договоры

Небольшой внеплановый праздник обещает растянуться и на завтра. Мико обещают спокойные, настоящие подробные экскурсии, начиная с внутреннего убранства Исаакиевского собора и заканчивая пешей прогулкой по Финке уже с их стороны моста. Стоит ли говорить, что она чуть ли не ночевать хочет вместе с братом? Дима готов даже уступить ей. Он нашел после ужина время, чтобы успокоиться, пока был наедине с собой, он три раза умылся холодной водой. Теперь у Августа есть больше времени на все. Это не значит, что он доживет до сорока или пятидесяти, но зато теперь ему не надо маниакально торопиться. Дубин успокаивает себя тем, что рисует Мико. Хольтов интересно писать, у них совершенно особенные глаза и брови. Сидя у камина на пуфике для ног, Дима все штрихует и штрихует девчачьи волосы, все выделяет выразительный рот. Мико — девочка с очень резкими, но активными чертами. За этим его и застает вернувшийся Август. Он кладет на плечи ему свои руки, сразу сняв коммуникатор, и, разумеется, не может не заметить, что свой новый Дубин даже не стал включать, дожидаясь его. — Не пришлось звать врачей? — Дима поворачивается к нему лицом, улыбаясь с дрожью. — Она сама меня выгнала. У нее стадия принятия, Мико поняла, что ей придется слушать мои лекции еще дольше, — усмехается Хольт, гладя по затылку. Дима взволнованно вздыхает, а потом обнимает Августа за бедра — тихо и крепко. От него пахнет духами его сестры, от него пахнет собственным одеколоном, от него пахнет свежим воздухом и теплом. Хольт тянет наверх, заставляя подняться, а потом сам обнимает, да так, что чуть не поднимает в воздух. — Поставь! — сразу говорит Дима. Обычные нагрузки Августу не страшны, но лучше все делать с чувством меры. — А ты не боишься, что тебе придется дольше меня видеть? — усмехается Хольт. Дима слегка стучит по плечу, этим выражаясь лучше любых слов. А потом, чувствуя, что ком снова подкатывает к горлу, прячется в чужой домашней рубашке, не дергаясь даже от боли, которая исходит от свежих синяков. Август как будто чувствует, сразу начинает мычать сквозь улыбку, отстраняет от себя, шепчет что-то на нидерландском. — Kitty, — добавляет он. Дима заключает его лицо в свои ладони, горящие от приступа любви к этому ужасно надменному, важному, резкому и суровому человеку. — Ты же понимаешь, что моя ремиссия — твоих рук дело? — спрашивает Хольт. — Пятнадцать лет лечения против трех месяцев с ментом? — Дубин вскидывает брови. — Как грубо, — укоряет Август, чьи щеки теплеют под ладонями. — Мент — это major Grom, а ты — надёжный полицейский, Senior Lieutenant, который одним взглядом лечит больных и перевоспитывает преступников. Дима смущенно хмурится, но чужое лицо не выпускает из своих ладоней. Он рад, конечно, слышать такие вещи, которые, видимо, уже не просто врачами подтверждаются, а на деле выявляются, но в них все равно тяжело верится. Он же просто человек, он ничего не сделал. — А прикосновениями вообще воскрешаешь, — от его металлических запонок слегка бьет током, щекотно так. Дима одну руку опускает ему на грудь. Еще до ужина он его прощупал и ещё тогда обрадовался тому, что Хольт на вид и на ощупь стал здоровее. — Тебе не нужно заказать еды? — спрашивает Дубин. Он-то помнит, что из-за метаболизма Август постоянно голоден. Но тот закатывает глаза, цокая языком. — Я ему о любви, а он мне о еде! — тянет Хольт. — Нет, mon amour, не нужно. Мой голод имеет иной карактер. Дубин посмеивается над этим «к» — акцент никогда, видимо, не пропадёт полностью, но это и мило. — Meine Liebe, ты хотел сказать? — улыбается он. — Надеюсь, этому тебя не Мико учила. Дима тянет к себе и сам чуть поднимается навстречу, чтоб поцеловать в губы — так, как только может целовать человек, который узнал, что его любимому осталось долго жить. Хольт мычит, опять наступая всем телом, заставляя двигаться спиной назад, спотыкаться у ковра, но одна его рука на спине не дает упасть. Дима только за: к середине