договоры

Ему девять. Ей — десять. У нее — ссадина на всю щеку, набухшая, алая, а у него — фингал и царапина над бровью. Разбили очки. Теперь, когда они вышли из школы, мама может себе позволить ругаться и на них, потому что при чужих они не ругаются. При чужих они — семья, они друг за друга горой, и никто не докажет обратного. В воздухе пахнет сухой листвой, под ногами плещется оранжевое остроконечное море из кленовых крон, плывущих не сверху, а оседающих вниз. Дима зарывается носком в листья, а на кроссовке остается пыль, которая под этим покрывалом прячется. — Ты же приличный мальчик! — корит мама. — Ты же такой умный! — И что? Я не хочу быть умным! Я устал! — от досады хочется разреветься прямо на улице. Он уже украдкой всплакнул у кабинета директора, больше такого позора не допустит. — Я не хочу быть приличным, я не хочу быть хорошим, если они и дальше будут обзываться! — Дима! — удивляется мама. — Не слушай их, вот и все! Легко сказать — не слушай! Уже только собаки и кошки местные не дразнят Дубиных. — Ты мог бы их серьезно поранить! Они же не ходят на борьбу, как ты, — мама напоминает слова учителей, как дурацкую поговорку, как будто у них у всех другие слова закончились. — А им можно? А им можно меня с Верой ранить? — спрашивает он. Сестра молча дергает за рукав. Она уже все сказала еще в школе — «я бы и сама справилась». Дима отмахивается и бежит вперед, хочет уже домой вернуться поскорее, запереться у себя. Из одной клетки в другую, из своей комнаты — в эту… коробку. Он больше не хочет думать о слове «тюрьма». «А что, неправда? Раз он ведет себя, как уголовник, то есть вопросы к его воспитанию!» — все еще слышится ему визг одной мамаши. — Дима! Дима, подожди, — просит мама. Он не хочет ни с кем говорить, но послушно ждет, потому что ему маму жалко. Она ушла с работы пораньше, примчалась сюда, и ей наверняка идти тяжело, а уж тем более — бегать. Она час стояла в том кабинете, нависая над всеми, чтобы отстоять своих детей. — Если постоянно так думать — «им можно, значит, и мне можно» — то в мире не останется ничего хорошего, — говорит мама. — Не хочу я быть хорошим, я же сказал, — рычит Дима, заслужив еще один тычок от сестры. — Вера, — терпеливо замечает мама, — все в порядке. Димочка, хорошие люди нужны. Это очень сложно. — А папа был хорошим? — спрашивает он. Сестра делает шумный вздох, хлопает губами и замолкает. Но Диме нужно знать. Он слышал, что сказала мама в кабинете: «Его отец был милиционером!» — Ему было тяжело, — признается мама, отведя взгляд. — Он старался. Милиционеры каждый день дерутся с такими же плохими людьми, как те пацаны. Конечно, им сложно. И обзывают их на районе только «ментами», как обзывают Веру с Димой разными словами. — Расскажешь о нем? — спрашивает Дима. — Когда-нибудь попозже, — обещает мама. — Когда вы немного подрастете, хорошо? — Он не смог быть хорошим, — Диме тяжело не грустить. Если даже его папа, милиционер, не смог, то как же ему суметь? — Он просто… запутался. Взрослые путаются, — говорит мама. — И любят все решать и делать в одиночку. А у тебя есть мы. Стыдно даже. Перед мамой, перед Верой, перед… наверное, даже перед папой, хоть он совсем его не знает. Значит, надо исправляться. Ну и пускай не будет легко.

