договоры

Августу не нужно быть профессором или сыщиком, чтобы знать, где ее искать. Он сам прятался здесь когда-то: и еще до, и после, когда электрический замок на чердак перестал быть помехой. Мико для своих шести лет страшно умна и уже по-семейному уперта. Должно быть, украла у какого-нибудь слишком доброго охранника ключ. — Я сам, — говорит он своему ассистенту. — Но вам нельзя, а вдруг там что-нибудь замкнет, а вдруг вы упадете? — начинает бурчать этот тощий гомик. — Я сказал, что я сам, — повторяет он. — Полезешь — скажу, что ты меня чуть с лестницы не сбросил. Тупой идиот теперь будет минут пять соображать — повестись на шантаж или лучше рассказать кому-то важному о том, что наследие Хольтов в полном составе забралось на восточную крышу, прямо над офисом их отца. Ветер так приятно бьет в лицо! Отсюда, как и прежде, видно весь центр, как на ладони. Родные дома, и разделяющие их каналы — почти схема сердца и кровеносных сосудов. Уже промозгло, а небо проигрывает схватку с тучами. Солнца не видно. Ну и хорошо. Хочется спрятаться в тени непогоды. Мико сидит у основания антенны и рисует, крепко держа ладошками листы, а иначе ветер сразу загибает края. — Привет, — безрадостно говорит она, завидев брата. — Вы меня нашли? — Я тебя нашел, — он садится рядом, прямо на ледяное шершавое покрытие. — Холодно. Хочешь на руки? — Да, — соглашается она охотно. Август ее забирает на колени и смотрит в альбом — а там неумелые линии изображают покосившийся дом на улице Рокин. Только детскими руками такие дома и рисовать. — Он смешной, — говорит Мико, изобразившая крышу слишком большой. — А скоро он развалится? — Вырастешь и сама снесешь, обещаю, — улыбается Август. Младшая сестра с восторгом поднимает карандаш и заглядывает ему в лицо. — А Греттель говорит, что я вырасту и буду вами править, если не буду глупой, — замечает она. — Папа прогонит ее? — Не знаю, — Фердинанд набрал слишком хорошую команду для ее обучения. Эти же уроды и Августа натаскивали в его время, когда он с каникул возвращался домой, чтобы вместо отдыха продолжить углубленное изучение предметов. Но Августу уже не шесть лет и не десять. Его амбиции приняли интересный поворот вот уже… лет девять назад или больше. Ему до сих пор было трудно сосчитать, он не помнил себя первый год после инцидента. Мико со злости чертит по рисунку, а потом выбрасывает лист — тот по ветру сразу уносится куда-то вдаль. — Я хочу просто гулять! — кричит она. — Понимаю тебя, — говорит Август, глядя вдаль, куда-то на водную гладь позади крыш. Куда-то, где есть мнимая свобода. Где можно рассекать море, не боясь, что тебя от падения в волны ударит током. — У нас самый лучший город на свете, другого такого нет, — говорит он, а потом гладит Мико по волосам. — Мы пойдем в кафе на выходных, хочешь? Не в Реаль, а в кондитерскую. — Хочу, — быстро говорит она, а потом морщит нос. — Но Амстердам такой… Я знаю, что он хороший, но в нем одни дожди! Он такой старый! Если другого такого города нет, я хочу отправиться в любой! — Поедешь, когда вырастешь. Мы вместе поедем, — Хольт поднимается вместе с ней на руках. Болит спина, слегка жжет рубашку. Надо пойти потом на калибровку.

___

Хольт открывает глаза, когда тот же самый мелкий разряд пронзает его насквозь — прямо из прошлого и обратно в настоящее. Из девятнадцати в двадцать девять. На часах — шесть утра, первое ноября. Коммуникатор молчит, но теплится. Приятно после пробуждения получать сообщения от поздно уснувшего Дубина. У Мико самолет в час дня, надо убедиться, как идут сборы, не узнает ли пресса? Пускай дальше думают, что младшая Хольт остается в Амстердаме — «лучшем городе на свете». Август ловит себя на мысли, что уже который месяц, просыпаясь, думает не о боли, думает не о спешке, а думает о них, об этих двоих.

