договоры

— По какой причине вздумал меня убить? — спрашивает Хольт. — И почему не стреляешь? — От Грома отойди, — отвечает Волков спокойно. — И не делай резких движений. Август нехотя делает два шага назад. Он ничего Грому и не делал. Мышцы сковывает от боли, двигается через силу. Стоит об этом вспомнить — так сразу тянет на пол, прилечь. — Сдался мне твой Гром, — выплевывает он. — Я заберу голову Шрайбера. Волков знает немецкий? Волков слышал речь Хольта? Пистолет опускается, но расслабляться нельзя, ни в коем случае. — Отлично, забирай. Я помогу ее отрезать. — Нет, — говорит Игорь, вынуждая Августа закатить глаза. — Мне нужно его допросить. — Твое дело — заниматься вирусом вместе с Птицей, — Волков зыркает на Грома. — Ты не должен покидать серверную. — Ко мне вломились, — фыркает Гром. — Видимо, они зашли разными группами. Может, он пригонит еще, пока его не задержать. Я должен застать его сам. — Что он тебе расскажет? — Олег устало запрокидывает голову, а потом разворачивается и сам идет к кабинету. — Он сам ищет Смирнова. — Если он уже нашел его и расправился с ним, мне нужно об этом знать, — произносит Игорь. — Да в чем дело? Хочешь отомстить Смирнову за Димино детство? — фыркает Август. — За свое хочу отомстить! — рявкает Гром, а потом снова отшатывается. — Не лезь в это, понятно? — С какой стати? Это касается нас всех! Это Дубина касается! — говорит Хольт, видя, что молнии от его тела бьют по стене у его плеча. Что там с детством Грома? Да пошло оно! Да пошли все они! Разве убийство Шрайбера не решит все их проблемы? Волкову некого будет бояться, Гром сможет искать спокойно этого Смирнова, а Хольт обезопасит своих родных и пустит за них чужую гнилую кровь. Слышится шум где-то далеко. А за окнами начинают мигать красно-синие огни. Сирены разносятся повсюду, со всех сторон. — Занялся бы своими коллегами, — говорит Хольт, отворачиваясь от них. — А то столько невинных людей погибнет! О чем дальше говорят Волков с Громом, он не слышит, так как уходит обратно в обеденную зону, а оттуда спускается вниз медленно, неуверенно, сканируя пространство датчиком. В комнате никого, а вот в главном холле — целый отряд. Еще шестеро таких же молодцов, а во главе…

Кровь. Крики. Хруст и хлест. «Один придет ко мне сам».