***

Август игнорирует сообщение сестры о том, что Димина мама приедет в больницу, когда Герман сделает укол. Они все уверены, что Дима может снова проснуться, и все хотят быть рядом. Потом Вера спрашивает, ждать ли его, а он отвечает отрицательно. К чему такая толпа в палате? К тому же, он будет занят, у него срочное совещание с советом директоров. Конечно, совещание длится всего десять минут, и вместо совета директоров с ним говорит только Ярвик. И тем не менее — он не собирается ехать в больницу сейчас. Он приедет попозже, как всегда, и побудет рядом. Ему же нельзя быть близко. А вдруг Дима его увидит и… И он замкнет что-нибудь? До конца часа Хольт занят тренировками. У него нет сил от долгого отсутствия сна и еды, но в нем предостаточно эмоций, и его удары выходят достаточно мощными. Каждый удар посылает разряд, и меньше их не становится. Проснулся ли уже Дмитрий? Что он скажет или напишет в этот раз? Почему, блять, не звонит ебаный Гром? Как себя чувствуют Дубины и Мико? Согласно отчету, сегодня Герман ведет себя хорошо. Он подобрал дозировку, ввел лекарство. Дмитрий не проснулся, но датчики уже регистрируют начало изменений. В этот раз все плавно, как и должно было быть. Может быть, он проснется позже. На всякий случай Герман по своей воле предложил сделать органы для пересадки Дмитрию. Сделать — в том самом прямом смысле, наподобие тех синтетических, которые изготовили для Августа для его пересадок. Хольт звонит врачу и попадает как раз на тот момент, когда он уходит с медицинского консилиума. — Я прочитал про синтетические органы, — говорит сразу Август. — Серьезно? Разве Дмитрию такие могут понадобиться? — Исключать нельзя, — говорит Риппе. — Рядом с вами мистер Дубин пропускает через себя часть напряжения, так что такие же органы, которые мы разработали для вас, могли бы оказаться полезными. Разумеется, пока они не готовы, но у нас есть его биоматериал, и не будет необходимости слишком сильно генетически их дорабатывать, как ваши. Дадите разрешение отправить материал в Шотландию? — Отправляй, — говорит Август. — Но делаться они будут долго, а понадобиться могут уже сейчас. — Сейчас, думаю, обойдемся и обычными, но «идеальные» будут кстати, — Герман по голосу бодр. В этом предприимчивый старик прав на все сто. — Хочу убедиться, что мои органы будут работать безотказно, — Хольт слишком сильно тонет в кресле, куда приземлился после зала. — Испытуемые до сих пор не испытывают с вашими органами проблем, — хмыкает Риппе. — Даже у переболевшего Четвертого после простуды не видится осложнений. — Хорошо, — теперь у него не остается к врачу вопросов. Хотя. — Дмитрий еще не очнулся. Есть такая вероятность сегодня? — Есть, и очень большая. На данный момент показатели все еще улучшаются. Все проходит под моим контролем, в соответствии с моими ожиданиями. Как же ему не хочется, чтобы Хольт его убил. Видимо, вчера у Августа впервые получилось хорошо напугать старика. После разговора с врачом Хольт даже просит принести ему бургер какой-нибудь. Хоть что-то поест за пару дней. А уже за едой до него дозванивается Мико. Лопочет сонно на японском — видимо, тоже позавтракала и уже почти дремлет в коляске. — Не просыпался, — говорит она спокойно. — Но мы хорошо посидели. Зря ты не приехал. — С Ярвиком разговаривал, — но тут можно не оправдываться. Впрочем, вспоминает он об этом запоздало — когда Мико усмехается. — Я приеду позже. — Нам тебя здесь не хватает. Всем. Ему тоже, — говорит она. — Помнишь, как отец хотел с нами быть, когда лежал при смерти? Август так злится, что немедленно встает с кресла. — К чему о смерти, Мико? Не хочу даже думать об этом. — Ладно, извини, — говорит она. — Мы говорили и о его отце. Он был полицейским, ты знал? Хольт трет пальцами переносицу. Кожу пощипывает от мелко бегущего тока. — Да, знал, — говорит он. — Слышал. Дима стал полицейским не потому, что им был его отец, он сам захотел, но сам факт интересный. — И патроним у него не в честь отца, а в честь деда, — добавляет Август. — А так можно? — удивляется Мико. А потом зовет Веру. — Патроним Димы — не имя отца? — А кто спрашивает? — слышит он голос Дубиной. — А, Август… нет, Мико. Мама записала в наше свидетельство имя своего отца. Евгений. — Красивое, — хмыкает сестра в трубку. А потом снова обращается к Августу. — Как