договоры

Его ночные поиски заходят в тупик, когда вместо старого особняка, прикрытого хлипким забором, Игорь обнаруживает пепелище, укрытое сугробами. Выгорела половина второго этажа, частично обрушился первый. И чтобы понять, что делать дальше, надо подавать запрос в пожарную службу. Когда дом успел сгореть? И где Прищуров? Жив ли вообще? По остаткам дома раскиданы листы, кое-где валяются даже папки. Игорь наклоняется, подбирает одну, сырую и тяжелую. «Бунт в редакции Дабл». Он даже про такое не слышал. Может быть, если кто-то здесь и был до него, все интересные уцелевшие папки растаскали, даже не вникая в суть. Судя по тому, как лежит снег, пожар был достаточно давно. В Питере старые дома не горят просто так. Очередной предмет расследования нашел, наконец, своего разоблачителя? Может быть, стоит начать с обзвона больниц — не поступал ли к ним Прищуров в любом виде? Да, в больницы можно позвонить уже сейчас, а в пожарную службу обратиться уже утром. Выходя с территории особняка, Гром не может не уронить взгляд на соседний особняк — тот, где летом Дубин с Хольтом вместе разнесли здоровяка. Он огорожен высоким забором и строительными лесами, реставрация продолжится весной, но основная часть работ была закончена осенью. Оплачено все было Хольтом в рамках «возмещения ущерба Петербургу и Италии». Интересно, они оба возвращались сюда хоть раз? Гром думает, что нет. Дима не стал бы. Он не очень любит вспоминать про это место. А Хольт и вовсе быстро его застроил, а потом изменит до неузнаваемости. Сотрет память о произошедшем с лица земли. «Как он любит делать», — плюется голос. — «Может, и о твоем друге он сотрет память». — Карыч, не неси хуйню, пожалуйста, — просит Игорь терпеливо, прямо вслух. От дома до особняка он добирался очень долго, большую часть пути на своих двоих, но отсюда до участка добираться уже ближе, и время превращается в раннее утро. Уже можно будет поймать такси. Рассвет его застает за своим столом на работе, откуда Игорь обзванивает по очереди больницы — сначала ближайшие к жилищу Прищурова. В первых трех его ждет неудача, но в четвертой по счету ему говорят, что у них был некий пациент — попал в больницу после пожара в конце декабря, весь был встрепанный, с ожогами, отзывался на имя Алексей, зрение было слабое, все время искал несуществующие очки на тумбочке. «Был» — нехорошее слово. — А что с ним стало? — спрашивает Игорь. — Это вы нам скажите! — вздыхает медсестра. — Он сбежал в январе, месяц тому назад. Мы уже заявление подавали, к вам же, в полицию! Ничего хорошего с ним точно не случилось — он же не в себе! С деменцией, вроде, дедушка. Здесь все ясно — ничего не понятно. Игорь думает, куда Прищуров мог бы отправиться с деменцией? О нем так мало известно. Где бы его можно было найти… Минут через двадцать ему приходит идея. Гром сам открывает отдел технического обслуживания, включает аппаратуру, просит в этом помощи у Птицы. Птица, как и Разумовский, в компьютерах все еще кое-что понимает, как и в программах, хотя носителя сменил. Птице легко чему-то научиться, но забыть старые навыки он уже не может, к счастью, поэтому, взяв контроль над Игорем, он ловко разбирается с программой, вводит громовский пароль для входа, и сам вбивает имя Прищурова в систему. Фотография, которая есть в базах — очень старая, еще советская, с армии, но им приходится довольствоваться тем, что есть. Потом программа ищет людей, это тоже занимает время. Находит одного — не тот. Находит второго — тоже не тот. Находит третьего, какого-то сослуживца спившегося — и третий не подходит. К десятому человеку в отдел приходит первый сотрудник, и очень удивляется Игорю Грому на месте за