договоры

Их минуют несколько тихих ночей. Август спит у чужой кровати, сидя, упав виском на изголовье койки, затем дремлет у изножья кровати, а когда просыпается, то обнаруживает, что проспал сначала пять, а потом шесть часов. Эти часы — ничто, но на фоне бессонницы в последние несколько дней кажутся огромным количеством. Кажется, мир вокруг и правда меняется — и дело не в его точке зрения. Бьянка, носящая ему еду, улыбается. Герман Риппе спокойно общается с Верой на немецком, соглашаясь на понятном языке разъяснять ей сложные вещи — доктор никогда этим не славился. Лилия Андреевна привозит сыну его любимый плед. Мико командует медсестрами и посетителями, словно лечащий врач — и все ее слушаются, потому что она говорит всегда дельные вещи! Sunshine часто просыпается, хоть и ненадолго. В Петербурге впервые за долгую зиму на долгое время показывается солнце. По прогнозу погоды на улицах скоро станет меньше снега. Все, что нанесло метелью, стремительно тает. Август откладывает операцию по пересадке сердца, потому что его собственные анализы приходят в норму. Правда, ему теперь нельзя ничего жирного, ему нельзя алкоголь, ему нельзя кофе и крепкий чай, а зеленый можно с исключительной осторожностью. Хочется злиться — он бы никогда не сел на диету больного человека!.. Но сейчас быстро со всем этим мирится, лишь бы быть с Димой подольше. Грома хотят судить за то, что он мешал штурмовой группе, заперев все двери, а еще его обвиняют в убийстве преступника. Двери Игорь не запирал, заперли наемники Шрайбера, и это еще можно доказать, а вот как докажешь, что Отто убил оживший мертвец? Правильно, никак. Идут на пользу украденные пятьсот миллионов — Разумовский нанимает целую команду адвокатов. Пчелкина разворачивает масштабную пиар-компанию — #ПоддержитеМайораГрома! Август за этим следит с большим интересом, и вообще охотно идет на сделку со следствием, но не по обвинению Грома, а по расследованию дела Шрайбера. Оба забрали себе ФСБ. Хольт предполагает, что в их интересах во всех грехах обвинить Грома, потому что, подозревает он, они в свое время скрыли выжившего Смирнова от чужих глаз. Кому бы еще это понадобилось? Ответов пока нет — а Августа они и не волнуют, ему есть, за чем следить. На третий день ранним утром Диму отключают от аппарата ИВЛ — он должен заново привыкать дышать сам. Поздним утром заканчивается суд по делу о превышении майором Игорем Громом должностных полномочий. Оправдан по обеим частям, но полномочия он складывает с себя сам. Бессрочно. Было бы ему проще или скорее сложнее, останься записи с камер? Наверное, второе. Разумовский сработал оперативно, стер все, что мог. Проходит полтора часа после итога суда, даже стрим с площади не заканчивается, а Игорь уже приезжает в больницу, прямо в костюме, чисто выбритый, с совершенно идеальной укладкой. Он даже похож на приличного человека! Август в это время занимается чтением документов с работы, сидит в очках, потому что уже два раза засыпал в линзах и третьего случая не хочет допустить. Когда открывается дверь, он поднимает взгляд, но не голову, и ухмыляется майору… бывшему. Сам-то в обычной голубой рубашке без галстука, и даже брюки не блестящие — ну почти коп. — И как теперь к тебе обращаться? — спрашивает он с ухмылкой. — Игорь Константинович, — говорит бывший майор. И смотрит на Диму, стоя в дверях. — Он… не спит? Август не хочет даже пробовать его будить, но кивает в сторону койки, позволяя Игорю подойти. — Try to find out, — добавляет вслух. Пробовать не надо — как только Диме эта пизанская башня загораживает свет, он сразу открывает глаза, медленно моргая. — Димон, — усмехается Гром тихо, садясь рядом. — Ну привет, родной. Дубин разглядывает его молча, а потом пробует что-то сказать, а выходит долгий вздох. — Не торопись, — Август подходит ближе, с закатанными рукавами. — Тебя и так все поймут. Все в порядке. Они