***

Ноябрь Дубину никогда не нравился. Дожди уже ледяные, прогнозы погоды с недели на неделю обещают снег. Игорь ему все ноет в трубку, как домой хочется, а то заебался то на югах, то в Ирландии, соскучился по слякоти, по ветерку мокрому. Дима бы сейчас с ним поменялся, а то каждый день штаны от грязи отстирывать уже руки отсыхают; стиралку же не станешь запускать каждый день, и так коммуналка бешеная. Хольт, не зная об этой проблеме, решает ее, переселяя Дубина поближе к своим прачечным. Он рассказывает, что Мико приедет в Россию, поживет там хотя бы до Нового Года, лечить ее будут там, как раз еще и врача нашли отличного в Москве, который на питерские командировки согласен, и лекарство в русских лабораториях разрабатывать удобнее — там всегда есть и пространство, и рабочая сила, и место технологиям. А Мико, хоть и будет с Никой, должна все равно оставаться под чьим-то чутким наблюдением, желательно далеко не чужого в Питере человека. Дима польщен, конечно, но немножко растерян тем, что ему выдалась честь два месяца жить в усадьбе с подростком. Очевидно, что он стал бы тем самым человеком, даже не вздумал бы отказаться, просто печально, что единственный, кому это дело поручено, не воспринимается самой Мико здраво. Ну, так ему кажется. С самолета он их встречает сам, под дождем, не желая отсиживаться дома. Стоит с маминым зонтиком в цветах (раз после потери своего на финке новый себе так и не успел купить), и видит, как спускают по технологичному трапу коляску. В самой коляске — разодетая под готку Мико, все еще обвешанная огромными крестами, цепочками, кольцами, и даже сидящая в порванных джинсах. На погоду она смотрит так, будто бы сама устроила этот ливень и сейчас начнет метать молнии не хуже брата. Рядом с коляской стоит стройная высокая девушка с любопытными формами и рыжими волосами. Она тоже поднимает зонт и придерживает подопечную за плечо. А потом у трапа они и встречаются. — Привет, Мико, — говорит Дима. — Привет, — надо же, сегодня начинаем без острот. — Ждал под дверью? А, ну все в порядке. — Да брось! — прерывает ее телохранительница, усмехнувшись. И младшая Хольт, зыркнув на нее… щурится, но сдерживает улыбку, а потом шлепает Диму по руке, будто бы он не догоняет шутку. — Уже расстроился? — Это доставило бы тебе удовольствие? — улыбается Дубин. — Тогда точно нет. — Грубо! — замечает девочка. — Думала, ты должен со мной сюсюкаться. — А я должен? — усмехается Дима. — Только попробуй, — бормочет Мико. — Домой хочу. — Поехали, — Дима идет прочь от трапа, но коляска едет с ним вровень, девчонка сама ей управляет с помощью сенсорного пульта. — Дмитрий Дубин. — Ника Чайкина, — говорит рыжая девушка, улыбаясь ему. — Рада познакомиться. — А дома оказаться рады? — спрашивает Дима. — О, сто лет тут не была! — кивает девушка. — Можно на ты? — Конечно, — кивает он. — На английском, пожалуйста! — шипит между ними кое-кто недовольный. Дима с усмешкой замолкает. А телохранительница не промах! Может делать Мико замечания, может сама близким семьи предлагать на «ты» перейти. Понятно тогда, как она со своей подопечной так быстро сдружилась. — Далеко ехать? Я по картам не смогла найти, это что-то в лесу? — спрашивает девчонка уже у машины. — Ну, далековато, — он хотел бы сам ее пересадить в машину, но Ника с этим ловко управляется, да и вряд ли бы Хольт позволила бы это сделать кому-то, кроме своей поверенной. — Могу вбить точный адрес, показать в масштабах города. Мико всю дорогу ворчит что-то о худшем городе на свете, но Ника, судя по лицу, и сама не особо-то понимает, о чем речь — скорее всего, о Питере, раз они здесь. Пару раз встают в пробках, в это время Дима с телохранительницей болтают о пельменях — жутко пельменей хочется. Мико узнает, что они о русских дамплингах