главным столом. Поначалу Игорь не хочет говорить, кого они ищут, отмахивается. Мальчишка ходит за кофе, и ему тоже приносит кружку. Это раздражает, но… напоминает Диму. Слишком сильно. До того, что аж замирает сердце. — Парень! — зовет Гром. — Слушай… Посмотри, как я ищу. Если тебе не сложно. Лупоглазый техник наблюдает за результатами поиска, спрашивает, кого они ищут, а потом заявляет: — Вы бы вбили в программу седые волосы, рост, а из поисковых запросов оставили бы только глаза и нос — так даже быстрее найдет. Игорь недовольно переглядывается с Птицей, а тот только пожимает плечами. «Что ты от меня хочешь? Я же не специалист по розыску!» Когда они заканчивают переделывание запроса, отдел начинает наполняться и другими сотрудниками. Сна у них при виде Игоря Грома ни в одном глазу. И снова — один человек мимо. Второй похож, но он уехал из города с семьей. А третий… А третьего камеры не так давно засекли в магазине неподалеку от сгоревшего особняка. Вот на него Игорь и обращает внимание. Все, что об обнаруженном можно сказать: он часто там вьется и прячет подбородок под шарфом. Значит, Прищуров никуда не уходил с пепелища. — Спасибо, Пашка, спасибо! — Гром хлопает молодчика по спине. — Не забуду. — Да всегда пожалуйста, Игорь Константинович, — и уже через пару шагов он его окрикивает. — Игорь Константинович!.. А старший лейтенант Дубин вернется? — Будем надеяться, — уже тише отзывается Гром. Трамваи и автобусы уже ездят. И кажется, что вот-вот зайдет в отделение Дима, отряхивая мотоциклетную куртку и потирая покрасневшее от быстрой езды лицо. Игорь уходит поскорее, чтобы это наваждение растворилось вместе с кофейным запахом и напоминанием о чужих аккуратных рубашках, о запасных галстуках в ящике стола. Путь обратно не так долог. Сережа, уже проснувшийся, видит его маршрут и пишет ему: «Ты ночью пешком пошел в другой район? А потом обратно? Игорь, хотя бы покушай по пути, ты не спишь вторые сутки». «А чем я отличаюсь от тебя, ты тоже сутками не спишь», — с полуулыбкой пишет Гром. «У меня работа не нервная и сидячая», — отвечает Разумовский. — «Обещай, что перекусишь и придешь домой ночевать. Пожалуйста». «Обещаю, лисенок». Если уж Сереже или Олегу обещаешь, придется исполнять наверняка, прямо в срок. Сережа слишком раним, а Олег заставляет отвечать по-мужски, относится принципиально. Вот когда обещаешь Диме… когда ему обещаешь, то знаешь, что задержки и издержки он простит. Дубин всегда был ненастойчив, наивен, податлив. Он хороший друг, отличный напарник, сам никогда не подводит. Хольт не ошибся, выбрав себе жертву и влюбив в себя. Дима верен, как пес, и команды тоже выполняет хорошо. По чьей команде он сунулся в Башню один? И по какой наивности хотел собрать на ужин двух своих близких? При свете дня сгоревший особняк выглядит совсем маленьким, на самом деле, и совсем жалким. Повреждений оказывается, тут куда больше, чем виднелось в ночи. Потолок над главной залой обвалился капитально. Тут только несущие стены стоят нетронутыми, а так даже перила рухнули. — Алексей! — зовет, Игорь, ступая аккуратно по хрустящему снегу, щепкам и хрупким балкам, чтобы не проткнуть себе ногу или не споткнуться. — Алексей Прищуров! Я к вам за помощью пришел! Приходится пройти через пару входов, осторожно глядя вверх, чтоб на голову ничего не рухнуло. Крик не отражается от стен, уходит в прорехи. — Алексей! Это Игорь! — решает попробовать он. А потом его сзади дергают за кофту, прямо за угол, и трут его курткой настенную копоть, пыль и цемент. — Тихо! Ты что, идиот? — спрашивает у него сгорбленная фигура в каком-то потрепанном войлочном пальто с оборванным воротом. Из-под ушанки торчат седые