договоры

Ждать — тяжелее всего. Они говорят так. Смотреть тяжело. Терпеть тяжело. Видеть тяжело. А дышать — не тяжело? А не иметь возможности подойти ближе — не тяжело? Стекло бескомпромиссно гасит любое гудение и любой поток. Август стоит, касаясь его, очень долго. Сначала у операционной, потом в коридоре у палаты. Происходящее настолько повергает в шок, что события за пределами помещения, в котором находится Дима, смешиваются и в прошлое, и в настоящее, и, может быть, в грядущее. Первые несколько часов он просто… пытается спасти его. Он вызывает из дома врачей (попутно узнавая, что Мико проснулась и не понимает, что происходит). Затем вызывается Герман с ассистентами. Хольт ему даже по документам никто. С ним не хотят разговаривать, а потом приезжает Вера с трясущимися руками и ногами, смертельно бледная, беспомощно моргающая, и требует все объяснить, и плачет, и ходит кругами, и рвется к нему… Гром прибегает следом. Он молчит. Весь мир сейчас перевернулся с ног на голову. Сильная, всегда позитивная Вера, всегда легко парирующая любой удар, сейчас плачет и молится, сидя как тень, а вечно орущий, скачущий, неопрятный и полный презрения Гром стоит несколько минут, едва ли дыша, и ни на кого не смотрит, кроме как в окно операционной. Количество крови не дает ему прийти в себя еще долго. Потом он, разумеется, требует все объяснить. Требует жестко, гневаясь. Вера немедленно приказывает ему заткнуться. На шум выходит врач, просит всех лишних покинуть коридор, чтобы не мешать. Вера убеждается, что Дима стабилен, и что его вытащили, и что все продолжается, и обещает врачу, что этого не повторится. Августу приходят отчеты вперемешку с сообщениями. «Пострадавшая охрана жива — все, кроме одного человека».

«АВГУСТ ЧТО ПРОИСХОДИТ ПОЖАЛУЙСТА».

«Разрушен этаж 52 — внутренняя сеть повреждена, срок восстановительных работ предсказать пока трудно, Башня не может функционировать».

«КАКОГО ХУЯ».

«ЧТО У ВАС ТАМ С ДИМОЙ ПРОИСХОДИТ

ПОЧЕМУ МНЕ НЕ ГОВОРЯТ????»

«Уничтожены наработки по программе «След». Присутствовала атака извне».

«ПОЧЕМУ НИКА УВОЛЕНА???

ГДЕ НИКА?»

«Предварительно: взлом Башни привел к отключению охранной системы, проникший преследовал конкретную цель, вырубая охранников, локальная система в условиях взлома дала непредсказуемый ответ, заблокировав выходы и исключив дистанционный доступ снаружи. Уничтожение внутренней сети стало причиной разблокировки здания».

«Я все узнала.

Август, где ты?

Пожалуйста».

«Я в больнице».

«Он жив?»

«Пока что. Никуда не выходи».