говорят, и теперь хочет есть, но в фастфуд они не заезжают. — Хочу! — Нет! — Поехали! — Нет! — Сейчас же! — Нет! И так минут пять. Ника с улыбкой вторит на разные лады, Мико требует уже больше ради соревновательного интереса, но так и не побеждает. Дима сидит в телефоне. «Ну и как она там?» — спрашивает Хольт. Без всяких слов Дубин записывает голосовое сообщение. Август отвечает плачущим смайликом и добавляет «скучаю». Он бы согласился поехать в Мак, нарушив план лечения? Даже сказать трудно. Усадьба тоже в дождях погрязла, но во дворе работает система сливов, слякоти, как таковой, нет. В жилом крыле уже достаточно тепло, комнаты их находятся рядом. Дима, как и ожидалось, жить будет в спальне Августа. Большеваты хоромы, но Хольт обидится, если Дубин захочет жить где-то еще, кроме как в его «покоях». Вещи Мико уже заносят в ее гостиную каким-то пустынным караваном, даже приставку с собой свою взяла, а не купила новую. Затем заезжает сама виновница торжества, потом заходит Ника. Дима уже думает зайти следом, посмотреть на обстановку, обсудить ужин, но… — Тебе сюда нельзя! — заявляет девчонка, перегораживая проход. — Вход только для своих! Телохранительница за ее спиной закатывает глаза, а потом просто кивает Диме, мол, смирись. В каких-то вопросах даже она не может подростка переспорить. Дима, конечно, еще недостаточно свой, чтобы на чем-то настаивать, а потому просто вскидывает руки. — Ладно, ладно. Но если что — зови, — говорит он. — Мы с Никой разберемся, — говорит Мико. Ну, что поделать? Дубину даже не обидно, просто тревожно немного. И вот так придется жить два месяца, если не больше? Август, конечно, скоро к ним приедет, — он обещал через неделю, — но даже с ним под боком не получится ничего, так Дубину кажется. Он не собирается прятаться, да и Мико уж точно не будет, она тут хозяйка покруче него, но у нее есть предубеждения, а у него с ней нет точек соприкосновения. До конца дня они видятся только на ужине: Хольт в лучших традициях своей фамилии лопает с аппетитом, но почти не жуя, и практически не разговаривает. Ника подсказывает, что к ночи у нее настроение сильнее портится. Дубин знает, отчего, Август ему писал — у Мико фантомные боли, ей иногда даже спать невозможно. Этой ночью он воочию это видит. Дубин спит на краю кровати, на толстом одеяле, не укрываясь. В комнате и без того жарко. Не хватает, конечно, его мини-станции рядышком, чтоб он прятался под свое покрывало и гундел, что у него мерзнут ноги, чтобы его обняли. Но вместо этого его будит гудок коммуникатора. У Мико показатели зашкаливают. Дима, спросонок и не вспомнив, к чему это, идет сразу к ней в комнату. Открывает дверь в прихожую своим коммуникатором, еще из коридора слышит крики из-за двери спальни — и тогда ускоряется. А когда вбегает, видит, что Мико на койке вцепилась в плечи Ники, пока та сжимает ее ноги, не реагируя на крики прямо в ухо. Тут же обе они оборачиваются на него, и девчонка обращает крик в сторону незваного гостя. — Убирайся вон! Я тебя убью, убирайся! Я все расскажу, пошел нахуй отсюда! — вопит она. — Дмитрий, выйди! — с ней вперемешку заявляет Ника. И он резко захлопывает дверь, отшатываясь от нее. Продолжаются крики, теперь уже сплошь гнев вместе с болью. Рыдания не смолкают, раздаются у него в ушах даже когда он достаточно далеко отходит, садясь на диван в прихожей. Ужас и страх никуда не деваются, когда Дубин понимает, почему ей больно, просто дополняются бессилием и… небольшой обидой. Он же не сделал ничего плохого, почему так? Впрочем, Мико запрещала заходить, а он пришел. И до сих пор тут сидит, в ее апартаментах. Ника нескоро выходит, чтоб принести из ванной новые смоченные водой тряпки. Конечно, она не удивляется, увидев Дубина здесь, но и не злится, лишь устало хмурится. — У нее