договоры

— Если бы мы выключили запись раньше, ничего из этого не случилось бы, — говорит Олег, вооруженный веником и совком. Потом снова раздается звонкий шорох — это сметаются аккуратно все осколки с пола, все крупные щепки, испорченные фрукты, ручки от кружки. Инициатор разноса лежит на диване мешком — пришлось ему «вдуть» полшприца транквилизатора. Птица, конечно, от этого не стал менее злым, но Игорь точно поймет, когда придет в себя. Может быть. Судя по тому, как он начал крушить дом после услышанного, ему сейчас трудно вникнуть во что-то кроме собственной боли. — Нельзя было пускать сюда… Хольта, — презрительно шипит Сережа, пальцами перебирая новые провода и тщательно их разглядывая, чтобы подошли к старому разъему на процесснике. — Он бы не отдал коммуникатор, — размышляет Олег, а потом выпрямляется, придерживаясь за спину. Здесь видны и минусы, и плюсы. Из минусов: Хольт обесточил весь квартал, чуть не подрался с Игорем, сжег Серегин компьютер совершенно случайно, сжег Олегов телефон, который стоял на зарядке так невовремя; Игорь, которого зря подпустили к записи, стал крушить квартиру, и пока его успокаивали, Хольт сбежал. Но из плюсов: они все выяснили, и к ним вернулась Марго. Разумовский молчит, потому что знает все и так, но ему нужно поворчать. Злость понятна — он на этот комп угрохал огромные деньги. Хорошо, что не позвали на съемную — раскрыли бы Хольту свою базу, и сожгли бы еще более дорогое оборудование. — Помощь не нужна? — спрашивает Волков, видя только молчаливую грустную спину. — Не. Тут все проще, чем я думал, — говорит Сергей, а потом ставит на место новый блок, а старые провода бросает в коробку с испорченными запчастями. — Теперь-то попробуй еще засомневаться, что Хольт к нему ничего не чувствует, — усмехается Олег. Это его немного забавляет. Нет, не сама ситуация, но то, что Хольт имеет слабость. Причем какую слабость, в жизни не представишь — ментенок, которому даже двадцати пяти нет. Это не безумнее того, что творится у них дома, но все равно — Волков скалится, как дурак, и хочет такое кино посмотреть. — Из-за Хольта Дмитрий чуть и не погиб, — бормочет Разумовский. — Дмитрий, — Олег усмехается. — Уже не Дубин. — Он спас мою Марго, — хмурится Сережа. — Ну… и он просто… невезучий. — Дубин… — бормочет туша с дивана. — Моя спящая красавица, — Волков опирается на веник. — Тебе еще нельзя вскакивать. — Где Хольт… — тянет Гром. — Сплыл, — хмыкает Олег. — Тебе сообщение пришло, от Веры Дубиной. — Что там? — голова немедленно поднимается. — Дубин в себя приходил, на минутку. Поэтому Хольт и сбежал. — Зараза… — рычит Игорь, хватаясь за черепушку. — А ты кулаками не маши, сбегать никто не будет, — Волков снова принимается деловито собирать мусор. — Это он тут… такое устроил? — Игорь нетрезвым взглядом оглядывает помещение. Волков переглядывается с Разумовским, который стыдливо краснеет — знает, почему Гром ничего не помнит. — Наш пернатый брат, — улыбается Олег.