много формальностей… Лилия рассказывала, каким Дима был в детстве. — Да? — сердце его накалывается на океанские рифы. — И каким же? — Точно таким же, — кажется, Мико разочарована. — Защищал слабых, снимал котят с деревьев, хорошо учился, занимался борьбой. Хотелось бы улыбнуться, да лицо сковывают бессилие и горе. Дубин с детства борец. Он обязательно выберется сейчас. Он… Август не был там, когда он проснулся. А при мысли, что он это может застать и посмотреть в родные глаза, по спине бежит холодный пот, как будто волна бьет в спину и тянет на себя, на дно, обратно в темноту, где будет не так больно, как страшно до смерти. Ты виноват и он это знает. Ты это допустил. Ты ужасный человек. Ты убийца. Ты будешь мстить — и он не простит тебе этого. Ты… Глотнув воздуха, Август рвется вперед, прочь из комнаты, и кутается плотнее в халат, а ледяная вода отпускает его лишь метров через сто. И там же настигает голос Мико — оказывается, она уже секунд двадцать не может его дозваться. — Уснул, — ворчит она. — Я здесь, — говорит он быстро. — Так что там, говоришь, было… — Лилия не любит говорить про их отца, — Мико слишком любит вникать в чужие больные темы. — Он точно умер, а не бросил их? — Я не знаю, — говорит Хольт, но старается за разговор цепляться. Однако у древа его невеселых мыслей появляется новая веточка. «Отец». Грехи отца. Может ли быть, что… но откуда Отто это знать? Впрочем, он обязан проверить любые версии, даже самые безумные. Как бы ни было это парадоксально, только так он не сойдёт с ума. Ты не знаешь кому верить, ты впутал в это Диму, ты сломаешь его так же, как сломался сам. Океан еще шумит. Он запрокидывает могущественную руку, свой десятый вал, надеясь прихлопнуть его, ничтожного, бегущего с берега… — Отоспись, — слышит он уже взбешенную сестру. — Слышал? — Я не хочу спать, — говорит он на английском. И резкий переход с японского, кажется, лишь сильнее выводит Мико из себя. — Ага, понятно, — ворчит она. — Тогда bye-bye. — Bye, — он успевает ответить лишь тишине — сестра сбрасывает его быстрее. А стены блестят, как будто под водой. Грехи отца. Грехи отца. Как ни странно, Гром быстро берет трубку. Слышать его голос, его задумчивый тон — это новая ступень, другая степь. Может быть, это уведет его из морской пучины, в которой другим уровнем вала становится обида Мико. — Что-то новое узнал? — спрашивает майор. — Нет, но хотел спросить — ты не думал про биологического отца Дмитрия? Того, который умер до его рождения, был полицейским, et cetĕra. — А что про него думать? Мужик мертв уже 24 года, — Гром, судя по звуку, куда-то идет. Август печатает по коммуникатору сообщение техникам, прерываясь на реплики: — Его надо бы исключить из списков подозреваемых «отцов», — говорит он. И поручает вывести на экран в кабинете движения майора по городу. — Ну, для начала, на кой хрен Шрайберу думать про какого-то милиционера из девяностых? — говорит Игорь. — Потому что есть мертвец, есть отец, и есть «Отряд мертвецов», и есть «грехи отца», — Август ощущает, что становится каким-то безумцем прямо пока это перечисляет. Но признаться в этом кому-то другому — ни в коем случае. Слышно, как Гром вздыхает. Ему и не надо признаваться, он сам, наверное, думает, что кто-то от безделья сходит с ума. У них на кону расследование, им следовало бы думать о поимке Отто. Хольт понимает, но… Но есть же вот эта соринка в глазу. И ее надо вытащить. — Я сейчас иду на работу, а мои друзья занимаются поисками сослуживцев Волкова, — говорит Гром. — Если у тебя уже есть информация о Димкином папке, кидай, пробить ее будет легко. Но ее же нет даже у самого Димона. Подловил. Дубин так мало сам знает о собственном родителе. Может быть, даже имя ему не было известно — Август так и не спросил, кто мог бы быть записан в документах у его близкого человека. Волна, шипение пены. Волна. Ты никогда его не слушал до конца. Ты недостоин его. — Есть у Лилии Андреевны, — предполагает он. — Вот и спроси ее сам. Слышал, что вы ладите, — с каким-то насмешливым изумлением замечает Гром. Хольт заходит в кабинет, чтобы обнаружить на экране знакомый проспект — Игорь двигается в сторону полицейского участка. В принципе, он прав. Хольту стоит самому этим заняться, раз он так уцепился в эту идею. Пока все заняты настоящим делом, ему