Доктор говорит, что первые операции прошли успешно. К нему пускают следующую партию докторов, но уже не для операций. Дальше только… ждать. Отчет врачей добивает после увиденного: переломы руки в разных местах, лопнувшая селезенка, сломаны ребра, повреждено ребром правое легкое. Выбиты плечи. Борются за правую почку. Он прикрывался, а его били. Он прикрывал голову — ему сломали руки. Трещина в колене. Сотрясение. Выбито несколько зубов, сломана челюсть. Сломан нос. Будут работать над спасением левого глаза. Криминалисты расскажут о происходящем, когда получат свой отчет. Хольту тоже надо будет отдать свои отчеты. Пожалуйста. Забирайте все. И проваливайте. Внутренние кровотечения не критичны, органы не разбиты. Били не в полную силу. Чем дольше Август слушает, тем сильнее убеждается в кое-чем очень неприятном. — Его пытали? — рычит за спиной Веры Гром. — Что за… хуйня? На груди Дубина сделаны надрезы. Много надрезов. Как будто зарубки. Вера не хочет и не может смотреть, она почти задыхается. Гром просит показать ему. И ему разрешают. Август стоит под дверью, чувствуя, что от него веет то холодом, то жарой. Свет в больнице мигает. И тогда он ощущает, что теряет землю из-под ног. Натурально теряет. Ему нельзя, ему нельзя. Он спрашивает доктора, что нужно сделать, потому что все, что только можно прислать — он пришлет. Запасную почку? Три на выбор. Глаз — отдаст родной. Донора крови? Пятнадцать человек. Так и поступают: врачи Хольта уже на выезде, врач Мико тоже. Везут и аппаратуру, готовят ВИП-палату, в которую это все поместится, и заготавливают все, что только можно. А потом он садится рядом с Верой, садится на одно колено. Она пьет валериану с совершенно безэмоциональным лицом, и может только смотреть на всех стеклянными глазами. — Как я маме скажу… — шепчет она. — Скажи, что мы его спасаем, — говорит ей Хольт. Дальше осмотры проводятся очень аккуратно. Игорь Гром уезжает, потому что почему-то очень быстро наступил рассвет. С рассветом открывается дело нападения на Башню. Где-то там в участке, наверное, аврал. Участок. Август просит достать записи с камер. А заодно проверяет личные вещи Димы, которые отдали Вере. Из личного только коммуникатор, побитый телефон и горстка, оставшаяся от очков. Одежду утилизировали, сохранности не подлежала. Коммуникатор не включается, телефон тоже. Очки следует выкинуть, но на них кровь — отправляются на экспертизу. Все сумбурно, Хольт не может себя найти в этих смутно проходящих часах, но с каждой минутой он ощущает себя все более черствым, все более пустым. И если Вера еще похожа на человека, который просто на время отключился от усталости, Август усталости не чувствует. Он не отключается. Он просто отмирает частями, а то, что остается, хочет трех вещей: спасти Диму, разобраться в случившемся и отомстить суке-Чайкиной. Про последнюю вообще ничего не ясно — не было видно, как она зашла, но было видно, что она «выходила» — не с пятьдесят второго этажа, а гораздо ниже. Вроде бы, как раз отдел разработок. И очевидно, что сука всем врала, что она терлась с ними рядом, что она была в курсе всех планов, что она праздновала с ними лучшие моменты жизни, чтобы потом лично раскромсать Диму… Нет, Август чисто технически в это не верит. Вот почему-то не верит. Он видел ее в бою, и видел, как она передвигается. Она не нападающий игрок, и она не сумасшедшая. К чему нарезки на чужой груди? Зачем так истязать? Вернее, за что? Может быть, он ее довел таким образом — но чем? И почему на ее костюме ни следа крови, а на ее теле — лишь ссадина на губе? Дубин бы просто так отпустил ее? Он наверняка разозлился точно так же, потому что он любит Мико. Технику Дубина отдают инженерам — может быть, оттуда удастся что-нибудь достать? Первый отчет от Германа не заставляет себя долго ждать. Первичный осмотр совпадает с заключениями врача, но насечки на груди — это не просто случайные черты. Это надпись на одном из германских языков. Август настаивает, что хочет ее увидеть — ему показывают снимок. Приходится стиснуть зубы и не сжечь в руках планшет, глядя на истерзанное тело, на котором теперь нет живого места. Как будто он смотрит на кусок отбивной, а не на грудь. И буквы мелкие, но глубокие, порезы угловатые, поначалу кривоваты, а потом выравниваются. Набил руку. Зачем Чайкиной писать на германском языке? Конечно, оказалось, что они ее совсем не знают, но достоверно известно, что она русская, пусть и владеет другими языками. Опознавательный символ? — Можете перевести? — спрашивает Хольт, пытаясь различить что-то знакомое, но видя лишь истерзанную кожу. — Работаем, — говорит Герман Риппе, забирая из его рук планшет. — Мистер Хольт, план действий включает в себя ваше возвращение домой и… — Значит переработай свой ебаный план, — цедит Август. — Я буду здесь. — Я не о том, — говорит Герман, не моргнув глазом. — Ваше присутствие ему угрожает. Выбросы неконтролируемы, ваши показатели нестабильны. А его жизнь зависит от аппаратов и электроники. Это моя врачебная рекомендация ему, а не вам. Холодный пот заливает глаза. Может быть, мутно от слез. Одинаково солоно. Дно океана под толщей воды. Во внутреннем кармане пиджака давит на грудь брелок из эпоксидной смолы. Колет.

