договоры

Телефон наполнен сообщениями. Все, что по работе, Август пересылает секретарше. Все, что от личных знакомств, каких мало, — пока игнорирует. Третью напоминалку о Димином Дне Рождения он смахивает. Доставку цветов отменяет. К сейфу не приближается даже морально. Группа охраны, которая отвозит Мико и Веру в больницу, говорит о том, что там все в порядке. Мико берет с собой пару книг, чтобы держать ум острым, небольшой плед, а остальное им всегда сможет принести прислуга. На душе неспокойно, еще более тревожно, ведь туда он не сможет прийти сам, если что случится. И если кто-то решит что-то сделать Диме, там же будет шанс ранить и его сестру, и Веру тоже. Так опасно держать их всех в одном месте, но… Что он может сказать им? Вера взрослый человек, а его сестра и правда уже не похожа на ребенка — разве что, ведет себя иногда по-детски. Глупая угроза самоубийством, а ведь он повелся. Никого нельзя остановить. Никого нельзя контролировать. Он себя-то не смог взять под контроль. А еще хочет менять мир, идиотизм. Все вокруг сами меняются, без него. Он не смог даже уберечь Дубина, хотя тот изначально не хотел быть… ручным. И в Башню он пришел сам. Поехал туда намеренно, осознанно. Будто бы не знал, что там опасность — конечно, знал, если написал ему вызывать полицию, а затем сунулся выше. Не похоже, что его тащили. Дима преследовал свою цель. Знал ли он вообще, что Чайкина в здании? Дубин был в серверной, а она что-то хотела украсть, а в старой серверной красть нечего. Они вообще пересекались? Чайкина точно должна была знать, что он там — по ее лицу было видно, что она в курсе. Единственный звонок, который секретарша адресует самому Хольту — звонок от Игоря Грома. Август к тому моменту уже почти цел. Его ожоги не ноют, его спина болит меньше, его команда всегда на страже, и ничего нового узнать не удается. Он хочет послушать, чем его может удивить майор, и даже не боится снова взбеситься. Хуже быть все равно не может. Это не новый допрос, это… извинения и желание поговорить. Нормально поговорить, на ничьей территории, в какой-то кофейне. Август больше не может сидеть с техниками, с медсестрами, с Германом на проводе, с мыслями о том, что где-то там Дима находится в коме, пока сестры рядом находятся даже не в крепости, а в обычной коробке из металла и стекла. По крайней мере, с ним рядом один Хольт, пока другому нельзя зайти в палату… Кофейня самая обыкновенная, чуть дальше от исторического центра. Название у нее «Райдо», буквы похоже на руны, а одна вообще скосилась и вот-вот перевернется. На двери написано «к себе». Внутри, как и в любой обычной кофейне, пахнет, собственно, кофе. На светлых стенах развешаны всевозможные постеры из массовой культуры. Ретро, по нынешним меркам, но это то, чем сейчас живут hipsters, или как их называют на русском? Вроде бы, точно так же. Много теплых цветов, играет итальянский рок. Игорь Гром адреса не перепутал? Нет. Сидит в дальнем углу за столиком у самой стены, его спину отовсюду разглядишь. Посетителей не очень много, а за стойкой — бариста. Очередная рыжая. Тогда понятно, что здесь майор забыл. У этой рыжей волосы заколоты сзади, она в очках, бодро протирает стойку, но поднимает взгляд на Хольта, безошибочно. Тот прячет глаза за темными очками. — Здравствуйте. Что будете? — спрашивает она. — Богатый выбор напитков, а десерты на витрине. Август мотает головой и сразу идет к Игорю. Хорошо, что пришел без охраны. — Зеленый чай ему, — говорит Гром, уже заметивший его. — За мой счет. — Твой счет, — хмыкает Август, садясь за столик и тяжело вздыхая. — Сам оплачу. — Хорошо, — рыжая кивает. — Значит, тебе и твоему другу по второй порции капучино. — Вообще-то, зеленый чай, — щурится Хольт. — Это тебе, а я про него говорила, — бариста тряпкой указывает на Игоря, а потом принимается делать напитки. Гром просто качает головой. — Не спрашивай. Давай лучше о деле, — это Августу нравится уже больше. Он возвращает взгляд на Грома. Тот стреляет глазами, все уже разглядел, но пока не задает вопросов. — Я ради Дубина готов на все. А