договоры

Когда про это место говорят «полигон», то подразумевается именно происходящее в эту секунду. Не пострелушки, не борьба на матах, а самое настоящее действо. Практически театр (в данном случае, одного актера), за которым Хольт наблюдает сверху, поставив руки в перчатках на перила. Классическая ода — множество соперников, злые греческие боги и чудовища, и один Прометей, рвущийся к победе. Путанные коридоры преодолеваются Димой с налета. Любой противник, показавшийся из-за угла, сразу сражен шокером дальнего действия, которым можно стрелять из рукава, не доставая оружия. А оружие тоже есть — лазер-ган. Эффективен, потому что не нуждается в перезарядке обычными патронами. Любые попытки остановить его Диму — это провал. На нем легкая броня из сплава, на нем черный обтягивающий костюм с тяжелыми руками для ближнего боя. Август не прячет того, что беззастенчиво пялится именно на Дубина, а не на его движение к центру — особенно, когда Дима делает кувырок, затем мягко перекатываясь, и становится хорошо виден зад, и спина натягивает ткань одежды. Дубин тренировался несколько дней перед этим шоу, хоть и не особо горел желанием быть главной звездой. Даже будучи против самой затеи, он ответственно отнесся к подготовке. И, разумеется, его физическая форма всегда была превосходна, а реакция его стала куда лучше, чем была хотя бы осенью. К тому же, «противников» он не жалеет. — Ему точно нужен костюм? — смеется Прокопенко под боком. — Этот легче носить, чем бронежилет, — улыбается Август. А то Дима без бронежилета не выходил ни на один штурм или задержание, что его, несомненно, несколько раз спасло от неминуемой гибели. Но бронежилет не защищает руки и ноги, обычные ботинки без подъемников не дают силы прыжкам и бегу, обычное механическое оружие легко топится, ломается, заедает, не говоря уже про то, как спасает хорошая технологичная оптика у глаз, которая срабатывает на тепловые сигнатурки через хотя бы картонные стены. Дубин кулаком вышибает одну дверь. Не предполагалось, что она должна так вылететь, сбив собой с ног человека за ней, но и рукава костюма, все-таки, не совсем обычные. — Ой-ой-ой, — тихо комментирует Прокопенко. — Чуть не расшиб Дениса. Дима наверняка будет об этом позже переживать, а пока что он шокером вырубает второго за углом, ему осталось до центра два коридора, а Гром еще не вышел на прямую конфронтацию, хотя успешно окружает Дубина с другого края. Вернулся он с отдыха, конечно, немного не похожим на себя. Плечи еще чуть шире, волосы подлиннее, бриться стал регулярно, а двигается, несмотря на солидную фигуру, тихо, почти летает над полом. Вот что делают с человеком полгода заграницей (и компания психа и боевика). Изъян быстро находится — Новак что-то кричит Дубину из-под каски, а потом сдергивает ее и бросает навстречу, отбивая удар током. «Лазером его!», — хочется крикнуть вниз, но Хольт только сильнее сжимает перила. Новак — очень бесящий персонаж. Вот бы Дубин не купился… Вот бы не купился… Бей и жми на кнопку. Дима бросается в ближний бой под хохот Новака. И, конечно, это все хорошо, ведь победить его без костюма ничего не стоит. У Дубина рост пониже, ловкость хорошая, а еще он влился в штурм, он уже в собственном потоке, он разогрет, а злость ему только помощник, как кажется, но нет. Когда Дима отворачивается от противника, вбитого лицом в пол — кнопки нет. Гром, подняв кнопку над собой, стоя с другой стороны коридора от друга, сам ее нажимает, а потом еще и Хольту показывает, подбрасывая в ладони. Август переводит дыхание — ему нельзя злиться. Смотрит на Диму и видит, что тот тоже глубоко вздыхает, но не скрывает своих эмоций — у него дыхание шумное, у него аж плечи трясутся от негодования. — Ну ты как ребенок, Димон, — воркует Гром. — Детский мат тебе, малой жертвой. Прокопенко смеется, услышав это. — Уловка Грома-Прокопенко, — майор смотрит на начальника и ему подмигивает. — Молодец, вспомнил! — а потом Федор Иванович бесстрашно хлопает Хольта по плечу. Тот наблюдает — сотрудники поднимаются с пола, некоторым приходится помогать. Все пожимают руки Грому, дают ему «пять», посмеиваются, и Дубин скромно улыбается, стоя в стороне, кивает. Потом, стоит другу подойти ближе, немного оттаивает, и поднимает взгляд на Августа. Август отвечает кивком — все в порядке у них обоих. — А ведь будь таких Димы… то есть, таких костюма два, уже никакие уловки бы не помогли, — хитро улыбается Прокопенко. — На одного ставить, конечно, рискованно. К