***

Прокопенко с третьего раза удается отослать его из участка. Игорь уходит, но не домой. Он честно старается во всем разобраться. Он берет это дело на себя, и ему никто не способен отказать. Стараясь восстановить хронологию, он изучает все, он хлещет горький кофе и напряженно думает, оглядываясь на стол друга. Тот даже не отнес в архив дела и улики. 1. Нечто застало его врасплох. Ему так потребовалось спешить, что он не доделал до конца свои дела, он не хотел терять ни минуты. Такое случается только тогда, когда есть угроза чьей-то жизни. Запись с камер показывает, что Дубину пришло на коммуникатор сообщение. Он посмотрел на часы. Кто-то сказал: хотел узнать время, понял, что опаздывает, убежал. Нет. Нет, это было сообщение. Игорь видит, что друг слишком долго смотрит на коммуникатор, и видит, как тот спешит, когда поднимает голову. Его телефон с ним. Почему он никому не написал? Далее — его путь до Башни. На своем мотоцикле, поздней ночью, без пробок, он добирается минут за двадцать с небольшим, знакомыми дорогами. К тому моменту, согласно отчетам корпорации, уже минут десять как официально зарегистрирован взлом. Камеры не пишут. Система полетела к чертям. Не работает ничего, но все двери распахнуты, сотрудники вырублены неким усыпляющим веществом, на некоторых следы борьбы. Погибший лишь один, но время смерти у него не сходится с показаниями других сотрудников о том, когда все началось. 2. Дима узнал о взломе Башни. От кого? Почему? И по какой причине сунулся туда в одиночку? Далее техники говорят следующее — Дубин написал Хольту о том, что надо быстро вызвать полицию, затем связь с ним теряется. Телефон и коммуникатор Дубина корпорация отдавать не хочет, пока не сделает свои заключения. Хольт в больнице был слишком… слишком напуган, как и они все. Это не он написал Диме сообщение. Дубин говорил, что коммуникаторы не могут работать на таком расстоянии, да и они всегда переписывались через смартфон. Игорь тогда почти плевался, когда в очередной раз это замечал. Тогда кто ему написал? Нужно узнать свойства работы коммуникаторов и забрать у Хольта отчеты его техников. Ждать будет невыносимо. 3. Хольт ни о чем не знал. Игорь трет лицо руками, пока едет на метро, пряча лицо под капюшоном. «Он не может быть не виноват. Он точно все знает», — говорит ему в голове хладнокровный тон. «Ты сам его видел», — отвечает ему Игорь. «Люди — прирожденные актеры, а этот ублюдок — лучший лицемер Европы», — отзывается Птица. Свет в вагоне мелькает, а потом оказывается, что сущность сидит перед ним на корточках, заглядывая прямо в глаза. Черты его, отдаленно похожие на Сережины и на Игоревы, искажает до неузнаваемости ярость. «Ты мог бы прижать его в больнице». «Прижать, пока за дверью умирает мой друг? Прижать на глазах Веры? Ты снова забываешь о гранях. Я не позволю тебе»… «Когда он умрет из-за того, что ты не успел, посмотрим, что ты скажешь о гранях», — Птица растворяется туманом из черных жестких перьев. Игорь стучит кулаком по стене, привлекая к себе внимание. А потом вздыхает, сгибаясь еще сильнее. Нет. Нет, неправда. Он не умрет. А Игорь будет прав. Он делает так, как и следует делать — он сразу подвергает слова Птицы сомнению, он сразу уверяет себя в обратном, потому что такова суть Птицы. С ним нужно говорить, а не слушаться его. — Увидишь сам, — говорит Игорь. И будто бы не только он. Будто бы они оба говорят одними устами. Он пишет Сереже краткий рапорт: Дубин при смерти, веду его дело, еду к Хольту, не беспокойтесь, я в порядке. Он нихрена не в порядке, это же всем очевидно, как говорил его психолог, но Грому сейчас на такое только глаза закатить хочется. У него нет времени и сил, которые можно потратить на рефлексию. Сережа пишет, что они его любят, и что будут за ним приглядывать по телефону. Игорь дал на это согласие еще давным-давно, и сейчас может только снова согласиться с тем, что это будет необходимо — и отслеживание местоположения и запись звука через телефон. Он точно не может доверять магнату. Тот нигде иначе как в офисе. Не в больнице, не с Димой и Верой. Еще одно доказательство того, какой он мерзкий персонаж. Дима бы не поверил, скажи ему кто-то, что Хольт даже в одном здании