ты? — Что за вопрос? — шипит Хольт. — Простой вопрос, — пожимает плечами Игорь. — Я хочу разобраться, кто с ним это сделал, и хочу его наказать. Но мне не хватает… участия всех сторон. А тебе не хватает своего человека в полиции. Одними базами сыт не будешь. — А что насчёт того, что это я его убил? — глаз снова дёргается. Внимательным взглядом он впивается в Грома, а глаза напротив, светлые, на мгновение желтеют — и это не игра освещения. Так радужка не может играть цветами. — Я уже извинился, — ворчит Игорь. — Заметь, я не требую извинений за твои оскорбления. — И не стоит, — Хольт поджимает губы. — Значит, ты отчаялся? — А ты нет? — фыркает Гром. — Если бы ты узнал что-то, весь город бы слышал об очередном снесенном особняке. Кстати о нем — мне есть, чем поделиться. В участке еще не знают, в базах такого нет. Особняк. Август стискивает зубы. Друг Димы бьет в несколько целей сразу. Но лицо удаётся сохранить непроницаемым. — Допустим, — Хольт отстукивает пальцем по колену. — Предлагаешь вместе работать? — Сотрудничать. Ради Димы, — голос у него хриплый, почти сердитый. Но эта сердитость — вся ли она Августу? Или самого себя тоже, наконец, нашел, за что винить? Хольт вздыхает. Несколько секунд он смотрит в упор, наблюдая, а за ним наблюдают в ответ будто бы две пары глаз — то одна пара, то вторая, то вместе впиваются в него. «Тебе и твоему другу по второй порции». — Здравствуйте, — бодрая официантка подходит к ним с подносом. Ставит две чашки кофе перед Игорем, и какую-то смешную кружку с уточкой перед Августом. От его чая пахнет не только ромашкой, но еще чем-то… как будто… какими-то духами. Как будто новой бумагой. Словно Дима, не вылезая из кровати, хватается за новый скечтбук, потому что ему приснилось пшеничное поле… — Ничего больше? — Не, спасибо, — Игорь тянется за кошельком. — Оплачу сразу, — Август достает телефон, быстро оплачивает по нему. — Сто долларов чаевыми сойдет? У официантки распахиваются глаза, а улыбка из энергичной превращается в удивленную. — Конечно, — говорит она. — Enjoy youself, — Август тоже улыбается, пусть и формально. — Thank you, — отвечает та, затем быстро уходя к стойке. Как только официантка отходит подальше, Игорь громко цокает. — Вот это было необязательно, — говорит он. — Вежливость — базовое качество для успешного общения, — хмыкает Хольт. — Или ты про чаевые? У Грома слегка сжимаются кулаки, но потом он быстро разжимает руку и кладет ладонь на стол. — Давай лучше о Диме. Твои техники ничего нового не выяснили про коммуникатор? — быстро интересуется он. — Ты мне правду, и я тебе правду. — Выяснили, — качает головой Хольт. — Нашли следы блокировки. Очень знакомая программа, уж тебе точно. Black Margot. Гром забавно хмурится, потом моргает как-то быстро, поджимает губы, что-то хочет сказать, но тут же качает головой. — А как? — интересуется он. — Сначала твоя правда, — настаивает Август. И снова этот взгляд, почти чужой. Но возвращается майорская честность. — В офисе был третий, — говорит Гром. — И у меня есть отчет криминалистов. — Отчет есть и у меня, — Хольт выдыхает через нос. — И то, что там был третий — это очевидно. Он дрался не с Чайкиной. Скажи лучше об особняке, если не можешь сказать, кем был этот третий. — Ладно, — Игорь чуть наклоняется ближе. — Ты помнишь, что было в тот день, когда ты убил Шрайбера? Дубин тебе рассказывал? — Он был в участке, потом поехал на допрос к какому-то журналисту, а потом заметил за собой слежку и позвонил мне, когда понял, что это Отто, — перечисляет Август. Гром быстро кивает, а потом вскидывает брови. — А я был у этого журналиста сегодня. Место, где он жил и работал, сожгли. Все его расследования уничтожены, а он сам чудом выжил, но рассудком повредился. У него врагов, конечно, предостаточно, но есть в этом что-то странное. А сам журналист твердит про ритуал, про подделку смерти. Дима приходил к нему в конце лета, его дом сожгли в декабре, а журналист до сих пор говорит о подделке смерти. — А ты уверен, что это имеет какое-то отношение к Диме? — Хольт склоняет голову в его