тому же, против Грома! — Костюм всегда будет один. И точно не в руках вашего майора, — вежливо отвечает Хольт, поворачиваясь к генералу лицом. — Очевидно, дело просто… в том, что это прототип. Старший лейтенант Дубин не привык к обмундированию. К тому же, сражался против друга. — Конечно, конечно, — Прокопенко с уважением кивает, но взгляд у него просто вопящий. Все он прекрасно понимает. — Уверен, что старший лейтенант Дубин того же мнения. У Димы по глазам читается, какого он мнения — и о костюме, и о Новаке, и об уловке «Грома-Прокопенко» и о стремлении Августа сделать его флагманом своих разработок. Но его сейчас попробуй спросить — вроде бы, и успокаивается потихоньку, а все равно весь напряженный. А форма еще такая облегающая, только подчеркивает. Свита, держащаяся вдалеке, подходит ближе. Записи они сделали со всех ракурсов, можно будет потом еще поглядеть, полюбоваться, прямо со всех углов. Осталось забрать костюм на анализ, а лейтенанта Дубина осмотреть. — Я с ним поговорю, — отвечает им Август, а потом поворачивается к Прокопенко, чтобы быстро пожать ему руку. — Что ж, на этом испытание можно считать оконченным. — И что же, никакими результатами не поделитесь? — усмехается генерал. — Пока не будет четкой картины — не поделюсь, — отвечает Хольт еле сдержанно. Конечно, когда он спускается вниз, настигает неприятная ностальгия — обман ожиданий, сплошное расстройство, мужской хохот в раздевалках, но в этот раз за плечом не стоит мощной фигуры. Его мощная фигура сейчас в другой комнате, практически в техничке, потому что самому снимать костюм ему еще неудобно. Август заходит как раз в тот момент, когда Дубин сам стягивает водолазку, а кожа в искусственном плохом свете блестит, будто от масла. И каждая родинка кажется черной, а каждая веснушка — блеклой. — Извини, — сразу говорит Дубин. — Мой прокол. — Все в порядке, — Хольт пожимает плечами, глядя, как помощники деловито снимают с ботинок крепления. — Это же только первое испытание в условиях, приближенных к реальным. К тому же, костюм отлично себя зарекомендовал. — Костюм — да, — Дима вздыхает, с неодобрением пялясь на сканер, которым вокруг него водит врач. — Но костюмом управлять надо уметь. — Не знаю, ваш генерал Прокопенко все равно доволен твоей личной эффективностью, — это легкая лесть. До финала программы генерал и правда много Диму хвалил, особенно в самом начале. — Ты отлично управляешь снаряжением. — И он готов сделать заказ? — грустно улыбается Дубин, зная, каков будет ответ. — Хотел бы. Но это не массовый продукт, — Август садится на лавку рядом. — Хочешь снова поспорить, Mijn liefje? — Nee, — Дима качает головой. Хольт не может не улыбаться, слыша даже такой простой нидерландский из его уст. — Наверное, завтра. — А почему именно завтра? — спрашивает Август. Дима встает с лавки, как только его ноги освобождаются от сложных конструкций. — Потому что Игорь отменил ужин. Еще перед испытанием, — Дубин качает головой. — И мне бы хотелось с вами обоими поругаться, но тогда день пойдет насмарку. — Разве меня тоже есть, за что ругать? — не отступает Хольт, закидывая ногу на ногу. — А у вас одинаковые повадки. Не хотите в командах работать. В парах научились, а в командах — нет, — Дубин улыбается, надевая свою повседневную рубашку, а затем под нее брюки. — Он отлично работает во всех командах. Уверен, что и дома тоже, — хмыкает Август. — Не во всех. В нашей не работает, — Дима наклоняется, быстро чмокая парня в висок прямо при помощниках, хоть те и заняты сборами костюма в чемодан. — Мне надо в душ. — Раз уж ужин отменяется!.. — сразу воодушевляется Хольт. — Я могу предупредить акционера, что наша встреча уже не будет короткой? — Предупреждай. А я тогда поработаю подольше, — соглашается Дима. — Может быть, вернусь домой даже позже, чем ты. — Хотя бы не под утро, — просит Август. — Хотелось бы вместе позавтракать. — Нет, я вредный и просижу в участке вплоть до своего Дня Рождения, — отшучивается Дубин. — До встречи! — Буду тебе писать, — непременно упоминает Хольт. — Houd van je, — шепелявит Дима, вызывая приглушенный смех. Его попытки хорошо говорить на нидерландском оставляют после себя умиление. От смеха Август даже не успевает ответить — дверь уже хлопает, а быстрые шаги разносятся по коридору, удаляясь. Ему приходится уйти ни с чем, казалось бы, кроме впечатлений, но благодаря Дубину впечатления эти хорошие, и даже не хочется никого распинать после такого начала дня.

