, присаживаясь рядом. — Ждал, пока ты очнешься. — А что?.. — слова не идут дальше. — В аварию угодила, прошло… четыре дня, наверно? — он смотрит на Диму. — Прошло уже четыре дня? — тот прикидывает и кивает. — Ты… вся поломана. Тебе нельзя шевелиться. Все в порядке, мы дома. — А… — пытается шепнуть она. Потом переводит дыхание, и даже злиться у нее не выходит, нет сил. — Это что… за твинк? Август бы расхохотался, да у самого нет столько энергии. Он фыркает, поглядывая на Дубина, потом снова смотрит на нее. — Это мой Дима, — говорит он. — Дерется с Германом за нас. Все, не волнуйся. Спи и набирайся много сил, а я буду тут. Честно, никуда больше не уеду. — Никуда? — Мико снова звучит слабо. — Не уезжай… пожалуйста… — Не уеду, — снова обещает Хольт, склоняясь, чтобы поцеловать в бровь — туда, где лицо не такое синее. — Спи. Мико и правда снова засыпает, а он возвращает маску на место — очень аккуратно. Всего минутка прошла, а он снова так воодушевляется от их разговора, что и планету бы вверх дном перевернул. — Герман, — говорит он в коммуникатор, раз уж тут вместо него возятся ассистенты. — Мико меня слышит и видит, говорить может, острит. Это внеси в план лечения. — Слушаюсь, — отвечают ему. Значит, отлично прошла и операция на барабанной перепонке. Она его может слышать. Как же он рад… — Она же знает английский? — спрашивает Дима. — Или сейчас не понимает? — Не знаю, — говорит Август на русском. — В любом случае, сейчас и не допросишься. Злится уже, видишь ли… — Злится? Он не может не улыбнуться, когда тянется, чтобы сжать Димину руку. — Называет тебя твинком, — говорит Хольт. — Знаешь же, что это? — Нет, — озадаченно отвечает Дима. — М, это молоденький красивый гей, о котором заботится гей постарше, — с улыбкой говорит Август. — Ну, мы, вообще-то, почти ровесники, — замечает Дубин. — Это просто сленг, — Хольт качает головой. — И, вообще-то, ты обо мне пока что заботишься даже больше. Конечно, Дима краснеет. Ничто так не возвращает к жизни, как разговоры с этими двумя.

___

В комнате теперь есть софа, и спят они на ней по очереди. Работает Хольт прямо отсюда, чтобы уже наверняка ничего не пропустить, и в один раз, когда Дубин дремлет, свернувшись, он ловит сигнал на коммуникаторе — показатели Мико опять растут. Мужчина уже сидит рядом, когда она опять открывает глаза, совершенно нехотя. — Август, — начинает она, едва завидев его, будто бы и не засыпала. — А почему… я не могу пошевелиться? У меня… рук нет? А… — Все есть, — спешит сказать он. — Просто ты на таких дозах обезболивающего, что и не скоро их почувствуешь. Красивый маникюр. — А… педикюр? — спрашивает сестра. — Точно такой же. А там почему без стразов? — уточняет Август. Мико причмокивает сухими губами. Он смачивает ей губы тряпкой сам. — А твинк где? — Во-первых, он не твинк. Во-вторых, спит, — говорит Хольт. — Ты что-то бодро болтаешь. — Хочу… и болтаю, — фыркает она. — Променял… меня… — Откуда такие мысли? — спрашивает он. — Как можно сравнивать вас? — Ты теперь… с ним. Зачем… спасал тогда? — скрипит она. И становится заметно, что она начинает плакать. — У-у-у, — Хольт спешно тянется к тумбочке рядом. Прямо на ней в ящике на сенсорном замке лежат в мини-холодильнике всегда готовые шприцы с успокоительным. — Мико. Никто тебя не бросил. Не переживай. На руках нет живого места, так что Август вводит прямо в капельницу — знает, как это делается. — Ты всегда… меня бросал… — выдыхает она. — Прямо как… Он. Он — это могущественная фигура. Это северная глыба, а не человек. Он — живая расчетная машина, он — испытатель. Он — оружейник. Он — гений, но не отец. Август постоянно его судил, все время. Потом вырос, стал судить и за то, что и расчетная машина из него никакая. Ученому продажником не стать. Машине людей не раскусить. А еще машины ломаются. Не сказать, что после него Августу стало легче. Конечно, ко времени смерти отца он уже владел большинством его филиалов, потому что уже некому было доверить их содержание, вокруг одни бесталанные придурки и воры. Вступление в наследство просто подняло его уровень. И к этому уровню пришлось приспосабливаться. Хольт-младший никогда не был бесчувственным, так что от человечности он не отказывается, он просто отодвигает ее в нужный момент. Он куда лучше Старшего. Он умнее, он моложе, и