***

— Можно говорить, что мы миновали крайне тяжелое состояние, — отчитывается Герман в коридоре. — Организм весьма отзывчив, мозг, как следует из наблюдений, реагирует на активные компоненты лекарства. Дальнейший прием уже распланирован, сможем скоро перенести степень сотрясения к средней, а состояние к средней тяжести, но, конечно, при соблюдении всех условий. Требуется наблюдать еще день, чтобы можно было сказать что-то о транспортабельности… Август смотрит за ними через стекло, снова держа ладонь на холодной поверхности. Единственное, что может поглотить его отчаяние. Мико поглядывает на него изнутри — смотрит ободряюще. И ей он верит даже больше, чем врачам. — Что насчет дыхания? — спрашивает Хольт. — Местные врачи не рискнут отключить искусственную вентиляцию, пока больной не будет в сознании достаточно долго, даже если его состояние будет достаточно удовлетворительным, — судя по тону, Герману приходится терпеть местных докторов куда чаще, чем он надеялся. Как же славно, что Августу глубоко безразличны его страдания, иначе он мог бы испытать ненужные сейчас эмоции. — Я мог бы ускорить процесс восстановления… — Никаких экспериментов, — отрезает Хольт. — Это тебе не игрушка, и не Мико, которая могла дышать сама. Ты и так дал ему слишком большую дозу, и не думай, будто я это забуду. — Сложно было подобрать правильную дозировку, учитывая тяжесть состояния, — Герман не оправдывается, а отчитывается. — Но Дмитрий оказался куда сохраннее, чем нам всем казалось. Это отличный знак, в этом мы с врачами сходимся во мнениях. Сложно говорить, что все отлично, когда он по-прежнему лежит беспомощной грудой на койке, весь сине-красный, с теми шрамами, с кучей проводов. — Судя по пробуждению, амнезии у него так же не наблюдается, — продолжает говорить Герман. — Его мозг на удивление целостен.

МАРГОТТО

Август вздыхает, чувствуя болезненную дрожь. Его Дима, солнце, драгоценность, проснулся и первым делом поспешил передать любым способом то, что знает. Как же ему было страшно. Что у него творилось в голове? Как же Хольту хочется попасть в его мысли, успокоить, угомонить, сказать, что его любят, что все будет в порядке. Он и злится на Дубина, и не может его понять, и хочет его запереть, упрятать, но первым делом — хочет его успокоить. Хочет просто еще хоть раз успеть сказать, что он его любит, просто уродливо, ужасно, жалко и сильно любит. Приходится выпить прямо здесь и прямо сейчас несколько таблеток, которые Герман ему по приезде «выписал». Иначе до операции Август не дотянет. Сердце так ноет, оно ни секунды не может отдохнуть от того напряжения, которое пропускает через себя. — Рефлексы в норме. Проверили поврежденный глаз — реакция есть. Пока что мои прогнозы, по большей части, положительные, как и у других докторов, — продолжает Риппе. — Из отрицательных моментов — тяжело ручаться, что с глазом все будет в порядке, даже с его реакцией. Остается прежним состояние органов. Особое внимание обращают на левую почку. Мало времени прошло с операции на легком. Как только что-то улучшится, я мог бы настаивать на препарате, который принимали вы после… драки. Для костей и… Ноги подкашиваются. Теперь про Отто невозможно думать по-прежнему. Хольт оказался очень глуп, когда поручил кремацию трупа кому-то другому, не желая больше видеть этой… туши. Теперь он видит перед собой другую, по собственной тупости. Сердце ноет, ноет, ноет. — Мой костюм готов? — спрашивает Август. — Да. И по поводу него, — Герман едва лишь тушуется, когда Хольт оборачивается на него. — Я бы не рекомендовал в вашем состоянии его надевать. И не рекомендовал бы вам… — Надо было рекомендовать, когда ты спихнул медэкспертизу Шрайбера на кого-то другого. С меня хватит твоих рекомендаций. Заботься о Дмитрии, и заботься так, чтобы потом