договоры

В этот раз умные часы вибрируют глубокой ночью. Дима, спящий всегда чутко, легко выныривает из очередного мутного неприятного сна, граничащего с началом кошмара, и смотрит на маленький экран. Показатели Мико поднимаются на глазах. Активность мозга выше, чем нормальная. Снова боли. Дубин хотел бы встать и пойти туда, но вспоминается холодный прием вчера. Сегодня, конечно, после Башни за ужином они даже смогли поговорить: обсуждали, по большей части, Димино образование, а потом образование Веры, но, как говорит Мико: «побаловал меня — и мы лучшие подружки?». Нет. Ему кажется, что нет. Лежать тоже очень тяжело, зная, что ей там так плохо. Он почти даже слышит сквозь толстые стены скулеж и вой, тихий и успокаивающий голос уставшей Ники. Когда телохранительница вообще успевает спать, если почти каждую ночь ей тут же надо встать с соседней кровати, если с Мико вообще можно лечь? А днем еще приходится бегать. Вот кто бы сказал, что за инвалидами гоняться приходится? Впрочем, тут же вспоминается, что Август, вообще-то, тоже инвалид, пусть и со своеобразным протезом. Хольтов, наверное, привяжи к дереву и тогда тоже бегать надо будет. Из размышлений его вырывает новая вибрация коммуникатора, но в этот раз с тихим булькающим звуком — сообщение. Дубин читает, видя, что оно от Ники. «Мико просит тебя прийти». Он поднимается, не медля ни мгновения, и уже по пути из их с Августом комнаты в комнату девчонки думает, зачем он там понадобился. Может, ей нужно на кого-то погневаться, а на телохранительницу из дружбы нельзя. Может быть, хочет отвлечься разговорами? Мико в своей спальне лежит, блестящая от пота или влажных полотенец, а на постели вытянуты ее ноги — совершенно расслабленные, худые, покрытые шрамами, которые теперь никогда не заживут. Хольт видит его и усмехается. — Что, все-таки стоишь под дверью? — спрашивает она чуть осевшим голосом, но еще бодро. — Бегаю быстро, — Дубин подходит ближе, чувствуя, что разрешения спрашивать не надо. Ника сидит в изножье на койке девчонки, гладит маленькие ступни. Мико, едва взглянув туда, поджимает губы и плохо сдерживает стон. — Массажи не помогают, — по-русски говорит Чайкина. — Посидеть рядом? — Дима едва присаживается на край постели. — Да нет, потанцуй, дай только песню выбрать, — ворчит Мико, а потом убирает со лба надоедливую отросшую челку. — А что, альбом с собой не взял? — Не знал, что надо. Сходить? — спрашивает Дубин. — Давай, сгоняй, — кивает Мико. Он быстро уходит и быстро возвращается с ненаглядной папкой, которую открывает на первой странице. Папка уже не новая, какая-то там по счету уже за этот год, но рисунки в ней застали прошлый приезд Августа. — Это кто? — спрашивает девчонка. — Преступник. Фоторобот, — говорит Дима, положив альбом на кровать, чтобы и Ника тоже видела, хоть и вверх ногами. — Не пригодился. — У вас тут преступники страшнее, чем монстры в видеоиграх, — говорит Хольт. — А в какие игры ты играешь? — спрашивает Дубин. — Сейчас в Death Stranding, — отвечает Мико. — Симулятор курьера доставки. Дима такую игру не знает, и не знает еще, смеяться ли или грустить над выбором игры. — А это Собор Святого Айзека, — девчонка тычет в следующий рисунок. — Я нагуглила, как он вблизи выглядит. Что, с Августом ездили? — Так точно, — Дубин перелистывает страницу — прямо на портрет покорного слуги. — Фу, кошмар какие вы влюбленные, — тянет Мико. А потом громко стонет, запрокинув голову. Дима очень серьезно за ней наблюдает — сверху она выгибается, но снизу прямая, не напряженная. И сколько Ника не массирует ноги снизу вверх, не получается ничего. Дубин понимает, что от него требуется, и перелистывает два портрета Августа, прежде чем может показать нарисованный с натуры стол Игоря в полицейском участке. — Вот здесь я работаю, напротив этого стола, — говорит он. Компьютер, кружка с трещиной, теннисный грязный мяч — все на месте. Не нарисована только пыль, которой это все уже покрылось. Как будто Гром сейчас прямо отодвинет стул и плюхнется на свое место. Дима листает страницу, видя, что Мико наблюдает. Вот