договоры

Лишь когда Август остается в тишине, наедине с самим собой, он может обрадоваться, как радуются обычные люди. Сначала шло отрицание («Это невозможно, вы не можете утверждать такие факты»), потом шел гнев («Вы хоть понимаете, что я с вами сделаю, если это неправда»), затем пришел торг («Вы уверены в этом? Почему вы так уверены?»), затем при Германе наступила депрессия, но Хольт не приуныл, он схватился за планшет, который ему сунули в руки, и пялился на показатели с каким-то отдаленным пониманием происходящего («Я так долго ждал…»), а затем он рассмеялся Герману в лицо, и так тряс его за плечи, что тот чуть не вызвал бригаду с успокоительным и поспешил сбежать. Принятие навалилось, как цунами, а потом стало мягкой волной в жаркий день, а потом обернулось морской пеной. Он не сообщил Мико и Диме. Никто еще не знает. Молнии бегут по рукам, вырубая планшет, а потом зарываются в волосах, щекочут плечи, и Хольт, не сдерживаясь, позволяет току окутать себя, как теплой воде. Разряды от радости не делают больно, хоть и по-прежнему сжигают все, к чему прикасаются. Август поедет домой. Он расскажет все лично. Ему так хочется услышать, что же такого сделал Дубин за одну поездку, что Мико, во-первых, не наорала Августу в голосовых про ненависть ко всему сущему после этой ночи, а, во-вторых, стала называть Дубина Димой. Дима молчит, обещая рассказать только по приезде, но говорит, что он правда не сделал ничего особенного. Ника ему даже скидывает их маршрут. Даже не самый яркий в плане достопримечательностей, но остановка у метро Невский проспект напоминает о страшно пахнущем ларьке. Хольт не знает, ела ли Мико что-то оттуда, но ему это уже не нравится. Впрочем, это быстро проходит, потому что он страшно соскучился. Сразу после деловой встречи со светилами фармакологических компаний на фуршете Август садится в частный самолет, из Парижа следующий в Петербург. Дом уже ближе, чем кажется. Спит он в полете, как всегда, а часы переводятся автоматически на нужный пояс. Бьянка приносит чай с сахаром и мороженое, когда Хольт просыпается. Турбулентность из-за посадки не мешает перекусить. В аэропорту его встречает мини-делегация: заместитель местного филиала HOLT International и несколько помощников из научного отдела башни. У Августа свита больше, так и прет из самолета: пара юристов, секретарша и ассистентка, Герман и его миньоны, личный повар, водитель, временный телохранитель и два старых добрых охранника из Амстердама, которые могли бы помочь местной охране наладить работу. Взял по мелочи, что называется. Свита слегка его опережает, рядом остаются только секретарь и юрист. — Слышал, Мико в Башне понравилось, — говорит Хольт заместителю, как только заканчиваются отчеты по делам фирмы. Заместитель смотрит на него где-то секунду каким-то ужасно неоднозначным взглядом, и Август успевает почувствовать, что что-то кроется за историей с простым подъемом на смотровую площадку. Эх, а он ведь даже на какое-то время поверил, что все там правда прошло без задоринки. — Ну, да. Она вместе с представителями рассталась с нами на хорошей ноте, — говорит заместитель, взвешивая каждое слово. Чтоб Мико рассталась с кем-то на хорошей ноте, надо знать японский и разбираться в шутерах, и вряд ли кто-то из компании этим славится. Надо будет посмотреть по камерам, послать туда своего техника под предлогом, чтобы забрал записи. А пока что Хольт улыбается, кивая, и откровенно смеется над самой идеей прямо в лицо заместителю. — Отрадно слышать. А что скажете… о представителях? — пробует он. — Вы с ними поладили? Вот теперь осторожный взгляд заместителя его удивляет. Смешно, когда пытаются вежливо описать Мико, но интересно, когда хорошо говорить пытаются о Чайкиной и Дубине. Последний муху не обидит, только если у мухи не будет пистолета. — Да. Они очень