с ним не будет находиться, когда тот будет в реанимации. Сначала о его прибытии сообщают по телефону. Башня не функционирует, она закрыта для посетителей и обычных рабочих. Здесь только разбирают завалы, устраняют последствия небольшого пожара. Криминалисты закончили здесь работать. Игорю есть, что сказать Августу, но только если и Августу есть, что Игорю рассказать. Гром уже думает, что ему не позволят пройти дальше, и размышляет над иными путями, которых сейчас уйма, если их безопасность не подкрепляется электроникой, но Хольт позволяет прийти. Игорь едет на лифте на пятьдесят второй этаж, содрогаясь при мысли о том, что он попадет прямо туда — не на место преступления, но… на место истязания. Потолки закопчены, окна пока заделаны эластичным полупрозрачным материалом. Под ногами еще, бывает, хрустит металлическая крошка и крошка кафеля. Полы разбиты, где-то даже виднеются воронки. Но, разумеется, два самых ярких пятна видно издалека. Одно пятно — Хольт, который стоит во всем черном, а позвоночник его гудит. От него током фонит за километр. Игорь ощущает, как Птица сжимается, оскалившись, стоит лишь ступить на опасную зону. Молний не видно, но его черные, буквально бездонные глаза обжигают и пригвождают к месту не хуже разряда. Охранники их окружают — человека три. Под ногами у Августа — большой красный след. Такое невозможно оттереть за один раз. В дневном свете смотрится не просто холодно и жутко; Грома редко мутит, но он только представляет, что здесь… было. И ему сразу хочется блевать. Птица вздрагивает невольно. Его потревожила картина — та, которую Игорь прячет глубоко внутри себя. Точно такая же картина из прошлого. — Следователь Гром, — говорит Хольт. — Пришли поорать? — Пришел задать вопросы, — отвечает он. — И забрать если не улики, то отчеты. Коммуникатор и телефон Дубина. — Дубина… — почти шепчет тот. Глаз у него подергивается, стоит взглядом мазнуть по пятну. — И что же вы выяснили? — А что выяснили вы? — Игорь снимает капюшон, поджимает губы. — Мне нужно вас допросить. — Допросить, — Хольт почти скалится. Его белые-белые черты становятся все более чужими, неземными, нечеловеческими. Гул едва становится громче. — А что, подозреваете? — Нет, но вы единственный, с кем Дима общался незадолго до происшествия. Это не вы вызывали его в Башню, я знаю, но кто тогда? И почему он был тут один? Мужчина покачивает головой, глядя в прикрытое окно. Метель не успокаивается с самой ночи. Февраль не самый холодный, но мокрый снег липнет будто бы даже к костям. — Ответ прост — понятия не имею, — говорит Хольт приглушенно. — Но я знаю, почему он не смог написать больше. Он забыл зарядить телефон, и тот сел прямо после сообщений мне. «Забыл». Игорь сначала не понимает, но потом знает, что это правда. Димон может не забыть про дела, не забыть про других людей, может раздавать свои укоры и подсказки направо и налево, но при этом может забыть добавить кофе в стакан со смесью сахара, молока и кипятка; может забыть про свой День Рождения, о котором в последнее время все чаще мельком говорят сослуживцы; может забыть поставить ебучий телефон на зарядку, пока занят. Гнев Хольта сразу становится не просто понятным, а разделяемым. — Он работает? — спрашивает Игорь. — Телефон? Да. Уже разблокирован и просмотрен. Ничего нет, — говорит Август. — Могу отдать. — А коммуникатор? — Гром быстро вспоминает, что было второе устройство — то, с которого все началось. — Я в курсе, что связь по нему можно держать лишь на определенном расстоянии. — Это так, — кивает Хольт, меряя шагами эту небольшую площадку — между двумя останками серверов. — Если ты… если вы намекаете, что ему написал кто-то из близких — это не могли быть мы с моей сестрой. Моя сестра была дома, а я в тот момент как раз подъезжал к порогу. — А Чайкина была уже здесь, — продолжает Игорь, ступая чуть ближе. Ограничивает площадку. Охрана дергается следом, но не вмешивается. — Distance, товарищ майор, — напоминает Хольт, стреляя взглядом. А потом вскидывает подбородок. — Расстояние от башни до участка — слишком велико. Но все другие коммуникаторы были проверены. Это были не наши сотрудники. — Адресат же виден на коммуникаторе, — говорит