памятник Цоя. Вот Бьянка в виде собачки с аккуратными волосами и опущенными к голове ушами. Снова Август — перерисовка с глупого селфи, которыми он Дубина забрасывает иногда прямо со встреч с акционерами. Хольт стонет на очередном портрете брата, уже горько посмеиваясь. Потом видит понтонный мост еще до развода. Дальше — Эрмитаж. А за Эрмитажем, внезапно, особняк «Юность» у Невы, даже с водонапорной башней. — А это что, твой дом? — спрашивает она. — Нет, — Дима улыбается лишь секунду; мысль о том, что он мог бы в такой хламине жить сама по себе не забавная, но мысль Мико об этой мысли — уже да. — Это… место, где Август меня спас от Отто. Мико двигается поближе, рукой упираясь в постель рядом с Дубиным, чтобы получше приглядеться к рисунку. Разбитое крыльцо, заколоченные окна. Башня едва-едва косится, как будто случайно плохо нарисовал. Может, и так. Это было очередной плохой ночью, и он просто дал руке действовать без задней мысли. — Август сказал, что это ты его спас, — говорит она. — Ну, он пришел спасать меня, — выдыхает Дима. А потом молчит, прежде чем понимает, что от него требуется полная история. — Все в порядке? — спрашивает Ника, тоже внимательно слушая. — Да, это же было три месяца назад, — говорит он. Но Чайкина — взрослый человек. И она видит, что рисунок свеж, значит, память не согласна утихать, но ничего не говорит, в отличие от Мико. — Ты бы не убил Отто, — произносит она. — Ты из мирных. Август убил его за тебя. — Отто был другом сообщника Чумного Доктора, а Чумной Доктор хотел взять меня в плен, — говорит Дима. — Пришлось нам двоим драться. Шрайбер еще украл у твоего брата прототип оружия — электрический рукав. Он копил и выбрасывал заряды, как позвоночник Августа, поэтому ему самому было не справиться. — Он сказал, что умер, а ты его вернул к жизни, — Мико поджимает губы, но говорит без страха или волнения. — Говори уже, раз начал. Произошедшее, оказывается, так ярко сохранилось в памяти. Вот два тела, борющихся на полу. Вот ослепительные вспышки от тяжелого кулака, а потом один хлесткий удар в грудь, гром, свет!.. и недвижимый, мертвый Август на полу. — Не надо, Мико, — слышит он голос телохранительницы. — Это, вообще-то, не какое-то веселое приключение, человеку может быть неприятно об этом вспоминать. — Но все равно надо, — отвечает Дубин, а потом вздыхает. — У Августа остановилось сердце, пришлось этой же украденной перчаткой заводить его и позвоночник заново. — А что Отто? — спрашивает Мико чуть тише. — Сердце разорвалось, — отвечает Дима кратко. — Романтично получилось, — Хольт и сама вздыхает. — Отто мне нравился. Диме он тоже нравился. Дубин перелистывает страницу, чтобы на ней обнаружить рисунок Финки из Канонерского парка. Вдали даже прорисовал Башню. Теперь она не такая уж и крутая в его глазах. Не такая уж и солидная. Виды оттуда не дышат. — Хочу сюда, — говорит Мико, показывая на рисунок. — Это такой пляж? — Да, — говорит Дима. — Можем завтра съездить. — Да.. — Хольт снова стонет, дернувшись, а Ника едва ли касается коленки, раз уж ничего не помогает. Дубин соображает быстро, но говорит еще быстрее. — Можем рассвет встретить там, — предлагает он. А потом додумывает. — По пути проехаться по центру, покажу места с высоты нормального человека. — Серьезно? — Ника вскидывает брови. — Мико, ты с больными ногами хочешь в машине протрястись два часа? — Лучше уж на улице, а не в кровати. Если хочешь спать — ложись, — говорит девчонка. А потом бормочет что-то на азиатском. Наверное, японский. Дима тоже спать не собирается; не сможет уснуть, поэтому предложил. Ему завтра на работу (вернее, уже сегодня), но есть вещи куда важнее — их с Мико раны. Вспоминается Август, который просит взять на пробежку с собой. Вспоминаются собственные рубцы, которые не исчезают, темнея на бледной коже. — Я буду за рулем, — говорит Ника. — А ты тогда будешь на заднем сидении с нее сдувать пылинки, иначе мистер Хольт, когда приедет, тебе открутит голову. — Ему-то? — морщится Мико. — Я сам себе откручу, — обещает Дима. — Тогда собирайтесь. Встретимся у машины.