***

— Ух ты, даже на работе остался, — говорит Игорь, видя друга, который подходит к своему столу. — Думал, уедете на променад… — Глупости, — Дубин включает компьютер. Тот по привычке не слушается его, пыхтит. — Чертова машинка… — Поссорились? — Гром переглядывается с соседями по коридору. Зайцева прячет лицо с улыбкой. — Обойдешься, — Дима выпрямляется, когда на процесснике загорается заветный огонек. — Раз уж отпрашиваться не надо, буду теперь сидеть здесь до конца. — А я не буду, — говорит Игорь, придвигаясь ближе. — У меня другой ужин в планах. — У тебя каждый день такой ужин, — друг не обижается, слышно по голосу. Гром чешет затылок, оглядываясь. Все слушают — а это уже личное. — А как ты думал — трещины в пятках лечить! — покашливает Игорь. Эффект производится мгновенно — люди уже хотят слышать кого угодно, кроме этих обоих. Сразу и прохожих меньше становится. Дима неслышно смеется — видно по дрожащим плечам. Другого способа Гром придумать, конечно, не может, но стыдиться Дубин сразу же перестал. Игорь едет в его сторону на стуле на колесиках, прибивается к столу. У Димы в стороне лежит новый толстый скетчбук — дорогой, немецкий. Надо же, и правда собрался работать. — Твои трещины в пятках не могут смириться с одним единственным ужином? — спрашивает Дубин, возясь с программой. Зрит в корень! Но это и не слишком сложная загадка. Серега и Олег не стесняются через Игоря прямо выражать свое отношение к друзьям ненаглядного: «я люблю тебя, мой мужчина, но твоего вонючего маленького сыщика (и его вонючего большого миллиардера) не выношу». — Могут, но просто… Знаешь, это же очевидно — то, что этот ужин нужен только тебе, и что это будет не ужин, а спектакль. Это, если что, мое мнение, а не трещины. — Спасибо за честность, — вздыхает Дима, — но ужин — это иногда просто ужин. А налаживание связей меж знакомыми — это не обязательство дружбы до гроба. Вам обоим нужно научиться переступать через гордость, извини за прямоту. — Ну, как только кипятильник переступит через гордость и решит, что его великолепные изобретения достоин носить кто-то кроме покорного слуги… — Игорь указывает рукой на Дубина. Дима впервые отрывается взглядом от экрана и пялится на друга… с усталостью. О, неужели, старый добрый терпеливый ранимый Дубин… — Кому-нибудь придётся сделать первый шаг, — говорит он ровно и смиренно, будто общается со школьником. — Хотелось бы надеяться, что кто-то из вас проявит взрослость, даже если с моей помощью. Вот этот мирный поучительный тон бесит, причем не только Игоря. Он опускает глаза и немного жмурится, мигом успокаивая Птицу, приподнявшего лохматую голову. Еще немного — и полетят перья. — Я все равно считаю, что мне с ним ни к чему иметь общие дела. Ты с ним общаешься — уже хорошо. Налаживаешь связи за всех нас, спасибо, но не втаскивай меня в вашу… крепкую мужскую дружбу. Я вполне доволен тем, что ты мой напарник, а твоего громоотвода… — У вас уже есть кое-что общее, — раздраженно заявляет Дима. — Во-первых, у вас есть общий друг. А, во-вторых, вы невыносимые… упрямцы. Невозможно стремиться к лучшему будущему, если ты не можешь работать со всеми людьми. Игорь сжимает край стола, вскидывая брови. Он умеет работать с людьми. Он… даже с Чумным Доктором сработался. Со всеми его ипостасями. Сработался с Юлей, с половиной участка, даже с Новаком, который мудак отменнейший. У него в друзьях темщики, у него на телефоне баристы всякие, подростков уйма, воспитателей… Дубин не дает больше ни слова сказать — он поднимается и берет свою кружку, потом рыскает в поисках чая. У него даже чай теперь хороший, подарок на День Влюбленных от Его Электричества. Тоже болезненное напоминание о том, что Дубин — не тот Дима, что работал с ним прежде. Все, что его окружает — это благоволения Хольта. И сам Димон, который носит другие очки, носит технологичные часы и складно сшитые костюмы, носит даже прическу посовременнее — он уже тоже похож на чужое благоволение. Вон какими словами говорит. — Ты всех не равняй под своего, — фыркает Игорь. — Свой, чужой, один и все остальные — черту кто проводит? — говорит Дима, потрясая перед его лицом кружкой. А потом сбегает самым натуральным образом, и до конца дня они не обсуждают ничего, кроме дел. В итоге Игорь уходит вместе со всеми домой — его там ждет лазанья от Волкова, его ждут шахматы с Сережей. А Дима остается — сидит за своими планами, которые даже не собирается нести в архив. Если отнесет — точно там просидит еще полночи. Хочется спросить: «а что, домой не требуют?», но он прикусывает язык, потому что укол совести не дает ляпнуть такое на прощание. — До завтра, — говорит он. — Не засиживайся. А то залежишься. Дубин впервые за всю половину дня улыбается искренне. — Спасибо, Игорь. До завтра. «Господи, твои шутки»… За спиной друга на миг мелькает крыло. «Над ним как будто смертельная воронка от твоего юмора». «Ой, пошутил бы лучше хоть раз». «А ты меня пусти!» «А ты не кусайся!» Игорь выходит через главные двери. Дима всегда выходит через задние, знает он. У Димы новый мотоцикл, он им не светит — по понятной причине. Там такой агрегат, что Дубин предпочитает на метро ездить, но не краснеть перед всем городом, приезжая на чужом новомодном подарке из самой Германии.