я тебя пожалел. Собственный голос кажется отцовским. Тем самым, после которого он ребенком сразу затыкался и боялся показать единую искру, хоть и не мог этого контролировать. Герман, видимо, тоже вспомнив старого Хольта, замолкает и кивает, опустив взгляд. — Мертвецы в последнее время слишком часто воскресают. Теперь я буду убеждаться лично, случись что. Помощники, разговаривая с ним даже по телефону, заикаются. Бьянка, которую он оставляет с Верой и Мико, потому что сам сейчас не нуждается в еде и питье, всегда боится поднять взгляд. Игорь Гром, которому он написал после приезда в больницу с предложением обсудить произошедшее, звонит не сразу. Хольт уже думал, что он отказался от сотрудничества, считая его виноватым во всех грехах (и в этом не уйдя далеко от правды). Звонок раздаётся где-то через полчаса, когда Август чувствует и боится, что ему больше нельзя стоять у палаты — теперь даже смотреть на стекло невыносимо. Крик будет долго преследовать его. — Как там Дубин? — сразу спрашивает Гром. — Теперь просто в тяжелом состоянии. На раздражители реагирует, — отвечает Август, и горло сжимается. Об этом он ничего больше не может сказать. — А как… у вас? — Ты должен Разумовскому новый компьютер и один монитор, — констатирует Гром. — Жди коллективный иск в суд от жителей квартала. — А что насчет возвращенной Марго вместе с вирусом? Этого недостаточно? — фыркает он, садясь в машину. — Марго вернул Дима, а не ты, — поправляет майор. — Ты узнал его, да? Узнал нападавшего? Я видел по твоему лицу. — Если я тебе скажу, ты мне не поверишь, — об этом говорить еще неприятнее. — Это Отто Шрайбер. Сукин сын жив и кому-то мстит. — А ты не проверил, кого хоронил? — Гром едва не рычит. — Меня почти парализовало, позволь напомнить, — отвечает Август. — И когда хоронили Шрайбера, я был слегка недоступен. А у вас в полиции не проверяют трупы, проходящие по делу? По-моему, моя фирма уступила вам опись тела и его хранение. Теперь мне приходится искать коронера, и угадай, что? — Что? — ворчит Игорь. — Он в отпуске, майор, — Хольт шипит сквозь зубы, а потом снова прикладывает к лицу маску. — Попробуй и ты его поискать. Тебе скинуть данные? — спрашивает он тем тоном, которым спрашивают у щенка, не наложить ли ему еще корма. — Спасибо, сам найду, — Гром, судя по звуку, сейчас сдерживает зевок. «Приятно» знать, что он после случившегося еще и хочет поспать. Хольт не знает, когда сможет сам. — Шрайбер на записи сказал, если не ошибаюсь «один из них придёт ко мне сам», — говорит Август устало. — Это был немецкий. Ты… вы не могли бы сбросить запись мне? Я отправлю ее на полный анализ. Может быть, там есть еще какие-то слова. — Да, я сброшу, как только мы заново активируем Марго и сможем выделить из нее файлы, — хмуро отвечает Майор. — «Один из них»… Кто? — Это связано, видимо, с поисками, о которых сказал Дима, — Август убирает маску. Толку от нее, как кажется, никакого. А таблетки все равно часто пить нельзя. «Твои поиски». Отто не говорит на русском, по крайней мере до своей «смерти» не говорил, а сейчас, видимо, вернулся к своим истокам — немецкому и норвежскому. И план он вряд ли выдавал Дубину. Но Дима и сам понял, что Шрайбер что-то ищет. Кого-то ищет. «Один из них придет сам». Он ищет нескольких людей. И, видимо, таких, для поисков которых недостаточно обычных программ. Понятно, как он попал в офис и откуда знал, что и где искать — Отто был правой рукой Хольта, а не только телохранителем. Шрайбер был в курсе всего, имел доступ повсюду, и, вероятно, сохранил несколько связей. Когда всё закончится, Август поменяет всё свое окружение. И в этот раз выбирать кандидатов будет не один. Это следовало сделать еще после смерти отца — полностью, а не избирательно, как он сделал. — Ты можешь предположить, кого ищет