Хольт обязан напасть сейчас. На его стороне неожиданность. Он стреляет в панорамное окно, снова оглушает всех импульсом, а чужие автоматы с ножами магнитятся к винтовой лестнице. Раздаются невнятные крики на норвежском, но один лишь Отто ничуть не удивляется. Обернувшись, он смотрит прямо на него — на светящуюся точку в кафетерии. — Босс! — зовет он. Босс. Передать привет Мико? — Шрайбер! — кричит Август в ответ. А потом Отто подхватывает дробовик, который кто-то ему бросает, и начинает стрелять. Август вынужден броситься в другую сторону, потом зигзагом прыгнуть вперед — его тело уже на пределе. Ему нужно двигаться быстрее. Он должен успеть сделать дело, пока мышцы не отказали! Два выстрела — перезарядка. Наемники уже снова завладевают оружием, они двигаются в его сторону, топчут осколки, упавшую со столов технику и бумагу. Хрустит пластик и дерево — ломаются телефонные трубки, ручки, карандаши. Хруст костей. Вопль. Океан поднимает вал, а Август не убегает, не отворачивается от него, позволяет себе быть раздавленным виной и болью. Ему нужна злость, ему нужна ее мощь! — Как там Дмитрий? — голос Отто разносится по всему залу, перемежаясь с шорохом бумаги и звоном стекла. Спасибо, ублюдок! Август молчит, но костюм гудит очень громко. Уже трещит под ним ковролин, и молнии застилают вид. Еще пара разрядов. Еще немножко. Еще больше злости. Даже если ты здесь умрешь, Дима тебя не простит. Ты всегда будешь перед ним виноват, и при жизни, и после смерти. Вынырнув из-за укрытия, Хольт бьет зарядом из кулака туда, куда подсказывает сенсор — в скопление лиц. Многие успевают скрыться, остальные стреляют, Шрайбер рвется вперед, а Август перекатывается назад, и успевает вовремя. Он не видит ничего, в сенсоре сплошные всполохи, приходится закрыть инфо-сетку на лету, но телом даже через костюм Хольт ощущает вибрацию пола — удар пришелся прямо туда, где он был секунду назад. А потом второй удар приходится ему по голове. Осколки от забрала бьют по лицу, режут, жгут кожу. И сразу теплые капли, вкус соли, железа, горечь желчи. Сердце колотится, а он улыбается, как безумец, и бесстрашно распахивает глаза. А потом сзади раздается стрельба и крики. Отто едва оборачивается, и Август, выдохнув, кидается ему в ноги, ударяя в живот мощным разрядом. Шрайбер не падает, но откидывается назад, ударяясь всем телом о дверной проем в кафетерий. Хольт чувствует, что ему нужно вздохнуть. Еще пару раз. И еще. Он смотрит на Отто, и почти даже его не узнает. Вместо костюмов — форма цвета хаки с блестящей броней. Она так начищена, что даже в темноте Август может разглядеть в «латах» свое лицо в отражении. Борода короче, чем была. И волос уже практически нет. Ожоги на руках покрыты чернилами — забил свой позор татуировками! Злость возвращается, воздуха снова хватает, а враг крепко встает на ноги — пора! И тут же в холле раздается взрыв, а взрывной волной со странно химозным, удушающим запахом ударяет и в них, выбивая остатки стекол и заставляя обоих прикрыться рукой. Выглянув, Хольт видит, что Волков пытается подняться в том конце зала, опираясь на обломок шеста. Одной перчатки в костюме Чумного Доктора не хватает, а горящую маску с лица приходится скинуть. Но он почему-то не может встать. Его колено странно искривлено в сторону… Шрайбер тоже это видит. Август успевает обернуться и выстрелить в него зарядом, пока Отто вскидывает поднятый с пола пистолет. Шрайбер вопит — попал в плечо. Вопит. Но все еще не так, как вопил Дима. Недостаточно громко. — Сначала разберись со мной! — говорит Август. — Жалкий мальчишка! Щенок! — рычит Отто. А его голос, звучащий будто из-за завесы, напоминает чужой голос. Чужой и такой близкий. Тот же самый рык. Та же злость — только отец мог так рычать. Хольту хватает реакции, чтобы подняться на ноги поскорее, когда Отто идет к нему, пригнувшись, чтобы вовремя увернуться от возможного выстрела зарядом. Август не стреляет, но встряхивает рукавом — копит, чтобы вышел мощный удар, когда они сойдутся в рукопашном. — Умрешь ничтожеством! — констатирует Отто с улыбкой. — Ты меня опередишь, — скалится Хольт с гневом. И после первого же замаха, который сумел отбить, чувствует, что живым и правда не выйдет, но остановиться нельзя. Должен биться до конца. Шрайбер отбивает его удар, заряд сотрясает полы в комнате, а потом бьет ногой не куда-нибудь, а прямо в грудь. Броня защищает прочно, но сотрясается грудная клетка, а в ней — сердце. И темнота ненадолго заливает глаза… Пока лицо не обдает жаром с тем самым запахом. И еще несколько секунд кажется, что он вот-вот сгорит, лежа в обломках какого-то постамента, в который влетел всем телом, а потом в ушах медленно раздается звон. Искусственный звон. С ним пытаются связаться. Хольт не знает, почему, но он делает жест рукой, чтобы взять трубку. — Август! Август? — зовет Мико. — Я знаю, что ты ввязался во что-то… Вернись немедленно! Дима очнулся! — Я сейчас… слегка занят, — отзывается он, еле дыша. Вот-вот он словно проснется у себя в спальне в Амстердаме, на часах будет семь, и тяжелая боль растворится с параличом и мыслями о морском дне. Но боль не растворяется, она усиливается. — Дима тебя зовет. Дима хочет тебя видеть, — Мико звучит пораженно, отстраненно. Будто бы боится говорить. Август, понимая, что руки его не сломаны, стягивает с себя шлем, который ему теперь давит, и бросает в сторону, заканчивая разговор. Лицо окутывает не холодом, но воздухом. Пот с кровью растекаются по лицу теперь свободнее, их касается пыль. Их касается жар. — Неудачник! — слышится крик Отто. Хольт перекатывается на четвереньки. Он может встать. И, вроде бы, ничего не сломано, но грудь ужасно горит.