сторону. По рукаву бежит слабый разряд, который он не хочет прятать. — Ты сам говоришь, что врагов у журналиста предостаточно. — Но расследования он не выпускал. Он их держал при себе и не рассказывал никому, а из посетителей у него были лишь я и Дима, других он просто выгонял, потому что мне он в первый раз доверился, признав… победителя над Чумным Доктором, а Дима его, видимо, сумел уговорить, он к последней кошке подход найдет, — уверяет Гром. Это правда, Дубин даже с Мико за пару дней всего подружился. — О том, что мы с Димой были у журналиста, знают только мои близкие связи, потому что источник информации я не раскрыл даже в деле. И ты, получается, раз он тебе рассказал. И кто-то еще. Не Шрайбер, раз вы сами убили его в тот день. Но кто-то мог знать. У журналиста была информация на всю твою компанию, на тебя и твоих партнеров. Может быть, Шрайбер кому-то рассказал. Может быть, это мелькнуло где-то в отчётах, или в ваших коммуникаторах, раз они показывают местоположение. — Никто, кроме меня, не знает. А Шрайбер никому ничего не рассказывал, — Август сам хмурится. — Все равно нельзя быть уверенным в том, что сожжение дома журналиста как-то касается Димы. — Нельзя без фактов, — кивает Игорь. — Но чуйка есть. Это не объяснить. — Можешь не пытаться, я в курсе, — вот уж парню Дубина ничего нового про чуйку не расскажешь. — Коммуникатор Димы — единственный поврежденный вирусом Black Margot, так? — Игорь трет лоб. — Откуда вы знаете, что это оно? — Мы работали над обеими программами с самого лета. В системе офиса оставались алгоритмы и следы даже после того, как кое-кто попытался все стереть, вломившись в здание, — на его укор Гром никак не реагирует. — Еще во время расследования Дима предоставил следы вируса из участка, если помнишь. И у нас есть все основания полагать, что его коммуникатор испорчен этим же вирусом. Твои связи ничего про это не могут сказать? — Они вряд ли что-то знают. Создатель думает, что все было уничтожено, а прототипов у него не осталось, — говорит Игорь, глядя в столешницу, а потом поднимает глаза. — У вас еще остались следы Марго? — Все было подчистую стерто в тот день, — Август взмахивает рукой. — И наши системы, и основы системы Разумовского. Сервера уничтожены безвозвратно. Нашу систему восстановят через несколько дней, но Марго мы потеряли. Он знает, о чем следует попросить. Он знает, что следует сделать, но не делает этого. — Почему именно Димин коммуникатор? — размышляет Гром вслух. И тут же добавляет едва иным тоном. — Он разнес сервера на том самом этаже. Он уничтожил наши сервера, ничьи иные. — Ваши сервера? — Хольт хмыкает. — Сервера Разумовского. Намек на то, что целью Димы было… уничтожение того, что осталось от Разумовского в башне. — А осталась Марго, — говорит Некто с желтыми глазами. — И она хотела его остановить, поэтому коммуникатор сломан. — Коммуникатор — не наручники и не электрический ошейник, это многофункциональное устройство, почти мини-компьютер со своей сетью, — Хольт щурится. — Она могла через него запереть двери в офис, это правда. А уничтожение серверов их открыло. Но избила Диму не она, а человек. — Кто-то, кто не был заинтересован в том, чтобы Марго уничтожали. Может быть, ему не хотелось, чтобы Дубин покинул здание, — Гром моргает, глаза его тут же приобретают другой цвет, а голос становится серьезнее. — Но, может быть, у него были претензии к Чайкиной и он не хотел, чтобы могла сбежать она. — Но Чайкина все равно сбежала, — Август щурится, ощущая себя лишним на какую-то секунду. — А Марго все равно была уничтожена. И незачем было так терзать Дмитрия. — Кое-кто на него сильно разозлился, когда ничего не получилось, и просто выместил злость, — пожимает плечами Гром, у которого в уголке губ мелькает ухмылка. Но затем губы снова сжимаются в тонкую линию. — Но тогда выбиваются из ряда «грехи отца». — И еще кое-что выбивается из ряда, — говорит Хольт, чувствуя, как мигрень давит на виски. — Диму туда кто-то вызвал. Точно не Чайкина, уж она не стала бы звать того, кто ее разоблачит. И точно не тот, кому