пути, очнувшись, он дышит громче, сам тянет на себя, немного отстраняется, чтобы оглянуться назад, когда садится на кровать. Август забирается следом, нависая и только загоняя к самому изголовью, где целует до того судорожно и жадно, что в ушах от электричества пищит. Телефон, хоть и в резиновом чехле, приходится бросить с кровати, а то новый, жалко же, если все равно сгорит. Хольт то же самое проделывает со своим, а свободные руки запускает сразу под рубашку — они одеты в похожие. — Маска, — наставляет Дима, дрожа от каждого касания пальцев. — Достань сам. Хольт, отстраняясь, стягивает верх через голову — медленно, чтобы не было больно, а оттого эффектно. Какой же он иногда… Павлин. Дубин тянется к чемоданчику с генератором, оттуда достает эту пресловутую маску и сразу подносит к чужому лицу. Август делает пару вдохов, а взгляда его не видно из-под упавшей чёлки, но скулы так заостряются, что можно порезаться. Из большого желания Дима касается его шеи; током бьет, конечно, даже немного судорогой сжимает всю руку до плеча, но они же все разряды делят на двоих, и Дубин до сих пор оставался жив и здоров. Хольт кладет ладонь поверх его ладони на маске и отстраняет ее вместе с предметом. — Сегодня, чур, я, — говорит он с улыбкой. — До комода не достанешь? Дима, конечно, достает, оторвавшись от него, но руки на бёдрах даже через одежду гладят так, что невозможно ничего удержать в руках — ни смазку, ни пачку, но у него чудом получается. К тому же, ловкие пальцы уже спускают с него штаны. Вернувшись к Августу, Дубин хватает его за волосы, убирает их с лица, лишь бы ничего не упустить. Каждая искорка во взгляде и каждая искорка от позвоночника заставляют его сердце пропустить удар. Штаны они снимают сами. Дима еще и рубашку стягивает, а когда может посмотреть на Августа, то видит, как тот уже надел презерватив. Краска невольно расползается по всему лицу и ниже. Хольт непередаваемо красив. И, стоит вспомнить о том, что волосы у него в паху, на самом деле, тоже мягкие, Дубину приходится вспомнить дыхательные упражнения, а иначе от напряжения горло не сможет расслабиться. — Прячемся? — Август раздвигает его колени в стороны и сразу лезет целоваться. От него еще сильнее пахнет разряженным воздухом. С ним как на вершине Эвереста, не иначе, только вместо пронизывающего холода — жара, от которой никуда не деться. Поцелуи спускаются ниже. Август пронзает его взглядом исподлобья, а Дима очень старается не моргать, но потом снимает очки, а глазам не сразу удается сфокусироваться, и он упускает ценнейшие секунды. Хольт осторожно убирает очки на самый край, не бросая с постели на пол — свой же подарок жалеет. А потом берет смазку. Диме тяжело дышать, но он старается и ни в коем случае не отворачивается. Они оба никогда друг от друга не отворачиваются. То, как Август сам управляет его ногами, запрокидывая так, как удобно ему — это нечто. Это вышибает последний дух. А когда его пальцы касаются внизу, — а он всегда вводит сразу два, начиная с них, — Дубин разрывает зрительный контакт, потому что за собственный мутный взгляд становится стыдно. А Хольт, как волк, сразу кусает в открытое горло, заставляя мычать громче. Дима кладет руку ему на грудь, почти упирается в нее, но только ради контакта. Только ради заземления для них обоих. У Хольта сердце сейчас вырвется из груди… Ладонь щипают молнии, а свет в комнате снова начинает мигать, будто бы часто моргает, не давая Диме сосредоточиться на виде восторженного мужчины над собой. Сколько они еще проживут? Теперь дольше шести лет. И если каждый день на него будут смотреть вот так, и будут вот так касаться, это будут лучшие годы, а потом и самому умереть следом захочется. Током прошибает и снизу, и сверху. Дима громко вскрикивает от неожиданности — его каждый раз это застает врасплох. — Август! — стонет он. И он повторяет, находя точку. И снова. Прикусывает под шеей. Губы сохнут, Дубин облизывается против