Шрайбер? — очевидно, Гром делает те же выводы. — Не могу, — Август скрипит зубами. — И кто должен прийти сам? — спрашивает Гром, измученным тоном размышляя вслух. — Если он инсценировал свою смерть, как твой друг, — Хольт щурится, — может быть, в «Отряде мертвецов» появилось пополнение. И они ищут новую жертву. — Я спрошу. Я узнаю, — обещает Игорь. — Тогда… скоро отправлю файлы. А ты сообщи, если что-то изменится с Димой, и когда расшифруешь запись до конца, тоже сообщи. На этом звонок обрывается. Августу мерзко от того, что приходится теперь любую информацию передавать в полицию своими руками; наверное, из-за другого дела он не так бы беспокоился, как из-за этого. Да, точно не так. Теперь ему приходится мучительно ждать крупиц информации, и думать о том, чего добивался Отто. Это тоже мучительно — размышлять о том, к чему были эти пытки, попутно слыша заново эти звуки. Удары, громкий хруст, стоны, шорохи, а затем всхлипы, плач, крики. Боль по привычке обращается в неистовую ярость на всех, на весь мир. И, хоть ярость всё так же несколько месяцев не помогает ему выплеснуть всё напряжение, он не может найти в себе достаточно любви. Хольт заказывает Мико вторую коляску. Может, к концу недели будет готова и доставлена в Петербург. Потом закидывает еще миллион Вериному приюту. Затем вызывает своего тренера по боксу в усадьбу, и сам тоже едет туда. Нужно сбросить напряжение. Мико домой ехать отказывается. В туалет ее добровольно носит Вера, Вера ухаживает за ними обоими, как будто младшая Хольт тоже ей родная… может быть, Вере тоже известно про… сейф. На какую-то минуту хочется заехать в квартиру на Нарвской. Посидеть там. Подождать — чего-то и одновременно ничего. Но Хольт быстро отмахивается от этой мысли. Ему сейчас не хочется думать ни о чем. Надо завалить себя работой, если ничего больше не остаётся.

***

Игорю остаётся лишь удивляться, как летит время. Во-первых, уже вечер. Гром уже не помнит, когда видел Санкт-Петербург светлым. Кажется, он померк и все никак не проснется. Как будто тоже лежит в коме. Во-вторых, дело, вроде бы, существенно не двигается. Наступил очередной период ожидания. Но Игорь нарочно не позволяет часам застыть. Он ищет углы, куда можно податься, к недовольству Сережи. Но теперь даже Разумовский прощает ему желание поехать к Дубину и недолго побыть с ним. Гром покупает связку апельсинов, в больнице оповещает тетку на вахте, к кому пришел. — Что ж у вас там за герой лежит, постоянно люди с ним, — бормочет женщина. — В том и дело, что герой, дамочка, — огрызается Игорь. А потом появляется Птица: — Вам что, завидно от одиночества? Не похоже, что она рада шутке, ну а он рад слушать ее замечания? В палате на него сразу оборачивается Вера — и другая девчонка, слишком черноволосая, остромордая и сразу же со скорченной рожей, чтобы признать в ней кого-то кроме Хольта. Как там ее? Мика? Мирка? Может, Март? «А что, он же Август!» — острит Птица. — Привет, — Дубина его сразу обнимает — так крепко, как может. А Гром ее старается аккуратнее. От нее пахнет тальком, дешевым девчачьим дезиком и кофе. — Привет, — отвечает он, глядя на Диму. — И… как? — Все по-прежнему. А что там с расследованием? — Вера снова идет к койке. — Особо ничего, — Игорь подходит ближе, опасливо садится в чужих ногах, сутуля спину. И он хотел бы взять за руку, да боится даже коснуться синих холодных рук. — Это был Отто, который… — он оборачивается на Веру, замечая, что та переглядывается с Мико. Девчонка, сидя в коляске с другой стороны кровати, молчит, глядя на всех исподлобья. — Ну, с которым они еще осенью дрались. Бывший телохранитель Августа. — Да, — говорит Игорь нехотя. — Не думай об этом, Вер. Правда, не думай. Мы разберемся. Тебе и так тяжело. — Когда ему лучше, лучше и мне, — Дубина подходит к