Дима мешал. — Был четвертый? — Гром чешет подбородок. — А было ли сообщение? — Если, гипотетически, попросить твои связи разобраться с коммуникатором, мы могли бы узнать, — наконец-то пора предложить это. Август ждал, наблюдал, слушал, и пока что у него нет поводов подозревать Грома или кого-то из его свиты, или кого-то в его башке, кто так удивлен новости о Марго. Гром заинтересован в расследовании и помощи Диме, это заметно. А у него, кажется, нет выбора. Он не может ничего контролировать, в самом деле. Он не справляется сам. Им не обязательно дружить, им нужно просто… сотрудничать. Временно. Это по делу, это важно. Гром, глядя на него с осторожным прищуром, тоже это понимает. Он сам пошел навстречу. Он сам это затеял. Наверное, не рассчитывал, что сработает. — Я попрошу. Только нужен сам коммуникатор, — говорит он. Август достает его из кармана, греет в ладони. На черном ремешке еще видно темное поблескивающее пятно — кто-то плохо стер кровь, она размазалась и переливается при свете. Устройство заряжено, но не включается. Единственное, что от Димы осталось целым. Его подарок. Его ключ. То, что не принадлежит никому, кроме них… — Я хочу присутствовать лично, — говорит Хольт. — Не получится. Мои связи не убедить, — Гром, ожидаемо, сразу качает головой. — Если кто-то в твоей голове хочет снова увидеть Black Margot, а ты хочешь получить ответы, твоим связям придется согласиться на моё личное присутствие. Я буду без охраны, как сейчас, если это хоть как-то их успокоит, — Август хмурится. Волосы снова вьются от влажности, падают на глаза. Питерская сырость прежде не так сильно бесила. Хольт из-под челки видит, как опасно морщится Игорь, будто перед ударом. Напрягается, как пес перед броском. Но потом усилием воли выпрямляется и берет чашку кофе. Одну выпивает залпом, пока Август пробует чай. Наконец-то сладкий. Хороший. Тёплый, но немного жжет на языке. Приятно греет. Гром берет телефон, кому-то пишет. Ясное дело, кому. И, пока идёт безмолвный разговор, Игорь успевает допить вторую чашку, а Хольт поправляет солнечные очки, пряча руки (и коммуникатор) в карманах. На его коммуникаторе все спокойно. — Даже не спросишь, как там Дима? — говорит Август. — Ни разу не вспомнил. — Я уже спросил, у Веры, — отзывается Гром, и только после этого поднимает на него глаза — опять наполовину жёлтые. — Как мило, что с ним и твоя сестра. — Он ей не чужой, — тон выходит предупреждающий, как он того и хотел. — И она ему тоже. — Молчу, — Гром вскидывает брови, а потом снова утыкается в экран. — Там будут они оба. — Идет, — говорит Август. — И это будет на моей территории. — Без разницы, — Хольт ничуть не думает перед ответом. Их четверо, считая шуршащий шифер Грома, он один. Они в его квартире, в каком-то закоулке, он без охраны. Плевать. Ему нужны ответы, ему нужно знать, кто и зачем. Терпеть не нанимается, пускай майор находит способ угомонить своих ручных террористов, если им вздумается полезть к Хольту. Игорь кивает. К нему они едут на машине Августа, и за это время приходит лишь единственное сообщение от сестры. Хольт прикрывает глаза на минуту, а потом решает, что надо сказать, раз они с Громом едут вместе. Вряд ли Вера еще ему написала. — Мой врач предложил вколоть Диме японские лекарства, Вера подписала согласие. Русский врач из больницы ей не советовал. — И что, вкололи? — спрашивает Гром. — Да, прямо сейчас. Эти лекарства подняли мою сестру, когда она лежала в коме, так что есть шанс, что ему скоро станет лучше, — Август старается на него не смотреть. Старается казаться более собранным, но не выходит. Если Герман так рано предложил колоть сильнодействующими зарубежными лекарствами, то он что-то заметил, очевидно. Ухудшения или улучшения — в любом случае, Хольт до ужаса обеспокоен. Ему скоро дадут отчет, несомненно, а пока главное — среагировать. Но когда они добираются до тупика на улице Галерной, отчет так и не приходит. Молчит и сестра — что одна, что вторая. В подъезде так жутко воняет, что приходится нос прикрыть воротником. Так даже не воняет в подъезде у