воли, цепляется за чужую нежную руку, шмыгает носом. Ему всегда немного больно, но все равно хорошо, и ток бежит по коже, а потом он шепчет рефлекторно, будто бы и сам что-то чувствует: — Маска. Маска. Это хуже кодового слова. Август рычит, останавливаясь, и бурчит ему в кожу, красную от засосов: — Она у твоего плеча. Дима нащупывает ее дрожащей рукой и прислоняет к чужому лицу. Слегка обиженный, что его так рано лишили поцелуев, Хольт добавляет третий палец, и утыкается своим лбом в чужой, требуя смотреть в ответ. Дубин смотрит, но все равно в итоге жмурится, пытаясь хоть как-то податься навстречу. Чужая хватка сползает с собственной ноги, он трется коленом о чужой бок, рябь из ощущений бежит до самой стопы, до самых кончиков пальцев. — Хватит, хватит, — просит он. — Уже хорошо. — Я по тебе так скучал, — говорит Август, мыча в маску. — А я по тебе, — тут же отзывается Дима, не сдерживая смазанной улыбки. Хольт привстает, чтобы держаться прямее, ему и так тяжело работать поясницей. Он держит его за бедра, когда входит и начинает медленно двигаться, зная, что Диме надо привыкнуть, а потом обхватывает ладонью его член. И Дубин, становясь сплошь оголенным проводом, видит молнии даже у своего лица, но толком не может сосредоточиться ни на чем, слыша свои стоны. Один сплошной кайф. Август движется уже быстро, а Дима проваливается иногда в забытье, даже не в силах контролировать собственный голос. Все, что он слышит — шлепки и грубый шепот на нескольких языках сразу, но слова, ему кажется, ласковые. По крайней мере, на немецком что-то очень доброе. — Как ты хорош, — наконец-то слышится английский. Дубин сжимает его бока ногами крепче, стискивает руку, которая лежит на его бедре. Сладкая дрожь, слезливая дрожь, пробивает все тело, каплями стекается к животу, а потом изливается наружу, в руку Хольту и прямо на собственный живот. Должно быть стыдно, что все так рано, но он же правда скучал, и правда сгорал от желания, едва его увидел, и радостные новости его только возбудили сильнее. Хольт за это и вовсе не осуждает, он всегда обожает видеть, как Дубин кончает. Когда не может, тогда просит смотреть себе в лицо, и Дима постепенно учится честно выдерживать его жадную похоть. Нега растворяется, не успев его наполнить. Ток бежит по венам вместе с кровью, а свет из-за спины Хольта исходит такой, что лампа окончательно тускнеет, но не лопается, и Август становится настоящей звездой, единственной звездой. Взгляд его теряет всю ту жадность и надменность, остается только совсем голодный до любви человек, глядящий над маской. Электричество растекается по постели, как вода по стеклу, Дима окутан целиком им, его полем, и касается своей груди, потому что до чужой дотянуться не может. От толчков собственные волосы бьются прядками по бровям, попадают в глаза. Он беспомощно жмурится, а потом ахает, снова выдыхая его имя. Хольт кончает, и с его возбуждением, с его волнением, кончается и источник помех. Постель под Дубиным не пахнет гарью, лампа, помигивая, снова начинает светить ярче, пусть и не сразу. Август падает на бок, а потом и на спину, притягивая к себе на грудь. Оба еще подрагивают. Им требуется пара минут, чтобы объятия стали менее напряженными, чтобы пот подсох, а спазмы отпустили. Один сплошной восторг. Всегда сплошная энергия. Всегда… жизнь. Теперь надолго. Дубин чувствует, что дыхание выравнивается, и только тогда решает заговорить, ворочаясь в мокрых объятиях. Просить даже как-то неловко, но Август, убирая маску от лица, смотрит на него с чувством сытого удовольствия. — Oui, mijn ziel? — спрашивает он хрипло. — А… А можно все равно еды заказать? — спрашивает Дубин. — Тоже голоден? — Хольт хмыкает, лениво разворачиваясь. А потом сдается. — Дай телефон. Диме тоже еще тяжело нормально двигаться, но он не скован тяжелым скелетом и чужими объятиями, так что послушно ползет, чувствуя, как по ноге кто-то игриво гладит, пока он наклоняется с края кровати. Возвращаясь