нужно… Ты никогда не был достоин чего-то большего. Ты никогда не был полезен по-настоящему. А маску он забыл в спальне. Ничего. Ему ее приносят в машине, и первые несколько минут он только и делает, что дышит, а потом лишь набирает Димину маму, чтобы спросить, где они могут встретиться. Потом приходится отвлекать себя видами из окна. Одна станция электрички. Другая. Третья. И вот почему-то их больше. Одна. Другая. Третья. Одни и те же. И шум мотора превращается в странное гудение. Собственный позвоночник смолкает, когда в кармане вибрирует телефон. Незнакомый номер. — Мистер Хольт, — слышится голос Коле. — Со мной связалась охрана… — Не сейчас, — говорит Август, и берет трубку. Поначалу он не слышит даже дыхания собеседника. А потом — все тот же голос. Тот же голос, что на записи. Тот же голос, что в осенних кошмарах. — Август, — улыбается он. — Мы не успели попрощаться, босс. Нелепый кусок дерьма. Сволочь. Предатель, убийца, уродливая туша. — Я до тебя доберусь, — только и может вымолвить он, несмотря на все оскорбления, которые вертятся на языке. — Ты посмел тронуть его. Считай свои последние минуты. Голос на том конце связи смеется. Смеется без скромности, хохочет во всю, а потом когда от гнева глаза снова застилает маревом, Шрайбер выдыхает с наслаждением. — Вы всегда умели попадать в точку, босс. Последние минуты. Но не мои, а ваши. Что мне стоит передать сладкой Мико? — ШРАЙБЕР! — кричит Август, отталкиваясь от сидения рукой. — Я ДОСТАНУ ТЕБЯ ИЗ-ПОД!.. А потом раздается взрыв. Громовой раскат сопровождается визгом разрываемого металла. За белой вспышкой мгновенно следует огонь. Тело Коле разлетается на атомы, и жаром сначала прибивает сбоку, а потом прямо в лицо, и палящие осколки впиваются в тело со всех сторон, а позвоночник гудит в последний раз, встряхивая его всего!.. …на сидении, где он утонул в обивке, уронив голову себе на грудь. Вскинув подбородок, Август бесшумно вздыхает во всю грудь, но видит лишь молчаливого водителя и погрязшие в слякоти серо-коричневые улицы, до того жалкие, что хочется обратно зажмуриться. — Мистер Хольт? — ровным тоном интересуется Коле. — Сообщение от охраны? — спрашивает Август едва хриплым голосом, которому старается придать стальное равнодушие. — Никаких, сэр. Что должны сообщить? — коротко интересуется водитель. Все нормально. Все… не нормально, но так же, как и было. Он качает головой. — Долго мы едем? — спрашивает Хольт. — Полчаса, сэр. Через десять минут будем на месте, — отвечает Коле. Получается, он проспал где-то минут двадцать или около того. — Вы в порядке? — странный вопрос от прежде всегда безучастного водителя приводит Августа в изумление. Хольт ловит его взгляд в стекле заднего вида. Значит, Коле все-таки наблюдает за ним. Не так уж и безучастен, как казалось. Страх ли это за свою жизнь или за свою работу? Иначе к чему вопросы? Не из человеческой же заботы его прежде всегда равнодушный подчиненный начинает такие разговоры. — У меня все отлично, — почти язвит Август, хищно щурясь и нервно улыбаясь. — Merci. Райончик не просто грустный, он вгоняет в депрессию, стоит только съехать с центральных улиц. Кривые голые деревья с промокшей корой, трещины в асфальте — хочется пройти мимо всего этого с закрытыми глазами, сразу к подъезду, в котором пахнет какой-то кислой едой и затхлостью, в котором жирными блестящими мазками стены покрашены в какой-то небесно-голубой, словно они в лаборатории где-то в Восточной Европе, где проводят испытания на животных. Зато сразу, как только перед ним открывается дверь квартиры Дубиных, все это пропадает. Все остается позади. Есть тесная длинная прихожая, где слегка пахнет тяжелым шлейфом женских духов. Но шлейф приятный, пускай и дешевый. Вот одна из Вериных курток, вот вереница обуви. Ковры с узорами, везде эти ковры. — Август, — Лилия Андреевна не желает помнить, что он может ударить ее током, и обнимает его крепко. — Я думала, ты поедешь в больницу. — Немного позже, — отвечает он тихо, так как в этой квартире не хочется быть громким. Почему-то есть ощущение, что здесь можно кого-то спугнуть. — Будешь чай? — спрашивает она. Чай из пакетиков он никогда не пьет, но тут соглашается. Мама Димы очень старается. Ей тоже нужно куда-то растратиться, о ком-то позаботиться, но оба ее ребенка сейчас в больнице, а