обходительны, уверенны в себе, проявляют… здравый интерес к нашему филиалу. Мы говорили о расположении отделов на этажах. Дмитрий Евгеньевич, насколько я помню, посещал Башню еще до того, как мы ее выкупили. Он как раз задерживал Чумного Доктора. Думаю, ему было интересно вернуться к нам и увидеть, какую стать теперь представляет собой офис. Август, честно, не всегда понимает, что речь идет про Дубина, когда его называют Евгеньевичем. Славянские патронимы сбивают с толку, когда звучат в речи. Но заместитель ему напоминает интересный факт — Дима в этой башне Чумного Доктора задерживал. Конечно, не сам, Гром помахал кулаками, но, зная Дубина, в стороне он не стоял. Интересно, что ж там был за здоровый интерес? Дима приедет с работы в усадьбу только вечером, а раньше и не спросишь. По пути домой он тоже дремлет, уже мечтая о нормальном обеде, раз на фуршете наесться не удалось, а разогретой едой он не питается даже в самолетах. Мико должна была уже пообедать, у нее график питания строгий, и Хольту об этом отчитываются. Просыпается он, когда они уже едут за чертой. Где-то рядом, едва слышно, с грохотом пролетает электричка, и Август мигом вылезает из дремы. Все равно нормально уснуть у него без кровати (и Димы) не получается. Коммуникатор слегка дребезжит — Мико уже знает, что он близко. Когда машина заезжает во двор, объезжая площадку и статуи, Август уже видит ее. Мико сидит на вершине двух лестниц, у роскошного входа, и уже машет рукой. Август не может не улыбаться при виде нее. — Онии-тян! — зовет она на японском. — Имото-тян! — отвечает он, выходя навстречу. Ступеньки Август перепрыгивает через одну, чтобы поскорее обнять сестру, сильно наклонившись. Она так крепко обнимает в ответ, что почти виснет на нем всем телом. Хольт смеется, приятно обрадованный таким приемом, и сам слегка ее приобнимает, прижав к себе, но потом быстро опускает в кресло. У Мико здоровый цвет лица, ноябрьский ранний морозец не запрет ее дома, а свежий лесной воздух оказывается, видимо, полезнее любых японских лекарств. У нее под глазами почти нет мешков, и волосы отросли, он только сейчас это заметил. Впрочем и у него самого они тоже хорошо растут — сестренка запускает руку в короткие пряди на висках, растрепав их. — Ты захватываешь для меня мир? — спрашивает она с ухмылкой. — Конечно, родная, — отвечает он. — Sō arubekidesu! Хольт ласково посмеивается, гладя ее по щеке, а потом отстраняется, держа за руку. У Мико всегда очень жесткие, горячие ладони, с детства такими были. — Покажешь, как тут обустроилась? — спрашивает он. — О, да! — тянет сестра. — Добрый день, Ника, — Август кивает телохранительнице, стоящей рядом с убранными за спину руками. — А тебе нравится на родине? — Одно наслаждение, сэр, — отвечает она. — Добро пожаловать домой. Домой. Ему так говорят только в Амстердаме. Позвоночник слегка гудит от боли, долгие перелеты и переезды всегда быстро дают о себе знать, но он ни в коем случае не перестает улыбаться и идти с гордой осанкой по собственным коридорам, которые так лелеял на бумаге еще в проекте. Бронебойные окна целы, хотя Мико уже их испытывала. Настоящий гарант качества — выдержать гиперактивного Хольта на реактивной коляске. Мимо них, кланяясь и здороваясь только на японском, проходят люди из прислуги. У Августа неприятное дежавю, будто он гостит в Токио. Мико за неделю всех успела вымуштровать под себя! Превратила его райский уголок в свою азиатскую деревушку! Вещи старшего Хольта уже заносят в его покои, притащив через технической вход. Август замечает среди техники свою приставку и вспоминает, что Мико из Амстердама тоже забрала с собой свою. — Во что сейчас играешь? — спрашивает он. — Все еще Death Stranding? — Надоело! — хмыкает сестра. — Начала вчера Atomic Heart. Ты, вроде бы, играл. — Еще летом, да, — улыбается Август. — Занимательная