постели со стороны девчонки. Тянет руку — мелкая Хольт сжимает ее пальцы, перебирает, умудренно на них глядя, будто человеческую ладонь прежде не видела. — О чем еще прикажешь думать? Мама завтра утром приедет, ему как раз после осмотра врача снова дадут то лекарство, после которого он в первый раз проснулся. Может быть, мама застанет. А ему станет легче, когда он ее увидит… Но вдруг ему будет так же плохо, как в первый раз? Он меня толком не разглядел. — Он же что-то написал, ты так сказала, — говорит Игорь. — Как это случилось? Дубина трет угловатое худое плечо девчонки. — Дима проснулся у Мико на глазах, и написал буквы на ее руке. «Марготто». Я поняла про Отто, но что такое «марг»? — Марго. Программа такая. Потом расскажу, — Игорь поджимает губы, слыша тяжелый вздох. Нет, надо сейчас. Вера не обидится, но будет мучить себя. — Дима ее вытащил из Башни в своих часах, и она помогла нам понять, что с ними всеми там случилось. Они узнали все и без Диминой подсказки — потому что быстро сообразили работать вместе. Это должно было стать похвалой: «а я говорил!». Так и слышится улыбка Димона. «Видите, вы справились раньше меня». Скажет ли ему друг, как им гордится? Игорь точно ему скажет первее, когда он проснется. — С ними всеми — это с ним, с Отто, и с Никой Чайкиной, — уточняет Вера. — Что с Никой Чайкиной? Не она ему навредила? — спрашивает почти пацанский голос. Игорь смотрит на хольтовскую породу — та сверлит взглядом в ответ. Копия своего брата. — Нет, — акцент у Игоря грубый, когда он говорит за себя, а не за Птицу. Птица лучше знает язык, а Грому приходится вспоминать. — Она… Она виновата, что туда попал Отто, но помогала Диме. Сложная история. — И она, блять, сбежала, когда его били, — девчонка, Мика, морщится от ярости и сопит. Вера сильнее сжимает ее плечо и шепчет что-то на немецком. — Сбежала, — здесь ему нечего сказать. А нормально ругаться матом над постелью коматозника? Да еще и Димы Дубина? Его, как всегда кажется, от мата удар может хватить. Игорь все же трогает чужие пальцы. Едва сжимает два из них, самых целых и чуть побледнее оттенком. Его горячую руку в ответ никто не сжимает, и приборы даже не пищат сильнее. Тяжело Дубина узнать под маской и перевязкой, но хотя бы немного спали отеки, поменялся оттенок синяков. — А что с глазом? — спрашивает он. — Проверяли, и реакция, вроде бы, есть, — говорит Вера. Гром кивает. Почему-то он не может найти утешения даже в хороших новостях. Шрайбер мучил Диму за чужие грехи. За их все, должно быть. Понятно, что у Хольтов их столько, что можно запытать всю Европу. У Игоря тоже есть грех — он Диму всерьез не воспринимал. Если бы он не отказался от ужина, то Дубин не был бы тогда в участке, он был бы дома, и в Башню вряд ли попал бы, а если бы и попал, то не один. И есть кто-то третий, «отец». «И снова о нем», — раздраженно говорит Птица. — «Это не Константин Гром. Олег сказал, что такого в Отряде не было». Игорь, к своему стыду, как маленький мальчик, достал из тайника папино фото, чтобы показать Волкову и убедиться в страшном для себя — его отец не может быть жив. Разум вычеркнул лишнее имя, и сердце снова разбилось. Теперь его всего порывает куда-то пойти. Куда-то, где не так холодно, где нет Димы в проводах, с этой надписью, и… — Хольт тут? — спрашивает Игорь. — Давно уехал, еще не возвращался и не звонил, — Вера хмурится. Ее хмурость Гром принимает за обиду. Зыркает на девчонку. — Он тебя оставил следить за Дубиным? — спрашивает он. — Че? Я сама осталась, это во-первых! А во-вторых… — рычит Мико. — А сам он, значит, остаться не хочет? — спрашивает Игорь. Вера не знает английского, но слышит между ними злость. — Гром, не трогай девочку, — предупреждает она. — Если он останется, ты, идиот, он отрубит всю эту больницу! Вера! — девчонка