подруги скорее сами начнут проявлять заботу. Из кружек она вытаскивает пакетики, когда чай заварен. На кухне у них… столько всего. Так тесно. Висят на гвозде в стене несколько фартуков. Один из них с цветами, другой с мультяшной собакой. Как легко представить Диму в обоих, пусть он и не готовит ничего, кроме гречки. Август был на его кухне, заглядывал в его холодильник и в его шкафчики — одна каша и масло. Минимализм — это чудесно, но поэтому он предпочитает Дубина на ужин и завтрак забирать в усадьбу. В гостиной старые, почти ссохшиеся шкафы представляют собой выставку. Телевизор у них — коробка, даже не плазма, салфетки вязаные повсюду, кружева. Словно бы в музей попал. Пахнет тут полегче, чем в прихожей, но непривычному к такой перегруженной обстановке человеку приходится ощущать… визуальное давление. И ощущается легкий аромат сердечных капель. Вот за стеклом набор посуды. Видно фарфор, и даже хрусталь есть. Почему бы не пить чай прямо из них? Может быть, Лилия Андреевна не любит хвастаться. Дубины вообще не хвастливые. Видно букет сухоцветов, фотографии, книги. Что-то про педагогику, женские романы, Джордж Мартин (как заметно, где чья литература), детские книжки. А на фотографиях — выпускной Веры, выпускной Димы. Ох, разве он мог выглядеть еще моложе? Оказывается, мог, но губы и глаза его всегда были такими. И на детских фото у него был взрослый взгляд. Хольт чувствует, что против воли улыбается, и это его в равной степени ранит, стыдит и странно успокаивает. — Это он в первом классе, на линейке! — говорит его мама, видя, какую фотографию он разглядывает. Букет огромный! Конечно, в пластик цветы запакованы, да и нет там ни одного одинакового цветка, все разные, все пышные, нет одной идеи, нет стиля, и в одной связке они выглядят больше всего Димы. И как он такой нес в руках? Наверное, со всей серьезностью, а как иначе? Волосы у него тогда были еще светлее, чем сейчас, и выглядели такими легкими, мягкими, пушистыми… — У меня целый альбом есть! — говорит Лилия, отходя в сторону. Она идет куда-то в комнату, а он остается сам с собой на несколько секунд. Есть еще две комнаты. Одна Верина, а другая… А к другой его безумно тянет. Осталось ли там что-то от него? — Вот, нашла только этот, — Димина мама зовет присесть на диван. Он промят немного, но мягкий. И альбом не только о Диме, он еще и о Вере, но они в детстве так похожи, что Августу невозможно различить их. У Димы была желтая пижамка! Лилия Андреевна тяжело вздыхает. Хольту тяжело — хочется ее коснуться. Хочется ее заверить, что все будет хорошо, что их Дима… что ее Дима будет в порядке. Он о них всех позаботится. А морской ветер дышит ему в затылок. — Им всегда легко было гордиться. Такой смелый… я и сейчас горжусь, — быстро говорит женщина. — Но лучше бы он струсил хоть разок. — Да, — с горечью признает Хольт. — Но он же с детства хотел спасать людей, да? — Рассказывал тебе? — улыбается Лилия Андреевна. — В девять лет вбил себе в голову, что хочет быть милиционером и всё тут! Что угодно мог уступить, простить, но от этого не отказался. Я знала, что придется за него бояться, но надеялась, что будет не так… не так серьёзно. Он связался с Громом, — думает Август, — удивительно, как он за полтора года только два раза чуть не умер. Три раза. Но третий раз — уже по своей воле. Он не… По своей! Он же взрослый человек… он же… — Его отец тоже был полицейским, — говорит Хольт. — Может, он из-за него захотел работать в полиции. За лицом Лилии Андреевны он не следит, но видит, как она медленно закрывает альбом и, сложив на нем руки, начинает тереть пальцы, прятать их, и дышит едва слышно. Последнее Хольту знакомо. Хочешь скрыть эмоции — следи за дыханием. Он научился даже во сне аккуратно дышать. — Нет, — мягко начинает она. — Не думаю. — Он его совсем не знал, но есть же задатки, наследственность… Его собственный отец говорил ему, что Хольты славились хладнокровием, предприимчивостью, своим упорством, своим традиционализмом. Конечно, он не видел ничего из этого в своем собственном сыне, оттого умер разочарованным, хоть сам Август и считал, что в нем имеется кое-что получше застарелых снобских черт. — Дима, наудачу, совершенно ничем на него не похож, — в голосе Лилии Андреевны слышна аккуратная улыбка. — Хотя, может быть, немного лицом, но я