поделка. — Да она крутая! Почему мы не можем устроить в Петербурге фестиваль технологий, как там? — спрашивает Мико. Август вскидывает брови. И ему эта идея приходила, но он не думал, что вспомнит о ней так скоро. — Потому что летом у нас еще не было достаточно связей, а зимой такие вещи не организовывают. Придется ждать следующего лета. Как раз за несколько месяцев нарастим мощь, а несколько проектов будут готовы хотя бы на ранней стадии, — отвечает он. — Банально, — отвечает сестра. — Можно было бы устроить выставку по случаю открытия филиала. — Выставка — это экспозиция, а нам нужен интерактив и масштаб, а не рамки какой-то Башни, — фыркает Август. — Весь Петербург должен быть наш. И надо достойно это обставить. — Твоя Башня — та еще рамка, — фыркает Мико, въезжая в свою прихожую. У нее здесь светло, мебель темная, и приставка стоит уже тут, у огромного экрана. В гардеробе играет японский поп, там роются прачки. На двери ванной висит табличка с надписью на японском: «Войдешь — зарежу». Почти как в Амстердаме! И в целом тут пахнет ее духами, тут пахнет каким-то жженным деревом, а потом и горелой бумагой, хотя не видно источника. Впрочем, мужчину это перестало пугать уже давным-давно, потому что сестра слишком опытна в своем баловстве с огнем. В спальне тоже очень светло, кровать Ники в углу огорожена ширмой, но видно, что она очень аккуратно застелена, что у нее вокруг не стоит и не висит ничего лишнего — строгий порядок, пара книг у подушки. И это единственный спокойный угол из всего пространства. На полу истоптанный цветастый ковер, знакомая старая икебана на подоконнике обставлена пятеркой маленьких кактусов в глиняных горшках. Штор нет. На стенах снова мешанина постеров, заставленное целыми этажерками с косметикой зеркало, увешанное… Рисунками. И вот они теперь различаются лучше постеров. Рисунки здесь, рисунки над кроватью. Мольберт рядом с выключенным компьютером, а на столе у компьютера — аж два скетчбука. Карандаши, маркеры, но чёрных набросков больше, чем цветных. — Ты стала рисовать? — спрашивает Август, подойдя к зеркалу. Тут, в основном, портреты моделей, но не очень успешные. На некоторых видно, что их раз пять перерисовывали. Над кроватью — пейзажи. Крыша усадьбы, Исаакиевский собор, один из разводных мостов, Башня «Holt»… И есть рисунки другого стиля. Август везде признает любимую руку. Он видит рисунок побережья, могучее солнце и юное веселое лицо с огромными глазами и злодейским наклоном бровей. Хитрая Мико смотрит прямо на него с карандашной страницы, а единственный цвет здесь — нежно-желтый, выделяющий лучи солнца, нимбом подсвечивающий вихрь девчачьих кудрей. — Дима тебя рисовал? — спрашивает он. — Ага! — сестра светится, как полированная монета. — Это когда мы ездили встречать рассвет на Финское побережье! А я рисовала его. Страшно получилось, но он не отдал, сказал, что повесит это убожество дома. Придурок. Нет ничего злого в последнем ее замечании — обидчивое, но дружеское ворчание. Август с ухмылкой оборачивается. — Значит, вы поладили? — Что, ревнуешь? Я уведу твоего Дмитрия до конца месяца! — Мико вредно улыбается. — И вообще, знала бы я, что он так дерется, я бы еще до аварии пригнала бы сюда, чтоб побегать с ним по рингу! Дерется? С кем же, интересно? Впрочем, он наверняка еще и не такое узнает. С его сестрой каждый день хуже боевика. Август закатывает глаза. И стоило ожидать такого сарказма. Если Мико кто-то нравится, она в этом и себе не признается, лучше будет отшучиваться. Зато они подружились, вроде бы. Абы чей рисунок не висел бы над ее постелью. А вот и второй — их входные лестницы, стоящие полукругом, блестящие от недавнего дождя. Тоже Димина опытная рука. А рядом аляповатый рисунок таксы и подпись хираганой: ОДНА НОГА ЗДЕСЬ!.. — Значит, рисуете по вечерам? — спрашивает Август. — Да, а по