что-то быстро говорит ей на немецком, тыча в майора пальцем. А Дубина смотрит на него удивленно. — Игорь, ты сейчас хочешь из-за Августа поругаться? С его сестрой? Приди в себя, пожалуйста, — советует она тихо. — Я ни с кем не ругался. Я спросил, почему он не сидит с Димой, — Гром скалится, пряча взгляд. — Если ты настоящий сыщик, то мог бы заметить, что от эмоций у Августа выделяется электричество. Попробуй догадаться, что будет, если он позволит себе смотреть на Диму слишком долго, — еще сдержанно говорит Дубина, но тоном уже напряженным. Сразу вспоминается хлопок. Минус квартал, и сожженный монитор с блоком у Разумовского. А ведь он даже не видел, он только слышал. Грому хочется заткнуть Птице клюв кулаком, но с ужасом обнаруживает, что тот молчит и ни капли не удивленно смотрит на него в ожидании чего-то. «Это говорил не я, на меня не сваливай», — улыбается он. — «Ты тоже злишься. Ты же обычный человек». Его трясет еще сильнее — теперь стыд помножен на самого себя. — Извини, — бросает он девчонке. — Пошел нахуй, — отвечает та. — Мико! — уж английские ругательства Вера знает. Они снова перешептываются о своем, мелькает имя Димы. Потом девчонка, вжав голову в плечи, хватается за книжку на тумбочке. Кир Булычев, ничего себе. И даже русское издание. А на обложке… она сама, что ли? Нарисовано знакомой… рукой. Как же больно, Игорь аж зажмуривается, прячет лицо в ладони. Вера, которая хотела, было, поругаться, встает и идет к нему, но сжимает ободряюще его плечо. — Не вини себя, Гром, — говорит она устало. — Он же большой мальчик. Он знал, куда шел. Всегда был сраным камикадзе. Он уже большой мальчик, это верно. Ему двадцать четыре сегодня исполнилось. Улыбка выходит нервная, и чуть не со слезами. Игорь опускает руку, не пряча лицо. «Принимать ответственность — это не значит винить себя во всех грехах», — Птица задевает когтем жалюзи. Те даже не колышутся. — «Ну хотя бы не за чужие, Игорь, иначе и я сойду с ума». — Я не сумасшедший, — шепчет он. — Из-за горя все мы сходим с ума, это в порядке вещей, — Дубина качает головой. — Но мы… нам просто, — ей приходится вздохнуть, чтобы продолжить, — надо оставаться здравомыслящими, в любом случае. — А как ваша мама? — Ваш начальник уже позвонил ей, предлагал помощь. Она отказалась. В деньгах мы все равно не нуждаемся. Мама хорошо держится. Август уговорил ее отдохнуть, она вернется утром. Надо же. Хольт уговорил Лиль Андревну отдохнуть. Как же это странно звучит. Не сходится с образом. У Птицы тоже, поэтому тот молчит, но пытается придумать какое-то оправдание своим предубеждениям. — Передавай ей привет, — Игорь сжимает Верино запястье. Вера кивает. — А вы тут едите? — спрашивает Гром. Дубина тихо смеется. — Август оставил с нами помощницу, она нам все приносит. И вообще, мы скоро апельсинами объедимся. Игорь тоже улыбается. Когда Дима проснется, хорошо будет, что он увидит улыбку сестры. Он правда в надежных руках, даже рядом с Хольтихой. — Ты же ему не спустишь это все с рук. Я про Диму, — утверждает он. — Конечно, нет. Никто ему не спустит, — многообещающим тоном говорит Вера. — По секрету — я думаю его сплавить из города на каникулы. Добровольно-принудительно. Передай вашему боссу. — Да он его сам сплавит, — улыбается Гром. Никогда бы он не подумал, что Дубина выгонят в отпуск охотнее, чем его самого. И все равно, хоть улыбайся, хоть пытайся себя утешить, а не выходит почувствовать что-то, кроме страха и вины. Они укоренились в нем, грызут, размазываются изнутри. — Пойду, — коротко говорит Игорь. Еще раз трогает руку Димы на прощание, обнимает Веру, и смотрит на Мико, думая ей кивнуть, но та даже не поднимает от книги глаз, хоть они и не ползают сейчас по строчкам. Еще в коридоре он набирает Хольта старшего. Тот сначала долго не берет