космы. — Мне жить охота. Птица уже крепко держит чужие плечи, готовый отпихнуть от себя, но Игорь сжимает крепче, чтоб удержать на месте. — Алексей… Вы целы? Вы как из больницы убежали? — спрашивает он. — Какой еще больницы… Ты, мальчик, не груби, я о тебе все знаю, — говорит ему мужчина. Усы у него дрожат. Значит, медсестра говорила правду — у него не все с головой в порядке… — А… Извините. Извините. Вы меня хоть помните? — Гром и не надеется ничего услышать, отпуская Прищурова. На вид он состарился годков этак на пять, а ведь полгода только прошло. — А? — Алексей щурится, а потом выпрямляется. — Наверное. Ты не Мор? Не этот? Не Доктор какой-то там? — Нет, — Игорь качает головой. — Я… Мне помощь ваша нужна. Вы же разбираетесь во всяких знаках, в ложах, в заговорах, правильно? Если уж он сбежал каким-то образом, если выживает тут уже месяц, если общается членораздельно, то, может, попытаться стоит? — Разбираюсь? — хмыкает Прищуров. — Я их раскалываю, как орехи! Он вытаскивает из кармана очередной грецкий орех, бьет об стену!.. А скорлупа цела, только стучит глухо и тихо. Прищуров сует скорлупу в рот, пробуя на зуб. Игорь отмирает — нечего терять время. Он достает телефон, находит фотографию из дела. Димины шрамы. — Посмотрите на это, пожалуйста, — он привлекает к себе внимание. Помахивает рукой, а потом экран телефона сует в лицо. — Это надпись на норвежском, в переводе значит «грехи отца». Сделано… на теле другого человека. Прищуров смотрит, причмокивая губами, затем хмурится, кивая… Затем начинает кряхтеть и качает головой, не видя уже ничего перед собой. Дергает себя за ворот. Орех падает куда-то в грязный снег. — Никто не умирает на самом деле, — бормочет мужчина, затем снова кивая. — Это подделка. — Подделка? — удивляется Игорь, затем глядя на ужасное фото. Он видел эти шрамы в жизни. Это точно не подделка. — Вы о чем? — Смерть — это всегда подделка, — Алексей, прижавшись к стене, начинает рыскать глазами, а потом только замечает, с кем разговаривает. Окидывает с ног до головы взглядом. И удивляется. — Мальчик, опять ты? — Я, — Игорь поджимает губы. Да. Ну, он попытался. — Хотел узнать… про надпись на норвежском. — Думал, ты хочешь спросить про Анубиса… Дыхание замирает. Даже Птица обращается весь во внимание. — Что? — резко выдает Гром, думая, что ему послышалось. Нет, снег под ногами хрустит тихо. Шагнув вперед, он ломает подошвой орех. Прищуров с сожалением качает головой. — Очень мутная история. Полиция там же завязана, и жертв столько, и… — бормочет он. — Вы знаете про Константина Грома? — вырывается из груди. Птица делает первое движение — хватает уже Игоря за плечо. Но не держит. Выжидает ответа сам. Алексей поднимает на него внимательный взгляд, но тут же лицо его разглаживается… Однако взгляд все еще резкий. Все еще увлеченный. — Чтобы пройти «ритуал», нужно подделать свою смерть, — говорит он. — Никто на самом деле не умер. Это подделка… Ты привел его сюда? Опять? Прищуров отталкивает от стены и начинает быстро семенить по вытоптанным в снегу тропинкам — старым и новым, убегая в другую комнату. Игорь бежит следом, пересекая пространство всего в шаг. Ныряет под балками. — Стойте! Алексей! Константин Гром жив? — спрашивает он. — Сжигай меня! Сжигай! Я умру независимым! — отзывается мужчина. «Игорь», — шипит презрительный голос. — «Он не понимает, что несет. У него же маразм уже. Пошли». — Нет, он сказал про моего отца! — оборачивается Игорь. — Мой отец жив? «Ты сам видел, что не жив! Несколько пуль в грудь — кто такое переживет? Даже я знаю, что это невозможно! Ты видел — а, значит, видел и я!» — А если я видел подделку? — Игорь замечает спокойнее. Но тон