ночам сжигаем неудачные рисунки в твоем камине, — говорит сестра. — Дима свои не жжёт! — Потому что он на их основе рисует новые, — поясняет старший брат. Дубин так ему рассказывал. Дмитрий учится на своих ошибках больше, чем кто-либо. — Да, все твои пятнадцать одинаковых портретов, — фыркает Мико. — В цветах, без, переделанные и заброшенные. Я забиваю ему в подарок на Рождество коробку скетчбуков и твёрдых карандашей! — Нет, я первый это придумал! — противится Август. — А я первая сказала! — Мико едва задевает его коляской. — Ты ему завод резинок можешь подарить, а лучше два, для разных поводов! — Следи за языком, — мягко напоминает он, бережно гладя по худому плечу. — Gomen'nasai, — едва ли смутившись, отвечает Мико. — А ты привез мне «Харибо»? — Они летят прямо с завода. Почти с голубями, — Август улыбается. Мико страдальчески поднимает глаза к потолку. А потом цепляется за руку старшего брата, посмеиваясь, когда ее жалит искра. — А ты знаешь, что у нас будет на ужин? — спрашивает она. — Роллы? — догадывается он. — Почти. Шаверма, — Мико, развернувшись, едет вон из комнаты. — И не смей отменять мой заказ! И не смей пропускать ужин! Это все какой-то сговор, не иначе. Август, утерев лоб, идет следом за ней, но уже в свою комнату, чтобы переодеться к приезду Дубина. «Mon amour надо встретить в лучшем виде!» Август уже думает, как им скажет за столом. Все думает и думает, прерываясь лишь на короткие рапорты подручных, а потом на время откладывает, слушая Германа. Лечащий доктор Мико прикладывает свои наблюдения. Сестра его все еще психически нестабильна, но постепенно приходит в норму, найдя себе пару мирных увлечений. На контакт она начинает выходить. Отчасти поэтому и психосоматические боли перестают ее сильно мучить. Ее нервные окончания и мышцы не подают признаков движения, они только увядают день ото дня, атрофируются. Ничего, оживут. Когда Мико сможет их чувствовать, когда начнёт бегать, носиться по всему городу — и даже не по одному. Наблюдения за испытуемыми еще ведутся, лекарство они получили недавно, времени прошло слишком мало, чтобы сказать что-то определенное. Вместе с лекарствами идет электростимуляция нервов. Никто из испытуемых не умер, хотя наблюдаются ухудшения. Ничего. Это ничего. У них будет лекарство, рано или поздно. Его «имото» обязательно поднимется. Мечты о скором будущем прерываются уведомлением коммуникатора — Дубин у ворот. Пока Август выходит из гардеробной и идёт к окошку, он видит, как его Димочка на уродливом куске хрипящего и орущего железа врывается во двор, делая такой же круг, как и Хольт на машине, чтобы остановиться у порога. His pretty boy! Август уже на выходе в коридор слышит хохот — Мико его опередила на одну минуту, выехав из комнаты раньше. Он сам старается ее нагнать, но еще хочется не выглядеть слишком по-детски, будто бы он влюблённый мальчишка, а не хозяин своей жизни и своего роскошного тихого дома, но шаг все равно не сбавляет. И уже ближе к порогу слышит хитрый смех, сопровождающийся просьбами Ники пожалеть Дубина и пустить его домой. Домой. — Eins, zwei, drei… — слышит Хольт мужской голос, и даже не сразу признает в нем Димин. А потом смотрит из дверей, как они с Мико разучивают дружеское приветствие из четырех действий, но на третьем он все равно сбивается. — Ein neuer! — сестра потрясает кулаком. — You've had the whole day!.. — Хватит! — говорит Август, еле сдерживая смех. Дубин выпрямляется, глядя на него с восторгом. Уже сняв шлем, он показывает отросшие растрепанные волосы, слегка волнистые на концах, и… выбритые виски. Дима… чертовски молодой с этой прической, совсем современный, и от его глаз практически ничто не может отвлечь внимание. А уж от улыбки… — Август, — произносит он, обходя коляску и протягивая руку, чтобы взяться за чужую ладонь, а затем и обнять, лицом прижимаясь