успела позабыть лицо его отца — к счастью или к сожалению. — Кем он был? Вы так и не сказали детям, — Август, развернувшись к ней наполовину, смотрит на нее. Он видит, как ей трудно, и понимает, что сейчас, должно быть, не то время — когда одним трудным вопросом надо отвлекать от трудной ситуации. Однако расчётливый ум подсказывает — не всегда времена были трудными, однако Лилия Андреевна все равно не рассказала им. И так можно тянуть всю жизнь. — Я слишком… знаешь, Август, — пробует она. — Мне всегда неудобно было об этом вспоминать. Извини. — Я понимаю, — Хольт тянет к ней руку, но замирает. А потом кладет ладонь на диван рядом с собой. — Иногда я тоже не хочу вспоминать о чем-то. О своем собственном отце, например. Или о том, что ты грязно торговал дронами в Италии. Или о том, как ты планировал устроить теракты в Питере, если дела в России станут хуже некуда. Дима этого не знает. Он столько о тебе не знает — и ты планировал женить его на себе. Ты не боишься, ты знаешь, что он ни за что не останется с тобой, если ему станет известно. Он злится на эти мысли — и вместе с тем знает, как их использовать. Даже боль не должна быть напрасной. — Боюсь, если он узнает обо мне слишком много, то не захочет со мной иметь дел, — глухо говорит Август. — Наверное, я уже слишком взрослый, чтобы об этом волноваться? — Мы не можем не волноваться о людях, которых мы любим, — отвечает ему мама Димы. Август стискивает зубы, снова беззвучно выдыхая. Он смотрит на женщину — хочется верить, что лицо не выдает осторожности. Дима не сказал маме. Не успел. И Вера тоже ей не говорила. Их мама — не такая современная, да и, к тому же, она учитель, она государственный человек. — Как друга, разумеется, — говорит он. — Милый, я не слепая и не глухая, — она улыбается не столько ласково, сколько с грустью. — Это… для моего ума дебри, и я давно догадывалась, но не хотела спрашивать, а сейчас уже и не надо, наверное. Не надо же? — Как вам захочется, — Хольт пожимает плечами с неловкой улыбкой. О своей ориентации ему не приходилось говорить со взрослыми людьми в таком ключе. И ему точно не приходилось обсуждать свои серьезные отношения — ни с кем, кроме психолога, и то вскользь. — Сейчас для меня главное, чтобы мой ребенок встал на ноги и был счастлив, — говорит она. — А его выбор, думаю, я не могу осудить. Ему тоже важнее всего увидеть, что Дубин поправится. И убедиться, что страшной смертью умрет тот, кто довел его до койки. Тогда и себя следует наказать. Ты тоже его довел. Август качает головой, отводя от себя подальше эту мысль. — Я слишком люблю их с Верой, — говорит Лилия Андреевна. — Они — все, что у меня есть. — А они любят вас, — отвечает Август уверенно. — Очень любят. Вы боитесь их разочаровать правдой? Они никогда не подумают о вас плохо. Никогда, это точно. — Да, они такие, — кивает женщина. И в ее лице Хольт видит что-то еще более схожее с самим собой, чем ему казалось. Нет, их эмоции и страхи — они одинаковы. Они идентичны. Они параллельны — потому что предмет их страхов не одинаков, но они идут рука об руку. — Вы думаете, что… сами были плохой? — тихо спрашивает Август. — Я была, — соглашается она тихо. — Я была плохим человеком и была плохой матерью. Может быть, я и сейчас плохая мать. — Лилия Андреевна. Бороться с порывом больше нельзя. Он берет ее за ладонь, совсем нежно, сжимает ее пальцы, и улыбается, сутулясь, чтобы заглянуть ей в глаза, хоть из-за этого и болит спина. — Я никогда в жизни… никто в жизни не поверит, что это правда. Хотите убедиться — расскажите мне, а я не расскажу никому, — предлагает он. — Я никогда… Я никогда не нарушаю обещаний. Лилия Андреевна сжимает его ладонь обеими своими руками. Она очень молода, ей всего за пятьдесят, но сейчас ей на вид лет на десять больше, и при всем при этом глаза ее, полные слез, похожи на глаза юной девочки. Эти глаза он увидит в больнице? — Я вообще не хотела своих детей, — шепотом говорит она. — Я любила… всякую ерунду. Тогда «занавес» поднялся, появилось столько всего, мне хотелось жить, мне хотелось все попробовать, как и их отцу. Верочка получилась случайно, я сразу отдала ее маме, разругалась со всеми, даже с ним, с ее папой, потому что он не видел себя в роли семьянина и мой беременный вид его смущал. А мне хотелось ему угодить, поэтому я даже