___

Лечащий врач, кстати, не особо сопротивляется отъезду из особняка. Он узнает про маленькое путешествие к побережью из-за непрекращающейся боли в ногах и дает добро. Может быть, что-то психологическое сюда примешивает. Скорее всего, так и есть. Он даже не лечащий, а скорее дежурный, потому что лечащий еще в Москве и приедет только послезавтра. Грех не воспользоваться его отсутствием. Они снова едут к Башне, Дубин сидит на заднем сидении с Хольт и тут же отписывается Августу: «Мы с Никой повезли Мико подышать свежим воздухом, а то боли не дают покоя». — Это с ним переписка? — спрашивает девчонка. — Ага, — Дима даже не скрывает и не злится, что к нему пялятся в телефон — скрывать-то нечего. — Работаю на опережение. — Вы оба просто душнилы, — усмехается она. — Может, на этом тоже сошлись, — с улыбкой предполагает он, затем открывая карты, чтобы поглядеть, по какому маршруту ехать. На маршруте Дубин расставляет точки, но не слишком много. Просто чтобы по пути захватить несколько видов. Получается поездка минимум на полтора часа только в один конец, но домой они, наверное, уже без разглядываний поедут, просто так, как можно быстрее. Повезло, что какие-то мосты уже свели на время, а уж по пути в усадьбу все точно будут опущены до конца дня. Большую часть поездки занимает выезд в большой город по прямой, мимо всех ж/д-станций. Ничего интересного за окном нет, кроме леса и простеньких платформ. — А мы заедем покушать? — спрашивает Мико. Сейчас все закрыто, кроме фастфудов. Дима поглядывает на Хольт — она с начала поездки до синяков сжимает свои колени. Испарина на ее лбу все еще продолжает выступать. — Попробуешь шаверму? — говорит он. — Ша…рму? — переспрашивает девчонка. — Ты собрался ее кормить круглосуточной дрянью? — Ника вскидывает бровь. — Ну да, лучше ведь бургерами, — хмыкает он. — В шаверме хотя бы овощей больше. — А что насчет свежести этих овощей? — телохранительница фыркает. — Я знаю, где здесь купить нормальную, — убеждает он. — Я хочу, — заявляет Мико. Дима добавляет на карту еще один пункт, а потом скидывает все Нике, чтоб она открыла на навигаторе. Скорость они не набирают даже на прямой. Не то чтобы это приказ Хольта по аккуратной перевозке, хотя такой наверняка есть, но все и так волнуются за младшую Хольт. Даже по своей воле никто не стал бы ее перевозить на скоростях. Мико начинает медленно вдыхать носом и выдыхать ртом, пытаясь помять ноги ниже колен, но она плотно пристегнута к сидению несколькими ремнями — три сверху и два снизу. — Хочешь, я попробую? — говорит Дубин. — Не надо, все равно не поможет, — девчонка вскидывает голову, гневно хмурясь, и этим ужасно напоминает своего брата. — Расскажи, как вы познакомились? — Он пришел в участок с целой командой помощников и толпой русских генералов, потом за моей спиной стал шептаться с Отто обо мне, а я ему ответил сдержанно, но ужасно невежливым образом, и с тех пор он ко мне привязался, — признается Дима. — Прямо при всех пристыдил, — Мико едва улыбается. — Как ребенка. А потом тихо смеется. Дима не может не улыбаться, когда об этом вспоминает. И правда, как ребенка. — Помню, он рассказывал, как впервые меня взял на руки. Ему из-за позвоночника не давали меня трогать где-то до двух лет, а потом я сбежала к нему сама и никто меня током не ударил, — делится она. — Помню, что устроила истерику, когда меня хотели отобрать, и больше никто не осмеливался. — Характер уже с двух лет! — смеется