его, разумеется, дрожит. Оставляя Прищурова, он идет к дверям, выскакивает из поместья, почти спрыгивает с порога. Выбитые пожарной машиной ворота скрипят под ногами. «Не тешь себя надеждой! Я думал, мы с доктором это обсудили. Ты не виноват, Игорь»… — Я в курсе! — рычит он. — Выйди нахуй из моей головы! «Пошел ты! Ты знаешь, что я не могу — и не стану! Ты идиот! Я пытаюсь тебе сказать…» — Я не виню себя, — Гром тормозит так резко, что даже сбивает воображаемого бойфренда с толку. — Я просто хочу знать, жив ли он. И все. «Могилы мы еще не копали. Днем тебе этого никто не позволит… Ах, даже так. Он не выдаст тебе разрешения». Игорю даже хмуриться больно. Да, Прокопенко не выдаст ему разрешения так просто. Но нужно попытаться. Нужно ему объяснить, что это важно. Это может касаться Димы, это… Это сюр какой-то. К этой мысли Игорь приходит, пока едет на метро до дома. Этого не может быть — но, с другой стороны, ему ли удивляться, что в мире творится. В нем сидит чужая хтонь, а его друг спит… спал… будет спать дальше со своей электрической чмоней. Ему нужно подумать на трезвую голову. Выйдя из вагона раньше времени, Гром думает. Он размышляет, но единственный напрашивающийся вывод — остаться на нейтральной территории, посидеть наедине с собой, все взвесить. И ему неясно, где найти такой угол, и куда податься — Питер слишком огромен, а душа слишком не на месте, мечется по всему городу… Глаз Птицы влечет что-то желтое, что-то яркое. Не фреска, но словно бумажная мозаика. Россыпь буклетов, плетущаяся от колонны к колонне. Вот она уже на углу, а вот на платформе, а вот появляется на стене позади путей. Буклет трепещет от ветра, но не срывается. На нем нарисована кружка кофе с подписью: «Поиск ответов? Сегодня». А снизу мелким шрифтом адрес. Не так далеко, в общем-то. Пара остановок в другую сторону. «Это точно секта какая-то», — фыркает Птица ему на ухо. — «Нам только этого не хватало». «Посмотрим, секта ли. Может, поразмыслим в пути», — говорит Игорь.

***

Время, проведенное в больнице, тяготит его. Август периодически возвращается к окну в палату, но не видит ничего нового. Ничего не меняется. Еще даже не затянулись швы после операций. Приходит пара новых отчетов. Ничего особенного. Полиция не нашла других отпечатков, кроме Диминых, а также установила возможные передвижения Дубина по башне. Следы путанные, их много. Установили также и то, как его… Как он отбивался. У него было оружие с собой. Пистолет. И несколько серверов он повредил сам, снес один своими руками, и тот кусок железа он отломал сам, а потом этим же куском его… Хольт выходит из больницы, где был один слишком долго. Мама Димы согласилась уехать домой и набраться сил; Пчелкина тут долго не пробыла; хваленый друг до сих пор не вернулся; сестра Дубина засела в усадьбе с его собственной сестрой, как будто в крепости, которую они захватили и вот-вот потребуют что-нибудь за нее. Август ждал эпичного побега, но в этот раз он сработал хорошо. У охраны особняка нет даже пересменки. Кто еще кого захватил. На Нику Чайкину удалось нарыть то, что ее ищут как минимум три государства за похищение государственного имущества из таких мест, куда никто бы и не подумал сунуться. Самые охраняемые, самые современные. На одном из них даже была прежняя защитная система от HOLT International. Хольт просит поднять это дело, рассмотреть подробнее. Механизм взлома защиты не похож на нынешний? Если это — ее рук дело, тогда все предельно ясно. А если нет, и если выводы, сделанные им, правдивы, тогда все куда страшнее и серьезнее, и ему не хочется здесь больше быть, ему нигде не хочется быть. Толща давит его. Песчинки врезаются в лицо. Разряды