к Августу, он целует того в плечо, и тот смущается этому гораздо больше, чем Дима смущается собственническим прикосновениям. — Картошки хочешь? — спрашивает Хольт, пялясь в экран. — Я буду американскую пиццу. Нет, две. Сырную и мясную. — Тогда я буду картошку и по дольке от твоих пицц, - отвечает Дима. Он садится не на зад, а на свои ноги, чтобы размять затекшие руки и спину, а потом болтает головой — так в виски ударило. Ноющая боль в теле мешает двигаться, а взявшийся из ниоткуда голод мешает думать, но ничего не препятствует благодарной тактильности. Дима сжимает чужое колено. Август прекращает печатать и смотрит на него из-под своих чудесных мокрых прядей. — Сколько нежности, — ласково замечает он. Дубин скромно улыбается, убирая ладонь и кутаясь в простынь. — Если не хочешь, я не буду, — говорит он. — Хочу! — заявляет Хольт почти тем же капризным тоном, что и у его сестры. — Верни руку, быстро. — А волшебное слово? — поддразнивает парень. — Алохомора, — ворчит Август. Дима разражается тихим смехом, ощущая, как начинает сильнее тянуть и без того ноющий живот. Хольт, слушая его с хмурыми бровями, цедит: — Please. Дубин не только возвращает руку на место, он гладит по бедру и, утыкаясь лбом в солнечное сплетение, снисходительно целует кожу. Август, не отрываясь взглядом от экрана, ерошит ему волосы, а потом вздыхает и снова берется за маску. Пресс под губами слегка напрягается. Дима, приподнявшись, ползет вверх, иногда получая искрой то в бок, то в плечо. Видимо, давление поднялось, как в их прошлый раз. — Попросить Бьянку, чтобы она снова принесла то лекарство? — спрашивает Дубин. — Для этого нужно быть уверенным, что дело в давлении, — говорит Хольт. — А я еще не разряжен, я испорчу коммуникатор. — Давай попробуем. Я буду заземлять, — Дима снова ползет к краю кровати. У него уже подергивает все конечности, надо было отлежаться, но когда его во время секса всегда так шарашит электричеством, расслабиться трудно. Он берет Августа за предплечье ладонью, а второй рукой защелкивает на его запястье коммуникатор и смотрит, что тот покажет. Хольт тоже приглядывается, пока Дима не дает молниям бежать по его руке, переплетя их пальцы. Давление и правда повысилось, холестерин упал, а сердце бьется в норме, но с легкой аритмией. Последнее как раз обычное дело, но первые две проблемы следует решить. — Еда в пути, — говорит Август, улыбаясь. — Я сам скажу секретарше про лекарство, она передаст Бьянке. — Ты вечно ищешь посредников, даже дома, — фыркает Дима. — Всегда надо оставаться бизнесменом, — улыбается Хольт, затем целуя в предплечье у своего лица. — Наш секс теперь бизнес? — Дубин поднимается с постели, прикрываясь простыней. Август опять заразительно смеётся, падая на подушки, и явно не намерен никуда вставать. Дубин идет в душ через вторую дверь в комнате, но пропадает там недолго, ему нужно только освежиться и смыть смазку. Затем в прихожей он находит на столе небольшой блистер с разными таблетками — Бьянка достаточно уважает Диму и боится его смутить, поэтому после секса не попадается ему на глаза. В комнате Август стоит у одного из своих мониторов — к счастью, в халате, иначе Дубин мог бы заглядеться и забыть про лекарства. На мониторах — узнаваемые коридоры Башни, Дима особо в них не вглядывается, пока не замечает в одном из кадров толпу. А среди толпы — Мико на коляске. А вот и Ника за ее плечом, а вот и сам Дима, с руками в карманах, в этой дурацкой парке. — Спасибо, — Август берет у него блистер, глотает три таблетки разом и запивает половиной стакана. — А зачем тебе смотреть, как мы ездили в филиал? — спрашивает Дубин, чувствуя волнение. — Думал разглядеть на твоём лице ностальгию от посещения столь чудесного места, — Август хлопает по плечу. — Заместитель — скользкий гад, и отчеты у него, как и полагается заместителю, хорошие, но Мико жаловалась на Башню, так что я решил поглядеть сам. А почему я не видел на тебе такую