Игорь, щурясь. — А коммуникатор — сломан. Мои программисты работают над ним до сих пор. Он подвергся… программной поломке. Отключился от общей сети коммуникаторов, когда упала вся внутренняя система Башни. Любые агрессивные попытки заканчиваются поломкой нашей аппаратуры, а аккуратные попытки ни к чему не приводят. — А что же тогда с коммуникаторами других сотрудников? — вопрос сам просится на язык. — Работают штатно, но перебой наблюдался. — Тогда почему не работает коммуникатор Дубина? — Игорь видит, как уязвленный взгляд Хольта скользит по очертаниям красного пятна. — У него иной сбой. Программисты работают над выяснением причины. — Вы могли бы отдать и его вместе с телефоном? — говорит Игорь. — Это важная улика, а наши техники тоже могли бы… — Нет, — отрезает Август, выпрямляясь. И становится понятно, что все это время он ужасно сутулился… Или наклонялся, будто это место на полу тянет его к себе магнитом. — Ваши техники в сравнении с моими — ничто. — Но это важно для дела. К тому же, у меня есть собственные связи… — Майор, — рыкает Хольт. — Я знаю, о каких связях идет речь. Держите свои связи подальше от этого дела. В частности, от Дмитрия. Пока что результат ваших связей — его состояние. Он указывает рукой на красное пятно. Игорь почти дергается вперед, но его хватают за плечо. Птица показывает зубы, но Игорь вовремя успевает их убрать. Не сейчас, рано. — Где же вы были, когда он остался на работе один? Отменили ужин, а сами рванули домой. А, может быть, не домой? — На что намекаешь, угорь? — шипит Гром. — Может быть, это твои связи угробили его, — рычит Хольт. — Ты че, охерел? — чужие руки уже держат его в тисках. Ладно. Можно. — Где был ты, когда он сидел там допоздна? Где был ты, когда по твоим же любимым технологиям его заманили сюда? Твоя ненаглядная охранница смотрела, как его лупасят! Твои люди сбежали, как крысы, а ты сам сейчас здесь стоишь, а не у его постели!.. — Увести! — рявкает Хольт. — Ты его убил, своими или чужими руками, и я это докажу! — кричит Игорь, когда его уводят. Как бы ни был силен Птица, трое мужиков все равно будут сильнее. Хольт уходит в другую сторону. Пятно остается на полу между ними, удаляясь, и становится все более мелким и все более жалким, и все более холодным. Они оба его бросили. 4. Хольт — гандон. По делу. Ему нужно думать. Ему нужно забрать контроль обратно себе. «Помоги. Лучше помоги с делом, соберись, Доктор!» 4. У Дубина с коммуникатором случилось нечто особенное. То, чего не случилось с другими. Что-то случилось, либо он что-то сделал, из-за чего его устройство заблокировано. Либо кто-то заблокировал его. 5. Чайкина не была той, кто его избил. Не нужно ее знать, чтобы понять, что это не она. Отчеты криминалистов говорят о том, что некоторые удары были нанесены сверху, а они ростом почти одинаковы. Кто-то, кто его истязал, бил руками, бил железным углом из прочного сплава, почти арматурой, и пытал ножом. Кто-то навалился на него телом, чтобы Дубин не закрылся, но будь это девчонка — Дима бы просто ее скинул. Их могло быть несколько, но следы на месте преступления, говорят пока только о двух-трех людях. 6. Здесь мог бы быть третий? Сережа пишет: «Быстро возвращайся домой. Я тебя прошу, пожалуйста, Игорь». Те символы на груди — а это символы, — что они значат? Птица не знает такого языка, но он узнает послание, когда видит его. Можно было бы спросить у Великого и Ужасного, если бы он не был идиотом и мудаком. Он сам разберется. Можно прогнать в участке. Можно прогнать дома. Можно различить буквы, выписать их, внести в переводчик. Игорь ищет поводы вернуться домой, продолжить оттуда. В итоге, когда он поднимает трубку и слышит голос Волкова, приходится ответить: — Не могу домой. Я не могу, Волче, понимаешь? — только Волче его и понимает. Сдался ли он хоть на секунду, замер ли, дал себе отдых, когда через пустыню шел к Серёге, чтоб забрать его из психушки? — Хотя бы на час зайди. По пути. Поешь нормально. Может, я тебя потом сам подброшу, куда тебе надо, — говорит Олег. — И расскажи, в чем там дело. Мы слышали, что там сбой был в Башне… — Давай я дома тогда расскажу, — выдыхает Гром. Ему еще надо будет вернуться в больницу. Вера давно не звонила.