трубку, но когда все-таки поднимает, то тяжело дышит, будто бежит куда-то. — Yes? — Хэллоу, — говорит Гром. — По поводу «Отряда» — Олег говорит, что Отто не мог бы туда попасть. — Но он подделал смерть, — говорит Хольт, затем сопя так громко, что Игорю приходится немного убрать телефон от уха и сморщиться. — Я не мешаю? — спрашивает он. — Я только что освободился, — говорит Август. Ладно. Грому не хочется знать, чем он там был занят. «Может, с кем-то трахался», — разумеется, Птица является голосом любой интрузивной мысли. Игорь сразу вспоминает слова Веры и то, как Хольт чуть им квартиру не поджег. «Секс — это не любовь», — фыркает темная сущность. «Тогда я тебя во время занятий любовью выпускать не буду», — ворчит Гром. Олег будет только за. Птица шипит. — Гром, — напоминает о себе магнат. — «Отряд» распался. И никто его воссоединять не собирается, точно не ради Отто, — Игорь трет затылок. — Мы даже не знаем, сколько осталось выживших, больше года прошло с распада, и он прошел на плохих условиях. — Может, кто-то из «Отряда» хочет отомстить остальным, — говорит Август. Гром открывает дверь наружу. В лицо ему дует сыростью, такой неприятной, как ледяная морось. — Они дали клятву не трогать своих, — Гром качает головой. — Но, может быть, кто-то из них мог ее нарушить, используя чужие руки. — И Волков не знает, кто из «Отряда» до сих пор жив? — спрашивает Хольт. — Он сказал, что попробует что-то найти. — Шрайбер говорил, что один из них сам придёт — maybe, он имеет в виду твоего друга, — в усталом тоне слышится раздражение. — Не вижу связи между ним и «грехами отца». К тому же, Шрайбер может и не знать, что Олег жив. Напомню, они оба «умерли» примерно в одно время, — Гром опускает козырек кепки пониже, а то ветер бьет в глаза. — Получается, остается только ждать, что найдет твой друг, — Хольт едва слышно рычит. — Отто мы потеряли, когда тушили здание — он вырубил одного пожарного и забрал себе его форму. Гром сам скалится. Блять. Был бы на работе, ему бы доложили. А так наверняка оповещение об этом уже пришло. — Если он думает, что Марго с вирусом больше нет, то тогда наверняка смылся из города, — предполагает Игорь. — Но вдруг он еще здесь. «Можно было бы сделать приманку. Показать Деду Морозу внучкины косички», — хихикает Птица. - …подбросить ему инфу, что вирус сохранился, тогда он вернется, — заканчивает Гром. «Ему позарез нужна Black Margot, иначе зачем соваться в офис одному дважды, рискуя всем и убивая людей», — смакует Птица. — И как это сделать? Вывесить постер? — фыркает Хольт, который слышит чужие бормотания. — Нет. Достаточно будет намека в Интернете, а журналисты подхватят инфу. Я перезвоню! — Игорь бесцеремонно сбрасывает Хольта, чтобы затем быстро найти в контактах Юлю Пчелкину. «Игорь Гром, ненавидящий СМИ, научился их использовать. Растешь на глазах», — улыбается Птица. А потом и вовсе ухмыляется. — «Сережа будет в гневе!»

***

Август бросает телефон в угол зала. Значит, он обо всем узнает постфактум. Факт неприятный. И, что самое ужасное, приходится терпеть. — Звонок отследили? — спрашивает он по коммуникатору. — Да. Местоположение установлено, — отвечает ему техник. Помощник, стоящий рядом, с трепетом вытирает его влажным полотенцем, а потом вздрагивает — получает маленький разряд. Тренировка как будто насмарку. Цокнув языком, Хольт опускает голову. Его успокаивает лишь идея, что Шрайбер может появиться снова — и тогда Хольт найдет его, чтобы убить. Даже если майор успеет задержать его, ведь убивать его он не собирается, это точно — не в его характере. — Костюм готов, мистер Хольт, — сообщает ассистентка, застыв в дверях. — Ждите особого распоряжения, — отвечает он. Ради момента убийства он готов совсем немного потерпеть. Его ноги омывает морская пена от неутихающих волн.