фантомные боли, психосоматика, — говорит она, стоя у раковины и выжимая до конца уже использованные полотенца. — Я знаю, Август… Мистер Хольт рассказал, — Дима стоит в дверях, вздыхая от бессилия. — И… ничего с этим нельзя поделать? — А что поделаешь? Обезболивающие не работают, это же психическое. Массажи помогают и примочки — по сути, они ничего не делают, но ей кажется, что боль уходит. Сегодня просто слишком резко началось, — Ника набирает в близлежащую корзинку новые полотенца, вымачивая каждое. — Ты же завтра на работе до встречи во «Вместе»? — Ага, — говорит Дима. У них запланирована поездка в Башню, где на Новый Год будет тот самый раут вместо упущенного раута по случаю открытия. Август хочет показать сестренке свои новые владения — хотя бы поверхностно, до собственного приезда, и пока не выпали первые снега. В первой половине дня Дубин всегда на работе, так что они встретятся там уже под вечер. — Я постараюсь с ней поговорить. Простить она не простит, но может сжалиться, — Ника машет рукой. — Отойди-ка… И иди спать, Дмитрий. Тут все равно ничего интересного, правда. Спать ему и правда надо. Завтра в отдел. Тут сидеть не просто нельзя, тут сидеть бесполезно, что еще хуже. Уснуть сразу, конечно, не получается. Беспомощный девчачий вой продолжает стоять в ушах.

___

Башня «Вместе» не похожа на себя прежнюю даже снаружи — у нее теперь сверху есть смотровая площадка без окон. Баннера с жестом «мир» нет, теперь только сияющая эмблема HOLT International на фоне оранжевого квадрата в перспективе. На вершине — мощные антенны. Изначальный ступенчатый стиль сохранили, он очень подходит фундаментальной силе, с которой себя сравнивает Хольт. Внутри очень светло, но нет ни единого живого цветка, нет мягких кресел с цветной обивкой, нет картин, а ресепшен стал длиннее в три раза. Секретарш много, и каждая в работе. Интерьер мебели и коридоров с темными плиточными полами не отвлекает от светлых стен и полупрозрачных экранов, демонстрирующих работу всевозможных отделов филиала. Мико приветствует встречающих с ногой, закинутой на колено — попросила Нику так ногу ей положить, чтобы не выглядеть слабой. Дима, немного опоздавший на встречу, даже не переоделся из формы и пожимает всем руки, так и не расстегнув куртку. «Деловые костюмчики», как называет Ника толпу разношерстных заместителей, очень радушно улыбаются, чествуя младшую Хольт в стенах филиала. Им показывают дорогу до конца этажа, в приемные помещения, и к кабинетам сотрудников. На первых этажах работает, в основном, обслуга, а самые важные этажи находятся выше. Столовая на пятом, но туда можно и не подниматься, на каждом этаже по обеденной зоне. Все отделы работают до сорок пятого этажа. — А выше? — спрашивает Мико. — Выше — технические этажи, этаж для проведения мероприятий, а дальше — помещения высшего руководства, — отзывается заместитель Августа. Все, как было при Разумовском, но тот делил рабочий этаж еще и с одной из серверных. А выше у него еще был лофт, который Дубин с Игорем потом обыскивали лично. Интересно, что там сейчас при Августе? Понятно, что кабинет он мог бы оставить себе, но Хольт редко согласится отдать половину своего рабочего этажа под какую-то техничку, пусть и очень важную. Может быть, он работает там, где раньше был лофт. — А где будет раут по случаю Нового Года? — спрашивает Дима. Как странно по-английски общаться в комнате, где сплошь русские люди, и только ради Мико. — На этаже для мероприятий, конечно! Оттуда самый лучший вид, для этого и площадку достроили, — делится заместитель. — Я хочу ее увидеть, — тут же говорит Мико, дернувшись так, что нога ее безвольно падает с колена. — К сожалению, сейчас верхние этажи недоступны для посещения, — отвечает заместитель, чья улыбка едва вздрагивает. — На