Ника. — Да, — гордится Мико. Вот уже виднеется переправа. А дальше — центр города. Огни сияют в тишине, и город их принимает вполне гостеприимно. Один за другим на трассе мелькают лучи от фонарей, освещая салон автомобиля. Дима скучает по мотоциклу, серьезно. Как только они пересекают мост, начинаются крутые повороты. Дима двигается чуть ближе, чтобы своими глазами увидеть, на что Мико может посмотреть. Петропавловская крепость, конечно, выделяется при проезде мимо нее. Затем еще мост! Город их сжимает в ладони и заставляет немножко забыть обо всем, что волновало до приезда. Мико тянется к окну, убрав одну руку с колена. — Останови у метро, — просит Дима, заранее отстегнув ремень. — Тебе брать? — Если там будет в сырном лаваше, — отвечает Ника. Людей особо нет, а ларек, как всегда, светит потихоньку. Из окошка немного идёт пар. Дубин кутается в куртку, разглядывая вертел с мясом, и чувствует, как скручивает от голода живот. Он даже не знал, что так хочет есть. В машине Чайкина с Мико болтают о своем. Дима достает из пакета сырную шаверму, подает водительнице, а Мико передает маленькую классическую. Если что, доест сам, глядишь от яда и не отравится. Хольт принюхивается сначала — сладким не пахнет, пахнет мясом. А мясо, Дима знает, ей дают нечасто, и теперь совсем редко в жареном виде. Дубин откусывает свою, подавая пример, и Мико тут же вцепляется в свою зубами. Жует неспешно, пробуя. А потом кивает. — Круто. Как куриный цезарь в лепешке, — говорит она. — Но другой. — Там еще есть острый, с картошкой, с морковью, без мяса, размером побольше… — И с сыром в сырном лаваше, — Ника показывает свою шаверму. — Вкусно. Свежак. — Приятного аппетита, — говорит Дубин. — Спасибо, — кивает Чайкина. — И тебе. — Спасибо, — запоздало добавляет девчонка с набитым ртом. Едят с аппетитом, оглядываясь по сторонам, а Хольт потом вздыхает тяжело, иногда делая перерывы, чтобы посмотреть на свои ноги. Никак не может убедиться, что они не сводятся судорогой. Доедает она свою маленькую едва ли не медленнее, чем взрослые доедают свои большие, а затем вскидывает брови с довольным лицом. — Хорошо… Хоть какая-то приличная еда, — говорит девчонка. — А куда дальше едем? — Храм Спас-на-Крови, — говорит Ника, снова трогаясь вперед. — С разноцветными куполами, похож на тот, который на Красной Площади. — А, за который архитектору выкололи глаза? — Хольт оживляется. — А этот почему на Крови? — Построен на месте, где убили одного из последних русских императоров, — отвечает Дима. — На него восемь раз покушались и в восьмой раз убили бомбой. — Бомбой? — Мико мычит. — В восьмой раз? У вас, русских, какой-то пунктик на жутко крутые смерти. Дубин не сказал бы, что смерть, еще и мученическая, — это что-то крутое. Наоборот, он всегда жалел Александра Освободителя, да и всех Романовых жалел. Но нужно ли читать Мико лекции о морали? Нет уж, пускай ей их читает брат. Теперь все достопримечательности в шаговой доступности. За окном мелькают пестрые светлые здания, Мико ахает еще на выделяющемся среди всех доме Зингера, а потом считает каждую церковь, которую видит, но Спас она примечает издалека и тут же забывает считать. Долго они тут не стоят, хватает роскошного вида на подъезде к Михайловскому парку. Немножко обидно, что строительные леса очередной реставрации закрывают самый красивый угол, но хватает и просто взгляда на колокольни и экстерьер. — Пряничный домик, — удивляется Хольт. — Не, в Москве совсем