к плечу. Хольт буквально трещит от волнения, а потом ощущает, как странно щекочут ему шею длинные волосы вместе с короткой светлой щетиной на висках. — Kitty, — говорит Август, сам урча не хуже кота. — ФУ! — сестра показывает большим пальцем вниз. — Фу, влюбленные, фу! — Мико, — спокойно, но со всей серьезностью замечает старший Хольт. — Перестань. Пожалуйста. Дима только вернулся, а ты его мучаешь немецким? Почему немецкий? И почему вы молчали, как шпионы? — Потому что хотел тебя удивить, — отвечает Дубин на русском. — Она все равно запретила бы мне рассказать об этом и о стрижке. — ЭЙ! — Мико уже направляет на него коляску, но Август, вытянув руку, пускает заряд прямо в движок, и хотя бы на время транспорт сестры становится чисто механикой. — ЭЙ! Запретила, но мог бы и промолчать в честь радостного события! — Как и ты! — парирует Хольт вместо своего парня. — Порадовалась бы за брата! «Watashi wa ureshī»! — Je suis heureux, — с жутчайшим акцентом громко произносит она, заставляя хвататься за сердце от аудио-пытки. — Теперь тащи меня в дом! Август кивает Нике, чтобы та увезла девочку в ее комнату, поворчать перед ужином. Чайкина подмигивает Дубину, тот благодарно ей кивает, а потом сжимает руку Хольта и концентрирует на нем все свое внимание. Оказавшись за дверьми, Август сразу целует его в макушку. — Mon bien, — смакует он. — Я… тосковал. После лингвистического забега слова на русском подбирать слегка трудновато. — И я, — Дубин хлопает его по груди, а потом снимает с себя куртку и оставляет на вешалке, не дожидаясь прислуги. Тут же вешает шлем и очки. Затем снова возвращается к Хольту, в этой своей синей полицейской форме, с брюками, без галстука… Форма помятая. Сегодня много бегал или просто опять пару суток просидел в участке? — Расскажешь про переговоры? — Сорбонна звала выступить в качестве важного гостя, — пожимает плечами Хольт. — Выставка военной техники целиком захвачена Китаем — коммунисты помогают друг дружке решить проблемы. Дима шире улыбается, явно умиленный едва прорезавшимся акцентом на ласкательном окончании слов. — И что ты придумал? — спрашивает он. — Я общался с фармакологами, — говорит Хольт. — Подойдем с другой стороны, у нас есть несколько интересных разработок, которые мы могли бы продать или закончить вместе с французами… А что у тебя в участке? Дубин трет плечо. Понятно, новые синяки. — Задержание пошло не по плану, пришлось побегать, — отвечает он. — А что Новак? — тянет Август. — За прическу не дразнил? — Помнишь, я тебе писал, что он на той неделе пообещал побриться налысо, если я закрою дело антиквара? Да, у какого-то деда украли старого ценного хлама на три миллиона, Хольту едва ли было жалко торгаша. Он кивает, а Дима едва шлепает его по животу, посылая по всему телу волну электрических мурашек. — Антиквар сымитировал ограбление, а я нашел покупателя и вышел на посредника, а у посредника остались все инвентарные книги с подписью, потому что мужчина очень хотел, чтобы они честно поделили деньги после продажи. Новак теперь лысый, и с его формой головы про мою прическу шутить было бы очень смело, — фыркает Дима. Август заливается громким и заразительным смехом, а потом целует прямо в лоб, заставляя пушистые волосы привстать от разряда. Дубин ладонью зачесывает их назад и едва смущенно улыбается. — Я тобой горжусь, — говорит Хольт. — Ты их всех уделал. И подружился с Мико. Она с детства не рисовала. — Знаю, — Дима качает головой. — Она выучила пару русских слов, между прочим. Оба матерные. — Извини за ее вульгарность, — улыбается Август. — Кто бы извинялся, — Дима стреляет в него веселым взглядом. И до ужина они только целуются в комнате. Хольт показывает, как скучал по полицейской форме, а Дубин явно неровно дышит к отросшим волосам. И забывает снять коммуникатор, который к ужину выходит из строя.