реже старалась показываться на глаза на последних месяцах. Потом так случилось, что я забеременела Димой. Мне уже было тридцать, а ума все никак не набралась… Стыд какой. Хольт переплетает их пальцы — странное ощущение. По телу бегут мурашки от такого… контакта. Такое он позволяет себе лишь с сестрой или с Димой, а тут… какое-то странное воспоминание о маме, которого будто и не было. Воспоминание о мечте. — А потом он погиб. Погиб в перестрелке из-за денег, — голос Лилии черствеет. — И я была на него так зла, что даже недолго злилась на всех вокруг — даже на ребят, а ведь Дима еще не родился. — А сколько лет было ему. Ну, их отцу? — спрашивает Август. — Тридцать один. Я помню точно, потому что хоронили его не мы. Даже не его родственница. Я хотела собирать документы, но в полиции отказались выдавать тело, потому что это было какое-то ужасно скандальное дело, тогда погибли важные люди. Отказались выдавать тело. — И как же… его звали? — почти отстраненно спрашивает Хольт. Лилия Андреевна называет дрожащим голосом имя и фамилию. Август кивает, а потом снова смотрит на нее очень сосредоточенно. А она на него. — Это было так давно, — говорит он. — Вы же полюбили ваших детей. Вы же вырастили настоящих героев. Неужели двадцать лет любви и труда не могут перекрыть глупую молодость? — Не знаю, — говорит женщина глухо. Она готова расплакаться, ком в горле не дает ей сказать много. И он не знает. Могут ли его несколько месяцев влюбленности перекрыть то, кто он есть на самом деле? — Я вами восхищаюсь, — говорит Август. — О, родной, — она треплет его по руке. — Это мне стоит восхищаться таким молодым и успешным человеком. Ты не просто умен, ты мудр. — Но вы мудрее, — отвечает Хольт с улыбкой. — Вам надо будет рассказать это Вере и Диме. — Когда он поправится, — хмурится женщина, опуская голову. — Конечно, — Август никогда не думал, что слово «мать» может так много значить для него.

___

Они заканчивают пить чай только через полчаса. Время после того разговора летело так быстро. Хольт поручил сотрудникам проверить информацию, а когда вернулся в машину, провожаемый Лилией Андреевной с баночкой маринованных овощей, отчет уже был готов. Водителю выпала честь везти и охранять банку, и Коле с достоинством это принял. Перекроют ли полгода его поступков ради любви те планы, которые он строил? Те резкие идеи по радикальному устроению мира будущего, те войны, которые он хотел развязать ради собственного благополучия? Те небольшие столкновения, которые он успел устроить? Время должно показать, а Август снова считает, что времени у него нет — после той ночи часы опять начали обратный отсчет. Его сердце — бомба замедленного действия. — Сэр, — говорит ему техник по телефону. — Наша система регистрирует новые технические сбои. Возможно поражение вредоносным программным обеспечением, похожим на Black Margot. — Где? — немедленно рявкает он. Разумовский. Да, Разумовский. Он не мог ему доверять, он знал, что не сможет. Что он решил взломать? Что он решил украсть?.. — В главном управлении полиции, — отвечает ему служащий. — Система слежения двадцать минут назад была отключена от нашей глобальной сети, невозможно отправить запрос. Август берет в руки планшет, открывает один из файлов. Его поручение выполняется даже сейчас — согласно слежке, майор Гром все еще в участке. Что было в их последнем разговоре? А, нет, в предпоследнем. Важность СМИ — майор их всегда недооценивал, а Август часто их использовал. Что же теперь? Хольт даже не подумал за последние несколько часов проверить издания. Секретарша что-то пыталась сказать, а он отмахнулся, предложив перейти сразу к делам фирмы. Август набирает ее, поручает снять хороший номер в ближайшей к главному управлению гостинице, привести туда костюм, согнать ассистентов — объявляет практически военное положение. А потом гуглит статьи про Башню, про свою фамилию, про вирус. Надо же. Оказывается, кто-то заимел доступ к полицейским уликам, среди которых есть след Чумного Доктора — его Марго. Там, где упоминают рыжую бестию, сразу начинается скандал — Хольт выезжает на чужих изобретениях!.. …«Марго», «Марго», «Марго» — в каждой статье. Как мантра. Как мораль сказки. Как огромная вывеска с бургером в фастфуде — пошлая и слишком блестящая. Хольт надеется, что Шрайбер очень голоден.