куртку? — В тот день минус был, — напоминает Дима. Август не знает. Не знает, что случится. На записях они пока по первому этажу ходят, все спокойно, все скучно. Надо предупредить. — Все было нормально, просто Мико захотела посмотреть на смотровую площадку, а нас туда отказались пускать, — говорит он. — И она… М, сбежала. — Каким же образом? — Август передает ему планшет. — Найди, где. Дима берет его несмело, мотает вперёд. Дальше беседа, дальше он задает вопрос. Дубин останавливается как раз на том моменте, когда заместитель зовет помощника на, собственно, помощь, и делает громче. Август слушает его с непроницаемым лицом, а потом медленно ставит на стол у экрана недопитый стакан воды. — Мистер Хольт, ваша еда, — горничная завозит в спальню тележку, наполненную уже распакованной пиццей, двумя большими ведерками картошки, газировкой со льдом. — Ага! — Август указывает рукой на экран. Обернувшись, Дима видит себя, схватившего Мико за руку, пока она держит заместителя за галстук. Вторая ее рука нервно дергается. — Старый трюк. Выучи и с тех пор не забывай. Мико еще с детства была… Как это назвать на русском? Pickpocket. — Карманник, щипач, — стыдливо подсказывает Дубин. — Извини, что я упустил ее. — Ты бы не удержал ее, даже если бы она не контролировала себя, — грустно улыбается Август, затем сам проматывая пару минут вперед, пока планшет все еще в руках Дубина. — О, вы ее оставили? Ну это уже unvernünftig, моя любовь. Мико, достав из рукава пропуск, вертит им, показывает фак прямо в камеру, а потом едет к лифту. А оттуда уже тычет факи и тем, кто заметил ее пропажу. На смотровой площадке камер нет, только лишь две у лифта, и Хольт с усмешкой наблюдает, как злой Дима (Дубин и сам не знал, что выглядел так раздраженно), сам открывает пропуском дверь наружу. А обратно они выходят уже бок о бок, и Дубин только сейчас замечает, что прощались они с «костюмчиками» синхронно. — Ничто так не сближает, как тупые подчиненные, — Август выключает запись. — Я с ними поболтаю. — Только без нервов, пожалуйста. И без увольнений. Уверен, дельщики они отличные, — Дима поджимает губы. — Для увольнения не вижу крупного повода. Выпишу Мико ее личный пропуск с полным и круглосуточным допуском, как у меня, попугаю людей ради забавы. Думаю, она и так подарила им незабываемые впечатления, заставляя размышлять, как я их казню, — Хольт взмахивает ладонью. — А насчет нервов — не переживай, я не сжигал никого заживо уже полтора года, и вряд ли кто-то еще может меня взбесить до такой степени. — Ты сжигал людей заживо? — ужасается Дима. — Не по своей воле, так обстоятельства сложились. Для этого у моей охраны даже есть специальный код, — Август качает головой, пряча взгляд, а потом разглядывает воду в стакане, будто ничего интереснее не видел. — Не думай, будто мне это нравилось. Дубин даже не знает, что сказать, если честно. Не знает даже, что думать. Но чувствует он однозначно одно — Хольта ему винить трудно. Он заложник своей болезни. — Топ-пять вещей, которые не следует говорить после секса, — тот комментирует паузу между ними. — Я при всем желании не смог бы подумать о тебе плохо, — тихо отзывается Дима. — Я же видел, что позвоночник с тобой делает. — Спасибо, — отвечает Хольт, поднимая на него осторожный взгляд. Ох, как он сильно пытается с собой совладать. Как же он… боится увидеть осуждение от того, кого любит. Дима думает, что он, наверное, ужасный человек, если не может найти в себе хоть долю страха перед этим мужчиной. Горничная давно ушла из комнаты, оставив им тележку с едой. Дубин ведет Хольта за собой, прямо к пицце, и берет одну дольку — запах уже по всей комнате разнесся, очень хочется есть, несмотря ни на что. — У тебя тоже есть маленькая тайна, — говорит Август, пробуя картошку. — Мико сказала, что ты при ней дрался. Дима секунду пытается вспомнить, когда такое было, а потом, когда вспоминает, бледнеет. Если Хольт узнает… страшно представить, что