___

Кажется, Августа единственного удивляет, что на ужин им подается шаверма — самая обыкновенная, свежесть и качество которой очень выдают себя. Дубин ее ест, кстати, с аппетитом, но не с таким адским наслаждением, как тот ужас, купленный в каком-то замызганном ларьке. И, что самое интересное, Ника тоже не выказывает эстетического удовольствия, а Мико и вовсе замечает вслух: — Уличная вкуснее. — Ты ела уличную шаверму? — хмурится Август. Сестра быстро тычет пальцем в Дубина. А тот пожимает плечами. — Шаверма полезнее бургеров. Я брал в проверенном месте. — У человека без регистрации в железной коробке? — Хольт смотрит терпеливо, но с претензией. — Ага, — Дима поднимает честные глаза, и Август пожимает плечами в ответ. Об этом они поговорят наедине, так уж и быть. Мико щурится, недовольная оттого, что так и не увидела, как кого-то сегодня поругают. В огромной столовой они все равно собираются за тесным столом и даже просят унести отсюда огромную вазу, чтобы видеть лица друг друга. С ними даже Ника ест, она сидит рядом со своей подопечной, между ней и ее братом, а Дубин смотрит на салфетки, будто бы прямо сейчас начнет рисовать соусом. Наверное, можно начать. Он не выдержит, если затянет. — У меня, вообще-то, есть новости, — говорит Август, сразу же начиная улыбаться. — Думали, одни способны на сюрпризы? — Какие? — сестра ухмыляется. — Ты достал томить! Дима смотрит, ловя каждое его слово и взгляд. Он любит его и торжественным, и серьезным, и смешным, и простым, и от этого теплеют собственные щеки. — У меня вчера было плановое серьезное обследование, — говорит он. — Герман пригласил одного из русских врачей себе в помощь, и консилиум сделал… заключение. — Дурак, — голос у Мико тревожно дрожит, но глаза ее сияют — она понимает, о чем пойдет речь. — Ну скажи уже… Дима, кажется, расценивает ее волнение как тревогу и едва хмурится, поджав губы. Ника Чайкина смыкает руки на коленях. — У меня появился ясный прогноз. Положительный, — говорит Август. И смотрит на Диму, чтобы развеять его хмурость. — Я проживу дольше тридцати пяти. Дубин прикрывает рот рукой, и глаза его быстро начинают наполняться слезами. — Август! — зовет сестра, протянув руки. — Это правда? Он поднимается, чтобы быстро обойти стол, присесть на колени и обнять ее. Мико, согнувшись, всхлипывает ему в плечо, а потом и вовсе хнычет, как маленькая девочка, сжимая его свитер. — Мистер Хольт, поздравляю, — улыбается Ника, глядя на них блестящими глазами. — Спасибо, мисс Чайкина, — он сияет от светлой радости. Август тянет Диме руку, и тот охотно поднимается, чтобы тоже его обнять, присев рядом, прямо пока он прижат к Мико, утыкаясь лбом ему во второе плечо. Кажется, Хольт даже слышит, как Дубин шмыгает носом. Коляска Мико со сдавленным жужжанием снова отключается, она полу-плачет, полу-хихикает из-за этого, не выпуская брата из своих рук. Дима едва-едва шепчет, почти неразборчиво, но близко к шее, касаясь горячим лбом. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже, — в волосы ему шепчет Август, почти одними губами. Дима едва смеется, а потом их с Мико руки смыкаются за его спиной, цепляются за предплечья друг друга, прямо поперек позвоночника. И нет более желанного трепета чем этот. Он идет далеко не от тока.