глохнут, будто натыкаясь на стену, а в груди рвет все ткани. Он сидит с маской в машине у больницы, где может немного расслабиться. Из-за этого не работает проигрыватель, нет музыки. Коле снимает очки, взгляд его не кажется отстраненным, но он будто животное чувствует угрозу, а деться никуда не может из-за своей человеческой сути. В голове не гудит, а пищит, и боль будто поет ему, будто воет. Дима, Дима, Дима. Что за слабость… Как же он мог себе позволить так ослабеть? — Приготовьте мой костюм… и вводите в готовность проект «legato», — говорит он по телефону. — Пора. Почему били не Августа, но органы отказывают у него? Нельзя позволять себе страдать… из-за любви. Нельзя позволять себе любить, надо бросить это, отказаться. Он же умрет. Они оба умрут, такого нельзя допустить. Ему надо отпустить, ему надо стать прежним. Настоящий Август ван дер Хольт никогда не работал в паре. Никто из Хольтов не делал так. Отношения рушат корпорацию. Нельзя ни на кого полагаться. Звонок вырывает его из продолжительной боли, которую пока не удается убедить в том, что он не будет больше никого любить. Мико и Вера пытались сбежать, Дубину скрутили, а младшая Хольт зовет брата, угрожая покончить с собой, если тот немедленно не приедет. Дышать больно. От маски горло уже немеет, пар только будто бы размачивает его изнутри. Август едет в усадьбу. Все его планы срываются. Как только башенка выстраивается, ловкие пальцы вытаскивают несколько брусочков и все летит вниз. Больница недалеко от Башни. На Башню тоже смотреть противно. Символ его величия, как же. Резиденция в новой столице Хольтов. Дырявая, продуваемая сквозняками, бесполезная стеклянно-железная хрень, торчащая посреди залива, заливаемая кровью год за годом. Глаз опять дергается. Толща его сжимает, но головой он вынырнул на поверхность и дышит, пока позволяет время. Август больше не может себе позволить сюсюкаться с Мико. Когда здесь все закончится, он отправит ее домой. Его собственную машину осматривают, прежде чем допустить во двор. До порога Хольт идет на своих двоих, чувствуя, как отвык долго ходить. Ощущение такое, будто собственные кости гремят. Они ждут его в нежилом крыле, их вдвоем усадили в кабинет для приема гостей. Мико успокоилась только когда к ней привели Дубину, и пока что охранник, оставшийся с ними, раз в десять минут докладывает, что все в порядке, а девушкам в ответ говорит, где сейчас Хольт, так что в данную секунду они уже напряжены, они уже знают, что он сейчас зайдет, и набросятся на него вдвоем. — Вышел, — быстро говорит Август, входя внутрь. Брошенное слово немедленно воспринимается охранником, как приказ. Он, пригнувшись у дверей, чтобы влезть в проем, быстро оказывается в коридоре, а дверь за ним закрывается. Хольт сбрасывает перчатки, не глядя. — Как Дима? — спрашивает Вера. Августу требуется много самообладания, чтобы ни один мускул на лице не дернулся. — Все так же. А ты? Не сделали больно? — спрашивает он в ответ. — Ушиблась головой, — Дубина обнимает себя, слегка сутулясь. — Так что с Димой? — спрашивает Мико. — Стабилен, — Хольт подходит к ней ближе. Идет быстро, не моргая, не спуская глаз. — Чем хотела покончить с собой? — Я ждала, когда ты вернёшься, — начинает сестра, хмурясь. — Я ждала, когда мне разрешат выйти хотя бы во двор! Я не твоя пленница, я не ребенок! — Заткнись, Мико! – заявляет он. Сестра, вздрогнув, замолкает. — Ты хоть понимаешь, что произошло? Ты хоть понимаешь, в какой опасности находилась и находишься все это время? Я не могу доверить твою охрану никому! И поэтому ты через неделю возвращаешься в Амстердам! — Что? Нет! Не посмеешь! — она переходит на японский, наклоняется