Удар! Удар! Бам!

Через окно кафетерия он видит — Гром, тоже на исходе сил, стоит посреди выжженного рабочего зала, шатается, и направляет на Шрайбера руку. На руке — уцелевшая перчатка Чумного Доктора. — Думаешь, ты лучше меня? Подружился с сыном убийцы, причем убийцы собственного отца, — Отто смеется тихо, но этот странный хохот почему-то слышится в каждом углу. — Мы могли бы вместе его найти, а? Майор Гром, я тебе даже дам убить его самому! Игорь думает, качая головой. Потом вытаскивает что-то из уха. Видимо, наушник для связи между собой, Волковым… и Разумовским. Если он выбрасывает голос Разумовского из башки, то, должно быть, на что-то решается. Но Гром же не убийца. — Ты причинил боль моему другу, — с жутким акцентом отвечает он. — Думаешь, я стану с тобой работать? — Твой друг ответил за своего папашу. Август чувствует, что ноги его дрожат, а рукава мигают. Спина подводит. Гул неровный, нестабильный. Похоже, что его возможности исчерпываются. На один рывок его хватит? — Ты тоже можешь ответить за своего, — добавляет Шрайбер, выпрямляясь. Игорь опускает руку. И почему-то Хольт чувствует, что все проиграно. Волков в углу приподнимает голову. И смотрит на развернувшуюся картину с той же ненавистью напополам с изумлением. Кто бы мог подумать, в самом деле? Впрочем, если Смирнов — убийца отца Игоря (как тяжело это принять), тогда у Грома есть все права на то, чтобы так поступить. — Игорь! — зовет Волков хрипло. Гром не оборачивается, но жмурится. Осанка его преображается, голова болезненно дергается, и в открытых глазах посреди погасшего в участке света плещется сияющий янтарь. А потом он направляет рукав на Волкова. Хочется пропитаться запахом того огня, который рушил здесь стены. Он вот-вот раздастся снова… Но, едва появившись всполохом, пламя разворачивается и бьет по Шрайберу, прямо поглощает его сверху донизу. Отто прикрывается руками и бежит назад, но потом молния бьет ему прямо в бок. И Август, не дожидаясь, пока затухнут клубы огня, уже валит Шрайбера всем телом, спускает его кубарем с низенькой лестницы, прямо к главному входу в управление, а сам летит рядом же, не успев отделиться от чужого тела и сгруппироваться. Черно-белая плитка окрашивается копотью, кровью и мазками грязи, светящейся в голубом мерцании от тусклого позвоночника. Хольт, не давая врагу опомниться, пинает ботинком прямо в голову. Но хруст сломанного носа — совсем не то же самое, что хруст сломанных Диминых костей. — Хольт! — Гром оказывается рядом. — Хольт, дай мне его обездвижить. Август слышит, но не слушает. Как он может отпустить эту дрянь? Игорю приходится пнуть в бок, чтобы сбросить с двигающегося тела, а потом он ловко перехватывает одну руку, вторую, сковывает наручниками запястья Шрайбера. Тот рычит. — Безвольный слабак! Будь я твоим отцом!.. У Грома снова глаза загораются золотом, а плечи словно расправляются. С равнодушным лицом он прикладывает Отто по голове ногой так, что он отключается. — Сам отвечай за своего отца, — без акцента говорит он, ухмыляясь. А потом Хольт, словно зверь, снова делает рывок, и даже крепко стоящий на ногах Игорь валится на бок. Август, перевернув Шрайбера, залезает на него сверху, и начинает бить. Силы зарядов не хватает, зато хватает механической мощи технологий — и он бьет, как бил бы кувалдой. Молнии едва ли обжигают чужое лицо, но глаза один раз распахиваются, смотрят… Пока он не выпускает шипы на перчатке и не врезается ими с влажным хлюпом в правую глазницу. Яростный крик, полный боли, прошибает не хуже электричества. И вот оно наполняет его снова и снова! Позвоночник опять гудит! И красно-синие всполохи в окнах будто возвращают его в Башню! Теперь он — мастер страданий. Теперь он наказывает за грехи! Запах крови! Крики!