***

Не сказать, что Август возвращается домой поздно. Он возвращается раньше Димы, само собой, и еще полчаса ждет, что вот-вот во дворе появится свет от фар. Мико уже дрыхнет — днем перенапряглась, превратив лечебную физкультуру в какие-то силовые паралимпийские упражнения, и отключилась, как сообщили старшему Хольту, не дождавшись его приезда. Ники тоже нет — она взяла отгул на шесть часов, как раз после ужина подопечной, и отправилась по своим делам. Сугробами полон двор, полон лес, и здесь они пробудут до самого марта, как сказал Дима. В чем-то хорошо, но видеть снег Августу надоело — не привык так много наблюдать за один сезон. Дима. Брелок, который он ему подарил на недавний праздник, блестит — пока что ни единой царапины. Эпоксидная смола — «не горит, не плавится, не портится, не блекнет». Он все предугадал, все распланировал, как и всегда. Август болтает в руках безделушку, и она, ему кажется, даже греет в ответ. Конечно, не так греет, как то, что он прячет в сейфе. День Рождения Дубина уже послезавтра. Сердце замирает. А неприступный сейф стоит и ничего не ожидает. Стоит только самому найти маленькую грань, за которой болтается спокойствие, Хольт вспоминает дом. Вспоминает свою комнату в Амстердаме, свое панорамное окно, которое уже давно не закрыто, как было в ту пору, когда не приходила в сознание Мико. Его большое «сердце океана» ждет их. Их обоих. Август цепляется за свое представление о том, как холоден песок на дне под могучей толщей, когда слышит, как сзади открывается дверь — не так уж и бесшумно. Свита вваливается, а не входит. И среди них — глава системы охраны. — Мистер Хольт, срочно. Башня подверглась атаке, система не отвечает на запросы. Не можем дозваться людей. — Что? — щурится он. — В каком смысле — подверглась атаке? — С запозданием… пришло сообщение о том, что защитная система подверглась, видимо, локальному сбою или взлому. Уже выслали сотрудников, но пробуем дистанционно разведать ситуацию. Никто не отвечает, — говорит охранник. Август отбирает у кого-то планшет, быстро выводит на свой экран отчеты. Пустота. Аудио-вызовы, вызов через локальную сеть — ничего. А половина камер не работает. Хольт не видит на работающих кадрах сотрудников. Нет никаких обходов, есть лишь… осколки. На полу. Лежит что-то блестящее. — Я что, один это вижу? — он указывает на пятна прямо на экране. Глава охраны подходит ближе, держа свой планшет. — Нет. Нет, это… мы тоже видим. — Кто-то внутри башни, — быстро говорит Август самым серьезным тоном. — Выезжаем. Хочу там быть лично. И тут же слышит в густой тишине бодрый звон — его собственный мобильник. На экране сообщения от Димы. Хольт рявкает сотрудникам, чтоб поторопились, а сам открывает экран: ему нужно предупредить, что он задержится, и…

«Вызывай полицию, на Башню напали».