технических этажах… — Разве я не полноправная владелица этого филиала наравне с моим братом? — спрашивает Хольт тем тоном, который предвещает скандал. Но пока что ее голос звучит даже не пискляво. — Э… — заместитель стреляет глазами в помощника. Тот, более спокойный и подкованный, выходит вперед. — Насколько мне известно, первичного приоритета у вас нет до особых распоряжений, — говорит он. — Уверен? — спрашивает Мико. — Я могу получить этот приоритет, позвонив прямо сейчас начальнику твоего начальника. Она уже вытаскивает телефон. — Вы можете попросить, но на верхних этажах у нас нет так же и технической возможности… вас сопровождать, — говорит помощник ровно. — У вас лифт работает, — говорит Мико. — А ехать я и сама могу. — Там пока нет условий для инвалидов, — говорит помощник. Ника, видит Дубин, набирает полную грудь воздуха, поджимая губы. Она уже наклоняется к Мико, замеревшей с телефоном в руках, но та отшатывается, и подъезжает вплотную к заместителю, а потом манит пальцем вниз. И, стоит ему робко наклонится, она хватает его за повисший галстук, чтоб наклонить быстро, до конца, и прямо к своему лицу. — Ты об этом пожалеешь, — обещает она тихо. Дубин, оказавшись рядом, не смотрит на Нику, которая могла бы его уберечь от жеста; он хватает девочку за запястье, наклоняясь к ней тоже. — Прекрати, — просит он, обращая гневный взгляд на себя. — Мисс Хольт! — восклицает кто-то из «костюмчиков». — Вы не так поняли! — Да помолчите еще вы! — на русском замечает им Ника. — Ты вообще тут никто, нечего лезть, куда не просят! — шипит на него Мико, поднимая вторую руку, но путаясь в полах чужого пиджака. Дима разгибается, отпуская ее кисть, и растерявшаяся на секунду девчонка упускает заместителя из хватки. — Мисс Хольт хотела сказать, что хотела бы еще до Нового года увидеть место, где они с братом будут вести прием, — говорит телохранительница. — Но очень сожалеет, что не получится. — А еще я хотела сказать, чтоб вы все отсюда убирались вон. Прямо сейчас, — говорит Мико стальным тоном. — Ника, проводи их. И этого тоже захвати. Она тычет большим пальцем в Дубина, стоящего сбоку. Чайкина, вздохнув, ставит руки в боки. — Мисс Хольт хочет обдумать ситуацию, — говорит она. — Позвольте объяснить ее позицию в любом из кабинетов. «Костюмчики» что-то не спешат слушаться. Но заместитель, поправивший галстук, смотрит на девчонку так, будто с таким нравом уже сталкивался. Хольты точно стали его наказанием. — Пройдемте, — говорит он. Дима следует за ними, сам закрывая дверь в стеклянный кабинет. Не особо-то и далеко, и не особо-то скрытно: весь коридор, как на ладони. Разве что, Мико за углом и ее не видать. Сидит у окна, наверное, и думает разнести здесь что-то, но по углам нет приклеенных к полу китайских ваз. — Ты точно будешь уволен, Семен, — говорит заместитель тому самому помощнику. — Ты хоть понимаешь, что ты ей наговорил? Теперь все наши головы полетят! — Но ведь, — Семен хмурится, ничуть не прячась, не вжимая голову в плечи, — у нее и правда нет приоритета. И даже если она свяжется со старшим братом, он не может ей его выписать. Она наследница, но не сотрудница корпорации. И она инвалид, у нас теперь нет такого слова? — Мужчины, — хмыкает Ника, оглядывая каждого из них, и в голосе слышен горький смешок. — Гении бизнеса. Вас не учили общаться с подростками? Вы не знали, кто к вам едет? — Мы, несомненно, рады присутствию мисс Хольт в стенах концерна, — говорит кто-то третий из толпы. — Но ее поведение непредсказуемо. Мы настроены вести переговоры, работать, а не быть няньками. Между прочим, это ваша стезя, если мы правильно помним? Дима, будто чувствуя что-то, оглядывается и видит, как в лифт заезжает коляска. Мико, сотрясая в воздухе карточкой допуска, замечает его взгляд и показывает