***

На обед у него стакан воды с лимоном — от тошноты. Время так быстро летит в делах. Дубин стабилен — и это мерило его существования. Про Чайкину пробивают все, что только можно. Пока что нашли упоминания работы в Южной Америке и Китае. Есть подозрения, что ее работа давно уже связана с Хольтами — дольше, чем прошло времени со смерти отца Августа. Мико заперта в четырех стенах, практически буквально, и это ее не просто злит, это уничтожает всех, кому приходится за ней наблюдать. Она пишет брату, что думает о нем, она умоляет, потом проклинает, потом снова умоляет — просит просто привезти ее в больницу, ничего больше. А потом наступает тишина, которая никогда не предвещает ничего хорошего. Сколько у Башни проблем — не описать. И самая огромная проблема — пресса. Кто первым оказывается внутри? Правильно, Пчелкина. Поймать ее не удается, на улице она сразу теряется в толпе из других журналистов. У Хольта возникает уже заслуженная ненависть к рыжим. Нельзя позволять себе думать, нельзя позволять себе чувствовать. Он барабанит по дверце машины, пока едет обратно в больницу. Перчатки на ладонях не спасают. Пальцы немеют все глубже, а сердце ноет до того сильно, что маска надета на лицо всю поездку, а кровь не останавливается минут пятнадцать. Коле в черных очках молчит — его напряжённые плечи никогда не выдают личного отношения к происходящему, и он никогда не боится удара в спину от нанимателя. Черт его знает, что он там пережил на своем Востоке. Слишком много людей с Востока в его окружении. Слишком много людей. В ушах все равно звенит — от гула ли? От крика? Морской прибой вот-вот на него обрушится всей своей тяжестью. Вода для него — всегда гибель, даже если она кажется тихой, даже если укачивает. Золотоглазый Гром, как античное чудовище, кричит о крови на его руках. Отчеты говорят: следы взлома в коммуникаторе Димы похожи на следы Black Margot. А больше ничего и не скажешь — обе Margot уничтожены. Уничтожены наработки, уничтожены сервера — между прочим, самые старые, сохранившиеся от офиса «Vmeste». Надпись на Диминой груди гласит на норвежском «ГРЕХ ОТЦА». Первая мысль всегда о собственном отце. Боль сейчас схожа с болью о нем. Она трепетная. Почему Дима — грех отца? Чьего отца? У Дубина своего отца нет, он их покинул, когда маленький Дима вот-вот должен был родиться. Проще сказать — умер. И ничего о нем неизвестно, потому что мадам Дубина очень болезненно вспоминает то время. Она никогда не была замужем. Оба ее ребенка записаны на нее, с прочерками в документах. «Тогда были страшные времена. Везде». Вспоминается одна из их общих ночей. Дима, сидящий в кровати, закутанный в одеяло, без очков, с легкой щетиной. Он улыбается, и объясняет ему, совершенно незнакомому с миром, как в России девяностых люди умирали в совершенно мирное время. Как получали зарплату телевизорами, ящиками сгу-щен-ки, если вообще получали. Как из-за угла могли выскочить бандиты, как с простого народа они брали откуп. Как тогда жили полицейские? Дима может только гадать, но он ему ведает большой секрет — отец Игоря, например, умер в девяностых, как раз из-за группировки или что-то в этом роде. Дубин так терпелив, так улыбчив. А Август — как дитя. А потом в застенках его офиса, без всякой охраны, без всякой помощи, его избивают, пока Чайкина бросает земляка позади, а сама делает ноги. Его люди, выбранные им. Грому не надо доказывать, что Август — убийца. Он всегда им был. Он лишь… дал слабину на время. Ему нельзя быть слабым. Боль всегда остается с ним, но надо вставать, отбрасывая мысль о ней и морском дне, как он делал всегда. Веры в больнице нет, а мама Дмитрия сидит у его постели совершенно разбитая. За ней самой нужен уход. Уговорить ее выйти удается лишь Августу — тому, кто в палату не может войти, из-за стекла наблюдая за работой аппаратов над грудой мяса и костей вместо человека. — Где же ты был… — спрашивает она, осторожно держась за его руки. — Август, как же так вышло… Боль в сердце рвется из груди, не может там быть, ищет выход. Вздохнуть даже тяжело, а лицо его — камень. — Мне нельзя к нему, иначе случайно может произойти замыкание. А смотреть на все это… пытка, — отвечает он. — Знаю, что пытка, — мадам Лиля слегка обнимает его. Тело ее дрожит. — А сама не могу оторваться… Вера сказала, что… что ему всегда может стать хуже. Как с этим жить? — Не думайте об этом. Вы же должны быть сильной ради них. Вы у них всегда были опорой, — Август держит ее за плечо холодной ладонью, закованной в плотную черную кожу. — Вы им очень нужны. — О, Август, — она тянется к его лицу, но он быстро перехватывает ее ладонь. — Я вас могу ударить током случайно, — объясняет Хольт. — А где Вера? — Сказала, что ей нужно ненадолго съездить кое-куда… Ты побудешь тут немного? Брелок из эпоксидной смолы давит на грудь. Дышать больно, а в глазах иногда мелькает черное с красным. Позже приходит сообщение — Вера приехала в усадьбу, приехала к Мико. Август не уезжает, потому что хочет подождать и узнать, что будет дальше.