А сразу за ним следующее:

«БЫСТРО».

Август немедленно пытается позвонить — прошла всего минута с тех пор, как сообщения пришли. Абонент уже вне зоны действия сети. Коммуникатор слишком далеко — не напишешь. Хольт быстро связывается с главой охраны, который не успел даже выйти из здания, и велит вызывать полицию. Если хоть кто-то попытается с ним поспорить — им кранты. Им просто кранты. Телефон все так же не отвечает. В сети был две минуты назад. Уже три минуты назад. Коммуникатор показывает лишь результаты синхронизации: последнее местоположение — у Башни; состояние здоровья — в порядке. Если он туда полез один — Хольт его… не убьет. Он его запрет нахер дома. Он будет очень серьезно с ним разговаривать, он…

Пожалуйста, не лезь. Please. Beg you, sunshine.

***

Звонок будит около двух. Гром продирает глаза, слушая под боком недовольное ворчание, а с другой стороны кровати сразу рыпается темноволосая вихрастая голова. Звонит Зайцева — первый сбивающий с толку факт. Она его номер набирает реже чем раз в год, и уж точно никогда не поздно ночью. — М? — издает он в трубку. — Игорь, — голос у нее подрагивает. На фоне слышно сирены, болтовню толпы, чьи-то команды. — Тебе еще никто не сообщал? — О чем? — буркает он, поднимаясь с кровати и топая на кухню. Вот еще бесит — подняли почем зря, вопросы какие-то тупые, ни здрасте, ни сразу по делу… — Дима… Дубин Дима… Он… — Зайцева заикаться начинает. — Ксюша, ты можешь сказать нормально? — раздражается он, а потом, оглянувшись на полусонных «соседей», понижает тон. — Че случилось-то… — Вы не собирались вместе в Башню Хольта? — спрашивает она. — Нет, — отрезает Игорь, думая про ужин. — Не собирались! — Он тут оказался… и с кем-то дрался, кого-то пытался задержать, проник несанкционированно, Хольт рвет и мечет, и… — она глотает слова. — Ксюха! — Игорь уже не пытается понизить голос. — Ты собраться можешь? Ты овечку играешь? — Дубин при смерти. Мы думали, ты тоже здесь… будешь… — Чего? — Игорь сам свой голос не слышит. — При смерти? В каком смысле при смерти? — Его грузят в машину, но говорят, что не жилец. Кто-то его избил так, будто их толпа была, мы его не узнали вообще… — Зайцева уже почти плачет в трубку. Гром хватает со стула джинсы, хватает сырую футболку с веревки. Олег поднимается с края дивана следом, но молчит — наблюдает. Слышит, что под руку не надо лезть, отвлекать не надо. — Куда везут? — говорит Игорь. — На Оптиков, как бы дожил, — бормочет Ксюша. Гром ничего и никого не слышит. Он оборачивается, отыскивая Волкова глазами, тот, моментально поняв, что от него требуют, тоже начинает одеваться на ходу. Разумовский хлопает глазами, оглядывая их. Олег ему что-то шепчет на прощание, но Игорь уже несется вниз по лестнице, не видя ни единой преграды.