ему средний палец. Двери лифта закрываются. — Ника, — зовет Дубин. — Мико села в лифт. — Как? — обернувшись, Чайкина видит, как за стеклянными дверьми кабинка с подростком на коляске уезжает из поля их зрения. — Твою мать! Из кабинета они выбегают друг за другом, а следом за ними идут и «костюмчики». Одни ругаются меж собой, а другие не стесняются выражений и напрямую в адрес девчонки. Дима понимает, что за злость его коробит изнутри, и на кого конкретно. Лифт поехал вверх. Дубин встает в соседнюю кабинку, думая, какой этаж нажать, куда рванула Хольт. Если это гостевой лифт, тут нет номеров технических этажей. Здесь лишь этаж верхнего руководства и… площадка. Стоит ли думать, куда поехала девчонка, которую ткнули носом в землю? Поехала доказывать, что она глава офиса или поехала туда, из-за чего начался сыр-бор? Они с Никой одновременно нажимают нужную кнопку. «Костюмчики», замерев в холле, требуют: — Куда она поехала? Куда вы едете? — Хольт оторвет нам головы, — безрадостно и тихо замечает заместитель. Пока они едут вверх, глядя, как мимо мелькают этажи, Ника трет лицо рукой. Она не за старшего Хольта переживает, а Дима вот за него и переживает, но сейчас не так сильно, как за Мико. — Свиньи, — говорит он спустя этажей десять или пятнадцать. — Что поделать, ей с ними всю жизнь возиться, — Нике эта мысль самой не особо приятна, но ей как будто надо это озвучить, успокаивая себя. Она же наследница Августа. А Август говорил, что не проживет до тридцати пяти. Шесть лет — лучший из прогнозов. Сколько из них Мико проведет в коляске? В какой из этих годов она повзрослеет достаточно, чтобы принять от брата эти «лавры»? И повзрослеет ли вообще? Можно ли подготовиться к тому, чтобы каждый день общаться с бездушными акулами? Август, такая же акула, сам не всегда готов. Пока минуют еще десяток этажей, Дима придумывает план. Что он сделает, увидев Мико? Она же даже подойти к себе не дает. Она же… Она же всего лишь ребенок, господи. Может ли он ее винить или ругать? За что ругать? Максимум за то, что своровала пропуск. Сбежала? Так она все равно в собственном филиале находится, что бы там эти утянутые брюками зады не говорили. — Я с ней поговорю, — говорит Ника. — Нет, я и сам могу попробовать, — отвечает Дима. Переговорщик из него никакущий, конечно, но он не с преступником говорить собирается, а с заложником. — Думаешь, она тебя послушает? — Чайкина складывает руки на груди. Дима расстегивает куртку — жарко стало. И засовывает в карманы руки, размышляя. Если уж у них с Августом оказалось предостаточно общего, он найдет, что сказать его сестре. Наверное. Есть же что-то общее и у них, он уверен. Хотя бы то, что они оба младшие, и то, что они всегда в тени. Они оба злы, и злы бесполезно. — Узнаем, — говорит он, и путь продолжается. Этаж с площадкой абсолютно пуст и даже не облицован до конца. Тут, видимо, закончился рабочий день, никого не видно. И только лишь у дальних дверей, у больших, закрытых наглухо, девочка на коляске тянется пропуском до замка. Двери, конечно, распахиваются — пропуск высшего уровня. — Мико! — зовет Ника. — Отстаньте от меня, в конце концов! — рычит Хольт, оборачиваясь. — Попробуйте только подойти! — Не будем мы тебя забирать, — говорит Дима. — Мы с тобой пойдем. А эти... придурки могут ворчать, сколько влезет. — Врешь, Твинки! — морщится Мико. Тогда он начинает идти к ней без разрешения, выдохнув через нос. Хольт рычит, шипит, одними матами начинает общаться. — Не ворчи, — спокойно замечает Дима, встав рядом с ней у дверей, которые закрываются. — Давай сюда. Он сам прикладывает пропуск к дверям, чтобы девчонке не пришлось тянуться. Мико, на момент растерявшаяся от такого спокойного тона, пока не сопротивляется. — Дмитрий, там даже нет навеса! — замечает Чайкина. — А