вперед, вцепляется в подлокотники кресла. — Я не уеду! Я не согласна! — От тебя это не зависит! — бросает он, уже поворачиваясь к Вере. — А ты собиралась ее похитить!.. — Не смей от меня отворачиваться! — Ей семнадцать лет! — говорит Вера, ничуть не смущаясь. Но в ее глазах отблесками сверкают молнии вокруг него. — Чайкина уже не в городе, Мико просила только привезти ее в больницу, это единственное, о чем она просит!.. — Ты жалкий, ты не можешь поговорить лицом к лицу! Ты никого не слушаешь, ты его тоже не слушал! — Тихо, Мико! — повторяет он, оборачиваясь. У них обоих зубы от боли скрипят, но это их распаляет, как бойцовских псов. — Нет, это ты заткнись! Все из-за тебя, это из-за тебя!.. — не смолкает она. — Ты не знаешь, о чем говоришь! — во рту появляется привкус железа. — Еще хоть слово! — Что? Запрешь меня? Запретишь меня навещать? Отошли меня, как отец тебя отослал! — Мико стучит кулаком по креслу. — Когда Дима придёт в себя, отошлешь и его, чтобы он тебе не напоминал о твоем проебе? — Маленькая дрянь! — он мигом нависает над ней, хватая за подлокотники. Треск над головой оглушает. Сестра отшатывается, упираясь спиной в сидение. — Август! — зовет Вера. — Пожалуйста! Август, послушай меня! Он еле находит в себе силы обернуться. Если звериные от злости глаза Мико он может различить в красном мареве, то Веру уже сложно увидеть. Но она ощутима здесь, как кролик в западне. — Я не должна была так поступать. Прости меня. Я хотела позаботиться о Мико и привезти ее к Диме, потому что ему нужны близкие люди рядом… — говорит она дрожащим голосом. Теперь он остался там один. Его никто не окружает. Палата пуста и неприятно светла круглые сутки. Из горла рвется стон. — Мико… — пробует он. — Пойми меня. Просторный кабинет сужается для него до коробки. Коробка из-под обуви. Там все пахнет его дезодорантом и чаем. Она тоже опустеет? Она станет холодной, станет чужой? В носу свербит. Толща давит на бока. — Я тебя не узнаю. Пожалуйста, не бросай меня и его, — просит Мико. — Пожалуйста, ты же так его любишь. — Я никого не люблю, — он пытается справиться с волной, пытается ее уговорить. — Я знаю про кольцо, — продолжает Мико. — Я знаю про предложение. Сейф. Сейф холоден, пуст и его ничто не может вскрыть. Август мычит, руки его дрожат. Он видит, что коляска отключается, угодив под непрекращающийся разряд. — Август, ты её ударишь! — слышится крик, будто где-то на поверхности, далеко от него. — Маска! — говорит Мико. — Бежать! Бежать, Вера! Mask! Хлопает дверь. — Август, — ее тон дрожит, — прошу тебя, онии-чан, не поступай так… Имото. Он не должен любить. Он должен отпустить и его, и его запахи, и его боль — все чужие боли должен отринуть, отбросить, иначе… Коляска будто сминается в его руках. Ток рвется наружу, бьет в волны, он бьет повсюду, куда попадет, он прожигает под ним пол, он прожигает кожу, когда пытаешься его сдержать. Мико отталкивается от коляски и валится к его ногам мешком, и тогда Хольт поднимает коляску и отбрасывает вперед, как можно дальше, выпуская ее из рук вместе с разрядом. Подбородок заливает теплой густотой, раздаётся звон, оглушающий его хуже воя — это бьется техника о бронебойное стекло, кресло трещит, как игрушка из дешевого пластика, и плавится от силы разряда. Следом, взмахнув рукой из-за судороги, он попадает в вазу, которая лопается, мелкой крошкой усеивая все вокруг. Вода брызжет, опаляя будто жаром, а цветы улетают куда-то к двери. Срывается со стены картина, посеченная осколками. Из груди рвется болезненное рычание, истончаемое стоном. Пахнет гарью, и что-то мелькает под носом — какой-то тёплый свет, подергивающийся дымком. Август спотыкается, когда пытается