***

Худшее чувство — стоять под башней, в которой творится что-то неизведанное. Где совершенно точно заперт с кем-то Дубин. Когда наверху, на пятьдесят втором этаже, лопаются в серверной стекла, приходит понимание, что страхи его потихоньку воплощаются в жизнь. И когда рядом с Августом находиться никому уже совершенно невозможно, он обходит здание, потому что впереди ему ловить все равно нечего. Все входы окружены, а над открытием дверей битый час возятся все доступные и недоступные программисты. Само предчувствие, голый инстинкт, который скачет в его теле, как в клетке, ведет к одному из выходов в Башню, но подземная парковка тоже наглухо заперта, и… — Мистер Хольт! — кричит над плечом телохранитель, указывая пистолетом вверх. Из аккуратно вырезанного стекла этаже где-то на сороковом выпрыгивает красная точка. Искра на фоне снежной бури. Она вылетает, словно бежит из кострища, и плывет, все ближе, ближе. — Вижу трос, — говорит второй охранник. — Сбивать? — Оставьте мне, — говорит Август. Красная точка — фигура в красном костюме, с ног до головы. И у нее не плащ, не грива — рыжие распущенные волосы, сияющие пламечком в сумасшедшем ветре. Хольт целится недолго. Фигурка отпускает трос и отталкивается от здания, распуская у костюма крылья для планирования… А потом Август ударом в небо посылает в нее молнию. Одну. Промашка. Фигура сбивается, закручивается в метели. Вторая — попал в ногу. Искра пикирует вниз. Кто-то спешит навстречу — полиция, служба безопасности, но он стоит ближе всех, когда фигура ловко пикирует на берег прямо рядом с ним, уворачиваясь от третьей молнии. Маска не скроет ее бесстыжие глаза, полные осторожности, с долей первобытного страха. Ей надо его бояться. — Тварь, — коротко изрекает Хольт, — предательница! И сам бросается в поимку. Он бы дал своей охране сделать все за него, если бы это не было настолько личным. Она вмешала в это Мико. Она предала и Мико тоже. Чайкина ловко перекатывается в бок, потом ныряет прямо ему под ноги, сбивает, и прячется за его телом, как за щитом, от пистолетов, направленных в их сторону. — Я просто делаю свою работу! — говорит она. — Но Мико мне… — Не смей упоминать ее имя! Ночь на мгновение становится ясным днем. Молнии попадают прямо в туловище, откидывая назад, к самому побережью, на толстый лед. — Взять ее! — теперь только командует Хольт. И, не успев очнуться от судорог и откашляться, Чайкина оказывается прижата ко льду. На нее наседают два телохранителя сразу, сорвав маску и показав лицо целиком. Надо же, губы разбиты… Она дралась там. Она дралась с Дмитрием? — Где Дубин? — спрашивает Август, заставляя лед под собой трещать от всполохов. Дымится собственный воротник пальто. Ника смотрит на него встревоженно и злобно. Но она не боится больше. Она в гневе. — Мистер Хольт! — голос в наушнике. — Башня открыта! Входим внутрь! Он оборачивается, глядя на здание. Где-то сверху мигают огни. Снизу слышится вой — сигнализация включилась. Система пришла в действие. А затем его не просто бьют в спину — его сносят. Он откидывает преграду с помощью энергетического удара. В сторону улетает телохранитель, которого пихнули в него. Второй телохранитель не выдерживает пинка в голову с разворота. А потом раздается громкий треск. И сколько Август не запускает в воду разрядов — все они слишком мало мощны, чтобы убить Чайкину в проруби, как рыбу. Лед трещит под ним все сильнее — приходится быстро отступить к берегу, глядя на то, как вода пропитывает снег вокруг себя, занимается собой все пространство, расползается черной дырой, сливаясь с ночью. Уплыла! СБЕЖАЛА! МРАЗЬ! — Видим его по камерам! — снова раздается голос. — Мистер Хольт, камеры!.. А потом голос замолкает, обрывая сам себя. — Этаж? — рявкает он. — Пятьдесят второй. Мистер Хольт, уже направили туда группу срочной помощи. Ситуация серьезная. Он входит в здание со стороны технического персонала, и никому не дает себя остановить. Кто-то поначалу еще пытается. Те, кто получил зарядом по ногам или по рукам, предупреждают других — те не лезут. Пятьдесят второй этаж уже полон людей. Во-первых, отсюда валит дым — валит из окон, валит в шахту лифта, валит наверх. Система безопасности работает, делая дымоотвод, но потолка все равно не видно. Он не слушает никого, ступая прямо по разбитым ящикам серверов. Шагает прямо по проводам, по линии тока, не боится даже огня, сбрасывая с себя на пути пальто и пиджак. — …Реанимация! — кричит кто-то из скопища врачей. — Вам сюда нельзя! — чьи-то руки в резиновых перчатках упираются в грудь. Но рукава-то в обычной ткани. Живая преграда с криком отшатывается, а ведь он даже не намеренно ударил током. — Дима… — зовет он. Это точно он. Его штаны, его рукава рубашки, быстро пропитывающиеся кровью. Его очки, трещащие под ботинком. Всполох светлых волос на голове — единственное светлое на черно-красном. Он не может разглядеть лица. Все, что видно — искривленные руки, красное месиво, лужа чернил вокруг. Густые чернила в мерцании от огня и ламп оказываются бордовыми. С… ошметками. Гул заглушает все. А сердцебиения — ни своего, ни чужого — не слышно.