другой. Этот как сказочный, но там яркий. — А все и в масштабе так, — заявляет Чайкина, снова трогаясь, чтобы развернуться и ехать дальше. — Питер — сказочный, а Москва — яркая. — Хотелось бы в Москву уже, — капризничает Мико. — Это проси у мистера Хольта, — советует телохранительница. — Может, возьмет тебя с собой в командировку. Я там тоже сто лет не была. Дальше едут улицами через Мойку, поворачивают к Зимнему мосту. Ничего интересного, Дима даже успевает отвлечься на телефон, как вдруг слышит: — Флаг Японии! — Мико тычет пальцем в окно. — Это посольство? — Да, — говорит Дубин, но неуверенно. Приглядывается — да вроде оно. Он не особо-то обращает внимание на консульства. — А что, есть знакомые японцы? — Вообще-то, есть, — резко замечает девчонка. — Я ездила в Японию на несколько месяцев, когда учила язык, и меня там любят больше Августа, потому что он забил на японский! Вообще-то, у нас бабушка — японка, причем очень важная. Август думает, что европейские корни круче восточных, потому что он расист. Дима смеется себе под нос. Август точно не расист. Может быть, сексист. А Восток он не любит, потому что там у него воруют идеи и потому что там дела ведут по-другому. Он и к России до сих пор привыкает, а менталитет познает со скрипом, потому что Дубиных хочет лучше знать. Дальше они проезжают мимо Дворцовой площади. Вот и колонна, вот и Зимний Дворец, и уложенная кругом брусчатка. Мико любуется совсем недолго. — Тут жили Императоры и Императрицы, — говорит Дима. — Внутри куда красивее. — Верю. Блеклый какой-то, но золотые элементы спасают вид, — говорит девчонка, строя из себя настоящего эксперта, будто бы она вместе со своим братом не увлекается по большей части одним техно. Дальше мимо метро самые мрачные, по-настоящему готические дома, на которые Мико смотрит, разинув рот, а потом и вовсе прислоняется к стеклу головой, держась снова обеими руками за колени. Не упускает она из виду и шпиль Адмиралтейства, промелькнувший в переулке издалека. А потом видит вблизи Его. — Обалдеть! — выдает она. — О, красивый какой, — соглашается Ника. — Я уже и забыла, что он такой большой! Исаакиевский стоит во всей своей красе. Дима столько раз на него смотрел со всех сторон, но каждый раз не может наглядеться, как и его парень. В подсветке купола еще ярче сияют золотом, но настоящая красота, конечно, наступает в солнечный день, со стороны Александровского сада. Вид такой банальный, но слишком хороший, чтобы говорить про банальность. Мико делает несколько снимков, а потом отправляет в несколько чатов. Может, и брату, чтоб его поддразнить. — Поехали, а то не успеем рассвет встретить, — говорит Чайкина. И едва снова трогается, выезжая обратно на дорогу, как тут же мимо них проносится тачка, черный BMW, и тормозит практически посреди дороги. Ника ахает от злости, а Дубин быстро прижимает Мико к сидению, загораживая собой, но ничего сверхопасного не происходит, только лишь скрипят шины. — Дура! Дура рыжая, сука! Куда прешь! — кричит ей из окна небритый тип восточной наружности. — Ты, урод, ты поворотник включенный видишь или в глаза долбишься! — орет Ника, открыв окно. — Знак видишь? «Инвалид»! — Сама ты инвалид, тварь ржавая! — дверь из машины уже открывается, и мужик под два метра ростом выходит, подбородком кивая ей. — Че, дура, поболтать хочешь? — Попробуй только подойти! — говорит Чайкина, открывая бардачок. И что бы там ни лежало, Диме очень не хочется это видеть. — Полицию