***

Он не хочет есть. Он не чувствует насыщения, когда, не жуя, проглатывает сырники, и не чувствует спокойствия, когда залпом пьет чай с молоком. Ночь тоже их просто хватает пастью, поглощает и дело неумолимо идет к перевариванию. Игорю не просто тошно сидеть в участке, ему попросту страшно. Не менее страшно дома, но дома он не один. Волче читает, а Разумовский не вылезает из компьютера, что бы он там ни делал. В родном доме колонны давят на него, стены давят, и они могли бы вернуться на съемную, дальше от центра, но не уезжают — никто из них. До конца дня в участок приходят еще несколько отчетов — в том числе, и врачебных. Криминалисты заканчивают работу с отпечатками — есть только отпечатки Дубина. В том числе — на куске железа, которым его колотили, когда… Игорь трет брови, ощущая твердое поглаживание по плечу. «Он тут ни при чем, и ты это знаешь», — напоминает твердый голос, не принимающий возражений или нытья. «Грехи отца». «Твой отец здесь никаким боком. И Дубина тоже. Дело, скорее всего, в Хольте». — Согласен, — замечает Сережа из-за угла. Игорь понимает, что их с Птицей диалог снова стал устным, а Разумовский, видимо, не так уж и увлечен работой, раз слышит бормотания из-за угла. — У Фердинанда ван дер Хольта было много врагов, а сынок недалеко от него ушел, — слышится Сережин тон. — На него не точит зуб только ленивый, а страдать приходится всем. То сестра, то Дубин. — Сестра его сама расшиблась, — говорит Игорь. — Это тебе Дима сказал? Тогда понятно, — хмыкает Разумовский. — Слушай, Серег, я знаю, что тебе вот прям позубоскалить охота, но сейчас реально не та ситуация, — Игорь выглядывает из-за стола. Рыжий разворачивается на своем кресле, смотрит на него уязвленно, вскинув брови. — Зубоскальство? Похоже, что я смеюсь? Игорь, это совершенно не смешно. И мне искренне жаль, что он именно твоего друга взял в оборот. — Сережа, это правда не к месту. Прости, — Олег поднимает голову, глядя на него мягко. — Игорю нужна помощь, а не экспертное мнение. — Нет-нет, — Гром качает головой. — Не надо. Я знаю, что вы бы не хотели ему помогать, да и я сам справлюсь. У меня есть весь участок, в конце концов… Волков закатывает глаза, а потом поднимается со стула. — Ну да. У него под рукой лучший наемник и лучший программист, а мы будем на ментов полагаться. Как скажешь, — он пожимает плечами. — Еще до такого не дошло, что мне может понадобиться лучший наемник и лучший программист, — хмурится Игорь. «Нет, дошло. Ты знаешь, что тебе нужно. Скажи им». Он не успевает сдержать шипение, вырвавшееся с губ. — А что насчет коммуникатора? — Олег тормозит у дивана. — Хольт его не отдает, хотя обязан. Кто докажет, что он украден? И кто пойдет под суд? Ордер на изъятие выпиши задним числом, мне тебя этому