РАЗРЯД РАЗРЯД

Все тело сковывает от боли. В ушах собственный застывший вздох, а из рук все валится, мерцая помехами. В ушах стоят крики, а в глазах — женские слезы. Годы любви. Любви. Любви. Любви. Я не знаю. Ты очень мудр. Мудр. М у д р? Чужой взгляд. «Я хочу, чтобы ты ушел», — наверняка скажет он своим дрожащим, но твердым голосом. Сердце колотится неровно — не может найти темп, не может найти силу ударов, рвется из стороны в сторону. Онемевшая бесчувственная рука пытается схватиться за волосы, но пальцы не шевелятся. Не смей врать. «Ты мне врал». «Ты использовал меня». «Вы меня использовали». Отто улыбается. Димины вопли. «ПОМОГИ». «АВГУСТ СПАСИ МЕНЯ!». Собственная кровь на руках. Он плюет кровью? Где маска? Ему нужна маска. Он не имеет права. Он не должен… Толика любви. Толика труда. Имя человека, который не пытался. Когда его отпускает, Август отстраняется лицом от холодного стекла, чувствуя, как под шеей стекает пот, впитываясь в воротник жесткой рубашки. Все тело трясется, а позвоночник испускает импульсы, мешая работать навигатору, но Коле стоически молчит. Руки его бледны, шероховаты и чисты, даже под ногтями чисто. В груди холодно и пусто. А в ногах вибрирует упавший телефон. Хольт проверяет — сообщение от… Трофима Волегова? Файлы: один звуковой, другой тоже, но в более хорошем формате. И подпись: «запись с коммуникатора».

Разумовский.

Август фыркает от смеха — нервно, остро, болезненно, а потом прикрывает рот рукой, жмурясь. Наверняка в файле вирус. Как тот, что Гром посадил в систему слежения, а оттуда может рассадить по всему участку. Это какой-то план. Это точно какой-то план… Хольт перекидывает файлы своим техникам, говорит открывать осторожнее, аккуратнее, на изолированном устройстве, там может быть вирус… Но нет. В прямом подключении ему докладывают, что это просто звук. Просто звуковой файл. И пока снова не слышится речь Чайкиной или голос Димы за несколько минут до криков, Август отключается. В чем ловушка? Где она? «Спасибо», — пишет он Разумовскому. «Это для Дмитрия», — отвечает тот. — «За Марго». Что ж. Может быть, Август ошибается. Может быть, стоит попытаться кое-что сделать. Сунуть свою единственную зацепку в чужие руки… Но стоит ли эта зацепка того, чтобы ее сохранить? Хольт отправляет ему имя, примерный год рождения и год гибели человека, который считался милиционером; отправляет данные на родного отца Дубина. Пять минут ответа нет, а потом ему звонят прямо через аккаунт "Vmeste". — Алло? — недоверчивым тоном отвечает он. — Откуда ты узнал про этого человека? — судя по голосу, с ним говорит сам Волков. Причем, судя по тону, разговор будет очень серьезный. — Сначала скажи, кто этот человек, — торгуется Август. — Он из «Отряда Мертвецов», — быстро поясняет Олег. — Так откуда ты про него знаешь? «Грешный отец», — хочет сказать Хольт. Из груди рвется истерический смех, и его вот-вот невозможно будет сдержать. Не смей врать. Не смей врать.