сделать шаг назад, и заваливается на бок, а молнией от плеча бьет в люстру. Искусственный свет гаснет. Удар спиной об пол выбивает его из мира и полностью погружает на дно впадины, где давление пригвождает его к самому темному закоулку мира. Марево перед глазами разглаживается, потому что потоки электричества бегут от него, ползут, словно черви, в разные стороны, задевая все на своем пути и огибают только сестру, которая, прикрывая голову руками, смотрит на него с ужасом. — Мико… — выдыхает он. И она словно оживает. Прилипнув к полу, ползет, задевая руками паленые дымящиеся дыры на ковре. — Август, — зовет она. — Август, я здесь. Словно вспышки фотоаппаратов, словно отблески фейерверков молнии мерцают повсюду, и бьют туда, куда он не может дотянуться, и рушат все, к чему прикасаются, как делает он вольно и невольно. Лопается что-то еще, засыпая его щепками. Должно быть, резные панели на стенах. Лопается экран, трещит аппаратура на далеком рабочем столе, молнии опасливо бьют в потолок, оставляя на нем щербинки. У Димы на теле столько родинок. Тоже темные на белом. Из груди рвется крик. Толщу не уболтать, не уговорить, не убедить, и она давит… Но давит уже изнутри. Трески, удары, звон, голос сестры — словно прибой, словно цунами, касание быстрой морской пены. Вот она рушится на песок, пропитывает его… А потом уползает обратно, утягивая за собой мусор, лишнюю соль, выстроенные песчаные башни, надписи на берегу; стачивая острые ракушки… Август открывает глаза, а сквозь пелену слез видит лица Мико и Веры. Сестра гладит по груди, а Дубина гладит по голове. Второй рукой Вера прижимает к его лицу маску. На губах солоно, как на бреге. Кровь размазалась по лицу снизу, а слезы сверху. Позади них какой-то шум, пар — прислуга тушит загоревшиеся шторы и комоды, дымящие угли, в которые превращается ковер. — …Все хорошо, — повторяет Мико. — Все хорошо. Он жив. И ты тоже. Он тебя любит, он выживет. Август, не чувствуя больше сил, чтобы приподнять голову выше, роняет ее обратно, отдаваясь Вере в ладони. Спину жжет всю, и шею. Сжег очередной костюм. Болят руки до самых кончиков пальцев, их колет и тоже жжет, будто его касались сигаретами. Ожоги. Но это не впервые. Это затянется со временем. Слезы еще текут, но уже не ручьем. Ему хочется к Дубину, страшно хочется. Но если там появиться — он точно умрет. Август словно магнит в стеклянной банке. Губы булькают что-то неразборчивое. Вера убирает маску, Август ловит ее взгляд. Она не боится, она волнуется, и на ее щеках тоже есть мокрые дорожки, но ей плакать больше не хочется. — Вам с Мико… нужно быть in hospital. С ним, — говорит Хольт. — А ты? — спрашивает она. — Мне нужно привести себя в порядок. — Я не об этом, — Вера переглядывается с его сестрой. — Мы тебя не оставим. — Большой… мальчик. Больше такого не повторится, — обещает он. Вряд ли еще раз так коротнет. Ему нужно было просто признаться, что ложь не спасет. Ему нужно было принять свою вину, свою любовь. Правду не смоешь, не сотрешь, в ней не переставишь буквы со словами. Это больно, но с этим нужно смириться. С этим нужно протянуть, пока он не получит шанс извиниться перед Димой. Он слаб, это так. И он виноват — это верно. И он идиот, он проебался — верно трижды. Хольт еще немного смотрит в потолок, дыша часто. Но дышать уже получается, а в глазах появляются иные цвета, кроме красного. Как бы не пришлось пересаживать сердце раньше времени. Он не оставит Диму одного, он не имеет права. И не имеет права лишить этого Мико. Дубин был с ней, когда он разбирался с делами, теперь она хочет, теперь ее очередь — да будет так. Океан шумит далеко, но по-прежнему угрожающе. Не смей больше врать.