учить? Сереге ничего не стоит разобраться, что с этой штукой. Серега такие сам клепал. — Но не в таких масштабах… Хотя у Хольта они примитивные, — Разумовский вздыхает. — Но Игорь прав, я бы не хотел ему помогать. — Не ему, а Дубину. Дубин ничего плохого тебе не сделал, — подсказывает Волков. — Он, вообще-то, уговорил своего трахаля нам на хвост не садиться. — Большое ему спасибо. Великая сила любви сразила даже торговца смертью, — безэмоционально выдавливает Серега. — Настолько сразила, что он сейчас по всему городу ездит, лишь бы не у кровати любимого сидеть. — Ой, бля… — Волков машет рукой. — Молока тебе за вредность. «Любовь — это вещь, которую надо заслуживать», — тянет Птица, а голос его звенит от стали. «Чем же ты заслужил мою любовь?» — улыбается Игорь. И не слышит ответа. То-то же. Вспомнила кошка, что сама сметаной балуется. На канале Юли, конечно, выходит новое видео с кадрами изнутри башни. Выше двадцатого она не поднялась, зато засняла, что творится в отделе разработок — полный бардак. Вынесенные двери, повреждения окон в двух местах. Это, конечно, не пятьдесят второй этаж, но тут тоже что-то происходило. Не там ли погиб единственный убитый при атаке? У Пчелкиной нет ответов для Игоря. Она не слышала ни о чем, что связано с «грехами отца» или Никой Чайкиной, но Юля уже работает над этим — по крайней мере, над последним аспектом. «Хольт в больнице», — еще пишет она. — «Мы встретились при маме Димы, поэтому он мне ни слова ни сказал. Но током под коленкой ударило». Значит, в больнице. Значит, с мамой Димы. «Интересно, что он сказал старушке?» — Птица, сидя на краю стола, качает ногой. «Есть у него какое-то оправдание тому, что рядом с ним ее сын всегда попадает в больницу?» «А есть у тебя оправдание тому, что рядом с тобой Серега всегда в огонь попадает? Вот и молчи», — ворчит Игорь. Нет, ему кое-что не дает покоя. Ему не дает покоя «отец». «Твой?» И его в том числе. Может быть, это послание Грому? «Будь это послание тебе, зачем заманивать аж в Башню? И причем тут Чайкина?» Чайкина работала на Хольтов, это правда. Будь ей нужен по какой-то причине Игорь, она бы устроилась в полицию или около того. Будь кому-то нужен Дима ради мести Игорю, его бы не стали уводить так далеко. Весь этот показательный жест с истязанием — кому он? Грому? Кому-то из Хольтов? Нике Чайкиной? Что это за «отец», что за символ? Гром оглядывается на Волкова, уже спящего. Оказывается, сумерки прошли давным-давно. Волче и Серый ютятся на жестком диване. На предплечье чутко спящего Олега — послание к коринфянам. Тоже символ. Тоже говорящий. Он знает, где можно спросить. А уже на выходе, вспоминая, какое сейчас время, понимает, что уже минули сутки с того момента, как Дима попал в башню. Пятно примерзло к кафелю.