будет. Но лучше, конечно, это рассказать именно Дубину. — Хотел тебе признаться, когда ты приедешь лично. В ночь, когда мы поехали к Финке, нас у Исаакиевского подрезал какой-то урод, — лицо Хольта уже каменеет. — Он ничего не сделал, только орал на Нику, а я с ним не дрался, просто!.. Ну, скрутил его и заставил перед девочками извиниться, а потом мы поехали дальше. — Если Мико говорит «fighting», а не «bitchslapping», значит, там было что-то интересное, — Август больше не берет картошку, он смотрит очень внимательно. — Понимаю, почему ты мне не сказал, но стоило бы предупредить. — Знал, что тебя это встревожит, — Дима тянется к нему рукой, желая прикоснуться, заземлиться и заземлить. Хольт сжимает его пальцы, ободряюще улыбаясь, и поощряет продолжить. — Драки правда не было, я… ну, был довольно жестким, потому что устал, а он меня толкнул в больное место, да еще и за Нику стало обидно, а за Мико страшно. — У меня это код восемь, — говорит Август. — Мико, by the way, влюбилась в тебя из-за этого. — Какой ужас, — немедленно отвечает Дубин. Мужчина снова смеется, опять хватаясь за картошку. — Ты все равно хорошо справляешься с двумя Хольтами, — говорит он. — Такому человеку нечего бояться. Каждому человеку есть, чего бояться, но это отдельная тема для рассуждений, а у них тут семейные обсуждения. Ну, как семейные. Бытовые будет правильнее сказать. — Мы будем рады встретить с тобой Новый Год, — говорит Август, улыбаясь. — Она так сказала. Хочет познакомиться с Верой. Вот оно — то, чего стоит бояться. Дубин вскидывает взгляд к нему: помилуй! — Они же познакомятся на рауте, — говорит он. 25 декабря, в католическое Рождество, в Башне «Holt» будет тот самый светский вечер, куда приходят только по приглашениям, можно привести с собой одного гостя. По приглашениям планируется человек сорок пять, но каждый же еще может взять с собой одного, так что наверняка людей будет под сотню. Дима взял с собой Веру, так как у Юли Пчелкиной было свое отдельное приглашение, выданное ей, как журналистке, и у Федора Ивановича тоже было свое отдельное. А Игорь сейчас был где-то на северо-западе, грел Разумовского и отучался от курения с помощью Волкова. Август думал устроить раут и прямо 31 декабря, но Дима сразу заметил, что лучше будет раньше на неделю сделать деловой праздник, а потом дать людям успеть на свои семейные торжества — так он и свое Рождество сможет почтить, и произвести на людей хорошее впечатление, не отвлекая от домашних традиций в важный день. Оказалось, никто из круга руководителей русского филиала даже не подумал, что это можно предложить. — Раут — это раут, — жестикулируя уже ломтиком пиццы, говорит Хольт. — А домашняя встреча — это другое. Поэтому предупреди родных уже сейчас, что мы их приглашаем сюда, чтобы они не нашли себе другую компанию. — Но Вера и Мико! — восклицает Дима, теперь забирая себе ведерко картошки. — С ними будет Ника, — пожимает плечами Август. — Кстати, если что, наша усадьба — вариант лучше, чем ваша квартира. В усадьбе хотя бы непробиваемые стекла, и сжечь что-нибудь можно будет без ущерба — домашним я такое прощаю. Ну, тут он прав. Дубин сдается — все равно Мико, если уж захочет, то получит, в этом она способна переплюнуть даже брата. — Признаешь поражение? — улыбается Август. — А ты хотел меня поразить? — отзывается Дима с улыбкой. — Я тебя всегда хочу поразить, — Хольт встает в свою совершенно пошлую позу, упираясь рукой в бок. Усмешку сдержать невозможно. Дубин протягивает руку и кормит его картошкой со своих пальцев. Август, весь растрепанный, еще не сходивший в душ, выглядит так молодо, так свежо — значит, дело и правда в исцеляющей силе любви. — Наконец-то ты дома, — говорит Дима, который не мог уже больше мечтать об их простых и смешных разговорах, об их спокойных трапезах, и о том, как они вместе будут проводить ночи напролет. — Дома, — кивает Август. — Я больше, чем дома. I'm with you. Как же его легко любить.