он не просто вооружает, он создает новый мир, причем теми путями, которыми хочет… Август — не его отец. Он знал это и всегда этим гордился. Но разве Мико не права? Отцом он стать не сможет, а братом — никак не успевает. К тому моменту, как Хольт может открыть рот, сестра снова засыпает. Судя по шороху сзади, Дима поднимается с дивана. — Ей было плохо? — спрашивает он. Да не только ей. — Она считает, что я променял ее на тебя, — честно говорит Август, стараясь этому не придавать значения. Проверяет, насколько отстраненным и безразличным получается голос. Дубин кладет руки на плечи и жмет. Кровь бежит к затекшим мышцам, потом в шею, а оттуда — в голову. — Могу ее понять, — тихо говорит Дима. От таких слов Август оборачивается, а Дубин садится рядом, глядя с сожалением. — Ей шестнадцать, и она осталась одна. Все эти угоны машин — это попытка привлечь внимание. Алкоголь — попытка забыться. Подружки — поиск близких людей. У нее нет родителей, а ты уже был слишком взрослым к тому моменту, как она появилась. Думаю, этим летом мы ее совсем добили… — Мы? — удивляется Хольт. — Ты тут вообще причем? — В ее глазах я самый большой враг. Сам подумай. Ты посадил ее в пансион в качестве наказания, и у нее вокруг не было даже знакомой прислуги. Целое лето в тюрьме для благовоспитанных девиц, пока ты летишь в Россию, находишь там друзей, с которыми вместе дерешься, находишь какого-то… твинка, — слово звучит странно из его уст. — И даже предлагаешь ей, запертой в пансионе, по телефону со мной поболтать, пока мы на воле хлещем лимонад и в семейном кругу смотрим киношки. Тебя бы это не разозлило? О, его бы это разозлило, точно. В подростковом возрасте его злило вообще все. Один раз так взбесился, что чуть не сгорел в собственной комнате, да так «высадил» себе спину, что валялся целый месяц овощем. Но Мико — совсем не он. — Пансион — не тюрьма, — говорит он. — И у нее, как ты заметил, есть и прислуга, и подруги. У меня в ее возрасте не было друзей. — Заметно, — хмыкает Дима. — Думаешь, ей так важна и прислуга, и пансионы? Она же злится на вас с отцом за то, что вы спонсоры войн. Она у тебя просила денег? Ругала за деньги? — Нет, — говорит Август. — Но еще бы я ей дал такой повод. У нее всегда было все самое лучшее. Ее даже… полюбили сильнее меня, когда стало ясно, что детей у меня не будет. Когда-то он на это обижался, причем не очень долго. Разумеется, Хольт понимает всю важность наследников. А еще он всегда понимал, какой груз они обрушивают на Мико. Ее изначально не растили под наследницу. Она всегда была маминой дочкой, пока не случилось то, что случилось. — Любовь ребенка еще можно купить, но для адекватного взрослого человека все куда сложнее, чем ты думаешь, — говорит Дубин, как будто бы снова в десятый раз объясняет, что ему не нужны шмотки или новый мотоцикл, чтобы он продолжал любить Хольта. — Ты сам мне говорил, что Мико умная. Ей уже совсем не деньги нужны. — И что тогда предлагаешь? — хмыкает Август. — Перестать давать ей карманные? — Прекрати язвить, — терпеливо отвечает Дубин. — Просто общайся с ней на равных. Интересуйся ее мнением, разговаривай с ней о чем-то еще, кроме экскурсий и языков, которые она не хочет повторять. Люби ее и уважай. — Откуда ты такой образованный, психолог? — Август трет лоб тыльной стороной ладони. — Меня воспитывали женщины, — смеется Дима. — Нет, я серьезно — она еще ребенок, но разве ребенка не надо все равно уважать? Ты за это всю жизнь боролся. — А если она скажет, чтобы я с тобой расстался? — Хольт вскидывает бровь. — Уважать, а не потакать. Ты же взрослый, — напоминает Дима, слегка шлепнув по груди. — К тому же, кому искать компромиссы, как не Хольту с Хольтом? Придумаете что-нибудь. — Пускай сначала поправится, — говорит Август. — Обязательно поправится, — Дубин снова касается его руки. Герман обсуждал с ним шанс использования экспериментального лекарства. Хольту очень не хочется повторения своей истории, чтоб Мико спасали всякими экспериментами, поэтому он еще исследует этот вопрос, изучает риски, ну и, конечно, думает о том, как провернуть все законным путем. Сестре, конечно, очень не понравится долго ездить в инвалидной коляске, зато ей не придется стрелять молниями из рук. И, конечно, ей не придется быть одной — он ни за что ее не оставит.