Дубина в самую холодную и сырую пору. Пролеты тут огромные, застарелые, пошарпанные, а двери просто-напросто гигантские, обитые кожей, но впечатления от этого «империализма» лучше не становятся. И за дверью, которую им открывают после слов Игоря в умный звонок, встречает молодое смуглое лицо, обрамленное черными торчащими во все стороны волосами. Светло-голубые глаза пригвождают к месту, в них что-то жутко-равнодушное сочетается со звериной внимательностью. — И правда он, — говорит наемник. — Олег Волков, полагаю? — Хольт вскидывает брови. — Январь ван дер Вольт, — острит мужчина. — Очки снимай. — Волче, пусти уже, — просит Гром. — Вот каждая секунда на счету. — Сначала очки, — настаивает наемник. Август их снимает, открывая всем свой усталый и не менее осторожный взгляд. И тогда Волков отступает в сторону, но не отходит совсем. Входя в квартиру, Хольт невольно задевает его плечом, но не ведет бровью. Оглядываясь, он не хочет даже особо вдумываться в то, что видит — как роскошный кабинет с каким-то старым недоремонтом превратили в то, что называется общежитием в худшем смысле этого слова. Август думал, что только у итальянских студентов в тесной комнате на троих может так вонять. — Особо не заглядывайся, — Волков быстро обращает его внимание обратно на себя. — Ты тут ненадолго. — Ну, и? — раздаётся голос из какого-то угла, похожего на кладовку на складе. В свете трех мониторов Август признает ореол рыжих волос, осуждающий взгляд и кривые губы. Мог бы хоть двести долларов из пятисот украденных миллионов потратить на нормальную одежду и стрижку патл. — Хольт, коммуникатор, — Игорь торопит. Вот уж если Грому Август кое-как согласен доверить Димину вещь, то при виде Разумовского ему уже ничего этого не хочется — никакого сотрудничества, никаких расследований. — Хольт! — Гром рычит, оборачиваясь. А потом и на Разумовского зыркает. — Серый, рожу попроще! — Я у себя дома! Мой дом — моя рожа! — ворчит Сергей, но поворачивается к мониторам. — И вообще, ты привел его к нам и… — Много болтаешь! — у Игоря снова меняется голос. Он машет пальцами, прося Хольта дать ему то, что нужно. Август отдает коммуникатор. А Игорь сразу подбрасывает Олегу, тот ловит на лету, а затем, разглядывая, идет к другому столу — тот поближе у окна, и на нем уже лежит открытый чемоданчик с инструментами. Хольт несмело подходит ближе — разборка умных часов только начинается. Снимают крышку, затем осторожно вытаскивают разъем, Игорь тащит мелкий провод, а потом смотрит на Разумовского — тот уже оставил на половине своего рабочего стола место. Разобранные часы со вставленным в них проводом приносят туда. И Гром пялится в экран вместе с Разумовским, как будто что-то смыслит во всем этом деле… А, может, и смыслит. Но не майор, а кто-то второй. Или третий. — Чай предлагать не буду, — ворчит Олег сбоку. — И пальто забирать тоже. Август сам его с себя скидывает, небрежно оставляя на спинке дивана. Все тут такое… Такое ментовское, господи. Этот кожаный несуразный диванище, стиралка какая-то почти добитая, веревки для сушки белья, натянутые меж мраморными колоннами, и душ на кухне, и пылящийся камин. Почему Разумовский не увез своих друзей в более подходящее место? В какой-нибудь особняк на противоположном конце Питера, как это сделал Хольт. Ясно, почему Дубину хочется возвращаться в свою конуру, там хотя бы чисто и светло, но кому вообще хочется возвращаться сюда? Дима бы не позволил вот так торчать кирпичам из стен, обоям отрываться. Хольту серьезно есть, чем гордиться в своем парне. Он бы не забросил камин, он у любого камина в усадьбе мог затормозить при удобной возможности. — Я знаю, я! — говорит Игорь, убирая чужие руки с клавиатуры. — Смотри, Сергей, ты не ловишь момент! — А ты будто ловишь! — Разумовский шипит. — Нет, погоди, двенадцатый круг пошел! — Я знаю, что делаю! — Гром почти рычит. — А теперь выключай! Сергей вытаскивает из компьютера какую-то флешку, и все три экрана заполняются разными окнами, всплывающими отовсюду. А потом появляется строка кода. Гром что-то быстро туда вписывает.