если дождь? — Лучше займись «костюмчиками», я с ними не полажу, — отвечает Дубин. — А мы подождем тебя снаружи. И везет коляску вперед, приподнимая там, где на подступе нет ступенек и неровно еще лежит настил. А потом Мико может ехать сама. Площадка большая, человек тридцать вместит — а больше и не надо, наверное. На мероприятия в HOLT International не пустят кого попало. Дубин идет к самому краю, берется за перила, глядя с небольшим страхом — на такой высоте замирает внутри все, желудок подступает к горлу, а во рту становится сухо. — Давай сюда, — он машет рукой. Снизу перегородки тоже стеклянные, так что даже сидячему будет видно все — весь город, как на ладони. Такой близкий, такой пестрый. Серый, но так бывает не всегда. — Думаешь, побалуешь меня — и мы лучшие подружки? — спрашивает Хольт, подъезжая под бок и глядя на сырой пейзаж. Прямо как эпоха Ренессанса. Сколько всего. Вон там скоро поднимут мост для промышленных судов. Огни на улицах начинают загораться, одна за другим, и весь город лениво, но уверенно оживает оранжевыми капиллярами, район за районом. — Нет. Просто у нас общие интересы, — говорит Дубин. — Меня эти идиоты достали. Вспомнил своих коллег. День тоже был тяжелый. Прямо из отдела, от тяжелых взглядов, соваться под такие же, но уже настолько важные, что блевать тянет — это грустно. — У нас! Общие интересы! — Мико хмыкает. — Не устала слушать про приоритет? — Дима падает рядом, прямо на настил, потому что сесть здесь негде, а стоя он не может рыться в рюкзаке, который притащил с собой. Порывшись, достает альбом. Ветер немного треплет страницы, но работать можно, пока нет дождя. Он будет дураком, если упустит сердце города на своих глазах. Отсюда видно Английскую набережную, неподалеку дом Игоря, дом Юли дальше, за рядом улиц. Исаакиевский собор, который обожает Август. Башня Адмиралтейства, где он студентом любил гулять. — Меня это всю жизнь достает, — он роется в поисках карандашей. Ветер слегка стихает, теперь слышно, как за дверями Ника выясняет отношения с «костюмчиками». — Да, я в курсе, — скалится Мико. — Я читала — вернее, не читала про тебя ничего, кроме того, что со своим дружком вечно бегаешь. Где он сейчас после того вашего дурацкого дела? — В отпуске. Выбрал пожить для себя, — говорит Дима, выставляя карандаш перед собой, чтобы выбрать нужные пропорции. Он не сможет нарисовать все, но может попробовать мост через Петровский фарватер. — А я... сколько не сделаю в одиночку, на меня все равно не смотрят так, как смотрят на него. — Последнее, что про тебя писали — как ты был ранен при захвате, — говорит Мико. — Август отменил все встречи на три дня. — А в участке сказали, что я защищаю преступников, потому что сплю с твоим братом, раз расстроился, что одного захватчика убили, — Дима рисует несколько прямых простых форм — одна абстракция, которая начнет дышать через пару штрихов. — А начальник сказал, что убийцу нельзя отстранить, потому что он герой. Мико молчит. И смотрит ему через плечо, на лист в альбоме. Потом достает телефон и начинает весь вид фотографировать. — У вас тут грязно. И скучно, — говорит она. — Не знаю, что Август здесь нашел, кроме тебя. — Для меня это лучший город на Земле, — говорит Дима, рисуя железные канаты. Черты пляжа у подножья моста стерлись в сумраке, но на рисунке еще целы. И когда он поднимает глаза на Мико, та смотрит вдаль, будто что-то болезненно знакомое привлекло ее взгляд. — Когда Август приедет, он обязан будет тебя повезти по достопримечательностям, а не запихнуть сюда снова. Сам-то по собору тащится, — говорит он. — Какому? Я их вижу аж четыре… Нет, пять, — Мико вскидывает руку, указывая на Николо-Богоявленский. — Вон тот? — Нет, он выбрал самый популярный. Исаакиевский. Смотри. Дима находит его безошибочно — при дневном свете найти даже труднее, чем с ночной подсветкой. Указывает рукой, помогает проследить. — Исак… Исакеск! — Мико фыркает. — У вас тупые названия. — Saint Isaac's Cathedral, — говорит Дима, чтобы было понятнее. — У него серые стены, а с каждого фронтона разные фрески и статуи. Его строили специально под Питерскую пасмурность. Когда небо голубое, заметно, какой он… мрачный местами. — Еще и купола золотые. Тогда ясно, это в его вкусе, — Мико усмехается. — А на другие Август вообще не смотрел? — Когда-нибудь он соберется и порядочно поездит по достопримечательностям. А то лишь раз был в театре с моей семьей, и то — опоздал, — Дима усмехается. Мико опять молчит. Может быть, оттого, что Август с его семьей ходил в театр, развлекался, когда она была в пансионе? — Вечно он… пропадает. А мне ждать, — говорит она. — Сначала запасной вариант папки, теперь его запасной вариант. — Он тебя такой не считает. А все, что у него по этому поводу есть в голове, вдолбил ваш отец, — Дима не может Августа не защищать, снова возвращаясь к рисунку. Белые столпы с канатами, фарватер черный и тревожный, покрытый волнами, а машинки просто ничтожные. Оба берега «замусорены» стройками, которые не кончаются никогда. — Тебе откуда знать? — фыркает Мико. — Думаешь, раскусил Августа за три месяца? Три месяца. Точно, он и не помнил, что уже столько прошло. Кошмары с Отто еще напоминали о себе им обоим, но… и правда чуть реже. — Мне и не надо было никого раскусывать. Август сам себя всю жизнь считал запасным вариантом, — Дубин фыркает, а потом ребром ладони слегка гладит рисунок. Ветер счищает крошки грифеля за него. — В этом мы с ним и сошлись. Он стал первым, а я… ну, я пытаюсь показать, что тоже значу что-то по отдельности. Если уж второе дело Чумного доктора и пуля в бронежилет тяжело убеждают людей, придется ждать, пока какой-нибудь еще маньяк объявится. Бог любит троицу, так у нас говорят. Мико усмехается. Дубин смотрит на набросок — оказывается, ничего особенного. Фарватер сверху не так велик, пусть и по-прежнему красив. Но рисунки он не выкидывает. Рисунки — это уроки. Он пытается взглядом найти что-то еще и думает просто нарисовать Крестовский остров. А потом сдается. Нет. Некоторыми вещами лучше просто любоваться сверху, и так зная, что они красивые без могущественного смысла. Дом — это иногда просто дом. — Не понравилось? — спрашивает Хольт над плечом. Дима, поджав губы, качает головой. — Ожидал большего, — говорит он. — Тут не рисовать надо, а просто момент ловить. Жить сегодняшним днем. Если зима будет холодной, залив совсем немного замерзнет, Нева в каналах покроется льдом. Питер станет маленьким, укрытым снегом, таким уютным, как каморка в большой советской квартире в семейный праздник. Перед глазами пролетают два маленьких хлопья. А потом еще. И еще. — Снег, — хмыкает Мико. — Надо же, — говорит Дима, удивляясь. А потом улыбается. Вечерный город начинает заплывать на фоне холодных «соринок». Ника идет к ним от входа, кладет руки на плечи Хольт. — Для Санкт-Петербурга снег в начале ноября - рано, — говорит она. — Нам пора, холодно будет. — Зато весна раньше придет, — Дубин усмехается, убирая вещи обратно в рюкзак, а потом поднимаясь. Чуть не пристыл к настилу, но даже и не заметил почти, увлекся. Мико смотрит на его неловкие потуги аккуратно встать с улыбкой, но молчит. На выходе Дима сует пропуск прямо в руки заместителю, стоящему у лифта. — А Мистер Хольт… — Не узнает, — обещает Дубин. — Если научите своих сотрудников с людьми разговаривать. — Позвольте! — заместитель хмурится. — Мы… Да вы и вовсе не имеете права делать такие замечания! — Да заткнись уже! — прерывает его Мико, нажав кнопку лифта. А потом они с Димой оба машут заместителю ручкой, прежде чем кабина уносит их вниз.