Запах крови. Крики.

Он же победил! Вот оно! И ни тень Грома, ни тень подошедшего Волкова не шевелятся над ним, не останавливают. Август вытаскивает из кобуры на бедре Отто нож. Зазубренный. Кончик едва бугрится — или ему так кажется от приглушенного света, отражающего тлеющие столы в зале, золото-голубые глаза Грома и кровь на лице Олега. Август приставляет холодное лезвие к чужой шее, запястье напряжено, всего одно движение, и!.. И он не может пошевелиться. Сквозь перчатки ощущается теплая липкость на своих пальцах. На шипах что-то вязкое с белым — остатки чужого глаза. В собственных глазах — соленая муть. И на собственных губах — густая горькая слюна. Грудь трясется, но не от ударов сердца. — Слабак, давай же, — булькает Шрайбер, из губ которого каплями брызгает черная кровь. Гнилая кровь. Кровь, которую он должен выпустить! Он прикрывает ладонью лицо Отто, давит на него, пытаясь скрыться от чужого взгляда, но понимает, что это не чужой взгляд мешает, а собственный.

Годы любви и труда. Годы стараний.

Он же всегда был убийцей, что изменилось?..

Шлема на голове нет, а в ушах звенит голос сестры, такой жалкий, плачущий, будто она снова маленькая девочка, его Мико. «Дима проснулся, он просит тебя, он хочет тебя видеть!» Август видит его перед собой. Видит под своей ладонью его лицо, испачканное кровью, слезами, с дрожащими губами. Он хочет тебя видеть. Хольт отталкивается от тела руками и падает на спину, а потом поспешно поднимается, насколько может. И, чувствуя на себе четвертый взгляд, оборачивается, чтобы увидеть на втором этаже, прямо у стола Дубина, фигуру в черном плаще, с закрытым лицом. У фигуры блестят глаза — голубые глаза, родные глаза. Дима? Но тут же он видит и второй блеск — в вытянутой руке лежит «Беретта». В движение приходит Гром. Он быстро загораживает собой Волкова. И Август понимает — дуло было направлено именно на Олега. Игорь дышит тяжело, мешает Волкову оттолкнуть себя. — Ты мне должен! Ты мне должен! — кричит Игорь фигуре.

БАХ БАХ БАХ БАХ БАХ

Хольт отшатывается в сторону, жмурясь, думая, что сейчас, открыв глаза, увидит еще два тела на полу. Может быть, он станет четвертым мертвецом. Может быть, он сегодня тоже умрет, он так упорно к этому шел. А если нет — как он объяснит Диме, что Грома убили на его глазах? Но, подняв ресницы, он вдыхает запах крови иного человека. Под Шрайбером стремительно расплывается большая лужа. Из-под его черепа вытекают какие-то ошметки… Хольт задирает голову — но фигуры у столов уже нет. Игорь, вскрикнув, хочет рвануть вперед, но не может отпустить руки Волкова и в итоге жмется к его боку. Слегка потрескивает перчатка Чумного Доктора на руке Грома. — Срочно валим. Срочно! — говорит Волков. — Я задержу полицию, — Игорь выпрямляется. Удивительно, что при своем росте он сейчас похож на сгорбленного ребенка. — Уходите же, ебланы! Им не нужно повторять дважды, они бросаются врассыпную. Хольт забирает в кафетерии свой шлем, потом бежит обратно к столовой, слыша отсюда, что в обоих крыльях здания уже несется, топая, штурмовая группа. Если пойти на второй этаж, он мог бы забрать Black Margot. Если связаться со своими помощниками, его собственная штурмовая группа войдет сюда и расстреляет всех, помогая ему забрать вирус. Все свалят на наемников Отто. А еще Август знает, где теперь найти Разумовского. Волков ранен, он не доберется быстрее наемников Хольта. Те убьют рыжего — и никто в мире больше вирус не обезвредит. Как ни пытайся заставить злость разгореться этими мыслями, как ни пытайся вызвать жажду крови — Август понимает, что не может. Его мозг отказывается об этом думать. Выйдя из здания, Хольт глотает сырой морозный воздух столько, сколько может себе позволить. Он хочет только одного — скорее в больницу, к Дубину.