***

Слова ничуть не смешные. Они интересные. Имя за именем, сокращение за сокращением — Мико приближается к сути, глотая фразы все привычнее. Бумага в руках перестает натирать пальцы, и она снова становится ненадолго маленькой девочкой, которую усадили за настоящие книги, только в этот раз учеба оборачивается не пыткой, а ускользанием от реальности, в которой нет ничего кроме дыхания спящей Веры и писков аппаратов. Обычная складная инвалидная коляска тоже становится привычной и ничуть не мешает сидеть у самого края, прижимаясь плечом к чужой постели. В ней даже как-то удобнее, чем в старой. Она бы не могла так жаться к койке Дубина в своей современной коляске, да и смотреть на него сверху вниз, учитывая высоту той коляски, ей бы не понравилось. На уровне глаз они… они как будто не так уже и далеки друг от друга во всех планах. Они оба живы, и оба рядом, и их руки даже почти касаются друг друга — его синие опухшие пальцы, ничуть не похожие на пальцы того художника, все равно Димины. Все равно они не причинят ей вреда и не напугают ее, не ударят током. Мико не понимает языка. Не понимает, что написано. Она читает страницы с переводчиком. Дубин ей дарил книжку, рассчитывая, что она за нее примется, когда выучит русский. Напрасно. Пока что Хольт бесит, что в книге про Алису Селезневу главный герой — какой-то русский Коля. Но она почти добралась до сути, так ей кажется. Да и мальчишка этот не тупой, можно и увлечься. Где-то на главе про попадание в космодром будущего Мико, хмурясь, перестает удивляться странным именам. Книжка ей нравится, надо будет кино посмотреть, хотя она не терпит старых фильмов. И, когда Коля говорит с автоматом о билетах на Уран, ей кажется, что собственное зрение ее обманывает — Димин палец будто бы сдвинулся у края книжки. Хольт смотрит на его руку, выныривая из стройной реки книжного повествования, и поначалу все идет, как обычно. А потом пальцы шевелятся снова. Мико поднимает лицо и видит, как над кислородной маской, приоткрывшись, темный глаз со светлой радужкой смотрит на нее. И видит ее. — Дима, — книга немедленно откладывается в сторону. Мико касается его пальцев, другой рукой тянется повыше. Он часто дышит и не моргает, смотрит на нее, пытаясь пошевелить головой. — Нет. Нет-нет. Все нормально. Не шевелись. Вера. Вера, проснись! — зовет Хольт. Дубина быстро выпрямляется и смотрит на них. А потом видит, что брат открыл один глаз — второй заклеен, его открыть нельзя. И она сразу бросается к нему, заглушая чужое едва слышное сбитое дыхание. Бормочет что-то — Мико различает лишь едва знакомые ей «нельзя», «не надо», «хорошо», «доктор». Пальцы, которых она касается, шевелятся, и поворачиваются навстречу ее ладони. Дима медленно моргает. У него страшный взгляд — взгляд человека, который едва не умер, и сейчас не так далеко от этого. Под всеми этими повязками тяжело было разглядеть, как на самом деле с ним обошлись, но темный глаз показывает больше жути, чем кровь и мясо, к которым Хольт привыкла, благодаря кино и видеоиграм. Вера зовет медсестер, а Мико двигается чуть ближе, наклоняется, касаясь чужого плеча через бинты. — Август скоро будет здесь, — обещает она. — Ты в безопасности. Мы рядом. Пальцы не просто касаются ее ладони, они словно щекочут. Мико смотрит на них мельком, а потом обращает все свое внимание — это не просто мазки по коже. Это буквы. М. Р. — Эм, Пи. Я понимаю. Я понимаю, — говорит она. Странная буква — русская Гэ или Ги, как тут правильнее? О.

М Р Г О

***

Короткая борьба со всплывающими черными окнами и бойкими строками кода заканчивается быстро. Разумовский едва не падает, лезет под руку Грому, а тот уступает, и они раз за разом нажимают на одну и ту же кнопку - в первую попытку, вторую, третью. А потом наступает тишина - никто не дышит. Из колонок раздается треск. Экраны темнеют, а потом строки превращаются в угловатую анимацию - и с монитора на них смотрит нечто... напоминающее девочку с большими глазами. — Ты жива? — слышится пораженный шепот Сергея. — Привет, Марго, — улыбается Гром.