вызывай! Вызывай! — развязно кричит мужик. Дима выходит, хлопнув дверью. — Полиция уже здесь, — говорит он, слегка стуча ладонью по двери водительского сидения. — Успокойся, сейчас разберусь. — Ты че, мент? — говорит ему мужик, не останавливаясь. — Форма где? Че со своей сукой не поговоришь сначала? Дима достает из кармана удостоверение, и его приходится поднять, чтобы ткнуть прямо в высокую рожу. — Старший лейтенант Дубин, — говорит он. — И я бы девушке не грубил. У нас в машине… — Да че мне твоя машина! Че, думаешь, на крутой тачке… Мужик толкает его в грудь, да причем туда, где не так уж давно сошел синяк от выстрела в бронежилет. Дубин стискивает зубы, а потом понимает, что не сдержится, и отпускает себя. Бьет ногой в пах, прямо носком ботинка, а потом, когда мужик сгибается, заламывает ему руку и хреначит об капот их машины лицом. От резкого стука кто-то внутри громко восклицает — скорее всего, Мико. — Ты че! — стонет мужик. — Охренел, лейтенант! Да я на тебя!.. Дима бьет еще разок, теперь виском. — Слушай-ка сюда, — начинает он стальным тоном, едва подрагивающим. — У нас регистратор все записывает, поворотник был включен, а в машине сидит несовершеннолетний инвалид. Ты нарушил правила дорожного движения, едва не повредил чужую машину, чудом никого не убил, оскорбил водителя и ударил пассажира. В курсе, что за такое впаять могут? — Да я… — мнется мужик, глядя на него и едва ли соображая. Запаха алкоголя не чувствуется, один лишь резкий одеколон. — Еще раз спрашиваю! — громче говорит Дубин. — В курсе, что за это грозит? И знаешь, кто у несовершеннолетней родители? Про брата было бы говорить ну слишком «палевно», выражаясь речью Грома. Мужик, кажется, со второго раза осознает, причем с такой скоростью, что взгляд у него становится почти собачьим. — Лейтенант, прости, переволновался! Мамой клянусь! Заплачу давай! Давай и тебе, и рыжей… девочке, и инвалиду! — Оставь себе, на адвоката, — говорит Дубин, заламывая руку посильнее. — Не нада-а! — вопит мужик. — Не надо адвоката! Все сделаю, лейтенант, все сделаю! — Извиняйся тогда! Перед каждой извиняйся! — перекрикивает его Дубин. И дергает за воротник, таща за собой полусогнутым к водительскому сидению. — Давай! — говорит он. — Простите, девушка, пожалуйста, бес попутал, мамой клянусь! — говорит мужик, качая головой. — Еще раз увижу — убью! — обещает Ника. — Опусти стекло заднее, — просит Дубин. А потом ведет наглеца и к заднему сидению, где на другом конце сидит привязанная ремнями Мико. У нее на лице написаны такие надменность и забава, будто сидит Август ван дер Хольт воплоти. — Девочке скажи «I'm sorry»! — произносит Дима. — Айм сорри! — говорит мужик, а потом еще разок повторяет. — Уверена, и правда жаль, — усмехается Мико. — Она простила, — Дима отпускает его воротник, а потом толкает в плечо, от себя в сторону. Мужик сразу хватается за руку; то разминает ее, то трет лоб, оглядываясь озадаченно. — Пошел вон. Номера твои запомнил. — Лейтенант, не надо в суд! — просит водятел. — В машину возвращайся, идиотина! — Дубин садится на заднее сидение и видит, как урод быстрым шагом возвращается к себе в салон. Самого немного потряхивает — и от действий, и от слов (могло же ведь и не сработать, только усугубилось бы все), и от страха. А вдруг за такое могут привлечь, хотя юридически он-то прав. Еще и в аффекте мог бы быть — их чуть не задели. Ника заводит машину, ничуть не дрожа. — Так ему и надо, — говорит