___

Как странно. Как здесь все по-другому. В центре города перекрыты улицы. В центре города — толпы. В центре города — крики, шум. Его телефон разрывается от звонков. Секретарша Николь не будет, видимо, спать две следующие ночи, отвечая всем. Август оставляет телефон в отеле, так что ничего не мучает его всю поездку. Чем ближе к окраинам — тем тише. Тем темнее. В больнице не слоняется народ. Его не встречает целая бригада ассистентов и врачей. Открыв дверь в палату, Хольт замирает на пороге, дважды за день ощущая себя статуей, а потом видит, как поднимает лицо Вера, а затем просыпается со всхлипом Мико. И удивленно смотрит, раскрыв глаза. Август больше не думает, он шагает внутрь, подойдя прямо к ней. Наклоняется, нежно целует в макушку и ощущает на своем лице и шее ее шероховатые ладони. — Это ты был там в участке? — тихо спрашивает она. Надо же, не кричит. Не винит. Даже не обижается, что он сбросил звонок. Глаза ее полны тревоги. — Был, — кивает Хольт. А потом целует в щеку. — Все кончено. Все хорошо… Купишь мне кофе с булочкой в каком-нибудь автомате? Тут есть автоматы, надеюсь? Мико изумляется сильнее, а потом пораженно кивает и… улыбается. Затем они оба смотрят на Веру. Та уже рядом. Она молча обнимает Августа, смотрит на него, разглядывает ссадины на лице. Честно говоря, он считал, что раны глубже, но оказалось, что там было больше пота и слез, чем крови. Август сжимает ее плечо и потом смотрит на Диму. Не может удержаться. Долго терпел, а теперь он так близко… — Поехали за едой, — говорит Мико на немецком. Вера даже не соглашается вслух, просто увозит ее из палаты. И вот они остаются одни. Август боится сделать шаг навстречу, поглядывает на экраны, которых стало на два меньше, и те не выдают ничем своего беспокойства. Хольт медленно садится в изножье — никакой реакции. Он пытается расслышать гул своего позвоночника, но тот так тих. Светится, но тих. Август касается чужой ноги, укрытой мягким покрывалом и одеялом — и снова аппараты не пищат, а разрядов он не чувствует. Потом рукой без перчатки он касается… пальцев на руке. Прохладные. Опухоль с них уже спала. Это его пальцы. Пальцы художника. И они едва шевелятся в ответ. Хольт поднимает взгляд и чувствует, как губы его расплываются в жалкой полуулыбке — на него смотрят два глаза. Значит, врачи сумели спасти второй глаз. Дима даже видит Августа. Смотрит сонно, но боится даже моргнуть. И, стоит лишь заметить долю ужаса в его около-детском взгляде, Август сразу наклоняется к его лицу, улыбаясь шире. Губы дрожат. — Ш-ш. Тише. Все хорошо, — шепчет Хольт. Аппараты реагируют — не на его ток. Они реагируют на Дубина. Тот легко пришел в сознание, так быстро вынырнул, и что-то шипит в маску. — Ничего не говори, — Август переплетает их пальцы осторожно. — Все в порядке. И я в порядке. Мы с Игорем разобрались. И с Марго, и с Отто. Голубые глаза не смотрят на него с осуждением. Не смотрят с болью. Они удивлены, они… полны слез. Склонившись, Август осторожно целует новый шрам на переносице, едва касается губами чужого фингала. Второй рукой он берет салфетку на комоде и спешит одним уголком собрать слезинки. Даже не дрожат руки. Не дрожит голос. Сердце не ноет, а душа не вопит от отчаяния. Как странно — что в тесном салоне, что в переполненном помощниками и врачами номере отеля, что в этой маленькой палатке, он не чувствует себя должным. Только покой. Только свобода. — Я тебя люблю, — Хольт смотрит на него и видит… облегчение. Дима все еще не может перестать плакать. Августу даже смешно, и он не отстраняется от чужого лица. Целует под повязкой на лбу. — Люблю тебя. Чужие губы под маской шевелятся вокруг дыхательной трубки. Он знает — ему признаются в любви в ответ. — Поспи немного. Я буду рядом, — говорит Август. И точно знает, что теперь останется здесь. Не потому что не осталось снаружи врагов, а потому что наступило его время любви и труда.