она. Дима опирается локтем на низ окна и трет челюсть, которую сводит от напряжения. — Знаешь, начинаю Августа понимать, — произносит Мико со смехом. Мандраж немного проходит, и ему даже становится совсем слегка весело, но все еще не до улыбки. — Ты в порядке? — спрашивает он девчонку. — А я-то что? — хмыкает Хольт. — Я даже не дернулась. Если Август узнает, что произошло, он же реально откусит головы. Сначала — водителю BMW, а потом и за них с Никой примется. Мало ли, переволнуется, всех обвинит. Дима бы сам себя обвинил точно, хотя и не за что. На улицы он уже практически не смотрит, да там и не на что особо. Мариинку быстро минуют, потом едут сплошь по прямой, немного тормозят у Николо-Богоявленского Собора, который Хольт приметила с Башни, и она отмечает, у него «видок даже симпатичнее» Зимнего Дворца. Дальше пути идут рядом с каналами, Мико опять считает церкви, которые видит вблизи и вдалеке, сбивается на десятой, любуется краснокирпичным красивым домом, и к подъезду на ж/д пути Дима отходит окончательно, когда видит не так далеко блеск воды. Небо становится светлее на пару тонов — вот-вот начнется. И вот они въезжают в скромный жилой райончик на острове, где приходится остановиться позади многоквартирного дома, а дальше идти пешком. Ника выгружает Мико на подставленную Димой коляску. Хольт жмурится немного, но уже в коляске снова занимается дыханием через нос, силой заставляя себя преодолеть боль — осталось же так немного. И до пляжа они добираются минут за десять — только лишь из-за неровных каменных тропинок. Небо светлеет снова, за деревьями показывают лиловые отблески. Они вместе с Чайкиной устанавливают коляску по-человечески, устойчиво, насколько нормально это можно сделать на гальке разной фракции, а потом Хольт с улыбкой ловит первый луч, подняв над собой руку. Смотрит на пальцы и улыбается так чисто и искренне, что ее теперь с точностью можно назвать обыкновенным ребенком. А потом Дубин, спускаясь поближе к воде, приносит ей смешную красную гальку, вымоченную в ледяной ряби. Хольт, сжимая камешек в руке, видимо, загадывает желание, и даже не делает на телефон снимки, а просто молчит, глядя, как солнце показывается все раскованнее. Холодный рассвет становится чуть теплее на какие-то считанные секунды, а потом Дубин понимает, что это просто от энергичного биения сердца. От красоты, тишины и радости. Чайкина стоит у самой кромки, позволяя волнам касаться подошв ботинок, и тоже немного думает о своем, пока ветер растрепывает ее завязанные в тугой хвост волосы, подсвеченные ленивым утром. — Нарисуешь мне потом? — спрашивает Мико, когда проходит пара минут. — По памяти. Или с фото. — Да, — соглашается Дима. — Давай сфотографирую. Она даже уступает ему свою камеру. Может быть, потому что у нее камера на смартфоне попросту куда лучше, почти профессиональная. Дубин ловит ее в кадр на фоне рассвета, обернувшуюся полу-боком к нему. Оставляет за границей ручки инвалидной коляски, не берет низ тела и землю, только волнующийся залив и солнце, и лицо в тени. Но лицо светит куда ярче. Глядя на свою фотографию, Мико немного морщится, сомневаясь, но не удаляет. — Дима, — просит она. — А? — откликается он. — Загрузишь меня в машину сам? — спрашивает Хольт, а потом поднимает лицо со скромной улыбкой. — Не все же Августу на этих руках кататься. Дмитрий краснеет, прикрыв глаза от стыда, а потом против собственной воли тихо смеется. Мико хихикает вместе с ним.