это ему напоминают в каждое пробуждение. Дима щурится, когда пытается сосредоточиться взглядом на ком-то из них, и медленно обращает все свое внимание на Игоря. — Ну Дубина, — смеется Игорь. — Я тебе поражаюсь. — Гром, — рычит Хольт. — Да я ж любя! — тот пожимает плечами. — Димка, столько новостей пропустил! С прошедшим тебя, кстати. Потом подарок занесу. У Дубина губы разбиты и все еще пухлые, синие, как и вся челюсть, но он едва улыбается. Август даже ненадолго передумывает за воротник выводить отсюда Грома. Тот отсаживается с пути солнечных лучей, ищет место на краю поудобнее, а Дима немного щурится, спокойно вздыхая, ведет головой. Ему тяжело шевелиться не только из-за обезболивающего, куча повязок тоже обездвиживает. Вера всегда спешит поправить подушки, Август тоже, но Мико их обоих учит бороться с этим желанием — «Он же не инвалид!» Ей лучше знать, чего хотят лежачие люди… — А когда домой? — спрашивает Игорь. — Тебе сказали? Дима уверенно моргает, раз не может кивнуть. Если все будет в порядке, его из реанимации переведут послезавтра, и сразу отправят в усадьбу. Хольт похлопотал. — Отлично! У моих друзей тоже есть подарок. Привезу тогда, — говорит он. Что это еще за подарки? Хольт щурится недовольно, размышляя — уж не портативная бомба от Волкова? Не какой-нибудь ножик на память? У Димы еще взгляд такой уставший — тоже негодует, наверное, с каких таких пор Игоревы друзья шлют ему подарки. — Как там Трофим Волегов? — спрашивает Август, ухмыляясь. — Кто… А, — Игорь хмыкает. — На нем все заживает, как на собаке. Передам, что ты беспокоился. — А твой… ну, персонаж второго плана? — Не задирайся, — предупреждает Игорь. — Я? Я сама вежливость, — пожимает плечами Август. — Чаевые, вроде, никто не просит, — Игорь смотрит на Димона и почти хохочет — тот на них пялится с каким-то изумлением — почти ужасом. — Вот так и спи дольше положенного, ага? Ничего, отсыпайся. Он осторожно кладет руку на плечо другу. Пахнет в кой-то веки шавермой, а не апельсинами от целой груды на тумбочке — и Хольт понимает, что он ужасно голоден, раз у него от запаха этой уличной дряни урчит в животе. — Выйдем? Хочу купить кофе, — говорит он Грому. А потом наклоняется к Диме. — Попробуй и правда подремать. Я вернусь через пять минут. Ему нравится, как чуть выше прыгает изгиб кардиограммы после поцелуя в Димину щеку — каждый раз неизменно, даже если Хольт целует его во сне. Август не сдерживает улыбку, даже если улыбаться больновато — ссадины на лице морщатся, тянутся. Но скоро они пропадут. Уже в коридоре они с Громом перестают улыбаться. — Выглядит он лучше. Чем вы его пичкаете? — спрашивает он. — Чем-то очень дорогим, — уклончиво отвечает Хольт, не желая снова распинаться. — Значит, Игорь Константиновович… с полицией вы покончили? — Константи-но-вич. Не стану зарекаться, — следует не менее уклончивый ответ. — А вы покончили с… грязными делами? — Может быть, сменю одно грязное дело на другое — стану садовником, например, — фыркает Август. Игорь улыбается себе под нос, но следит за ним осторожно. Хольт щурится в ответ. Оба они побитые, и оба сами себе не хозяева. Может быть, его будет еще легче терпеть потом. — Он не знает? — спрашивает Игорь. — Нет. Ничего не знает. Расскажу ему, когда он сможет хотя бы нормально говорить, — отвечает Хольт. — Сэр? — Бьянка уже стоит у его плеча. Поглядывает на Грома с интересом. — Мне чая. Холодного, — поручает он. — Не кофе? — подмечает Игорь. — Нет, — вещей, которых Диме знать не следует, больше, чем кажется. И некоторые из них Хольт все еще не готов доверить Грому. — А что с… твоим должником? — Лучше его не искать, — Игорь засовывает руки в карманы. Под его галстуком заметно жирное пятно. Что ж, не такой он и презентабельный, каким кажется — в этом весь Гром! — Ты расскажешь ему? — спрашивает Игорь. — Начинать не мне, — произносит Август, вспоминая улыбку мадам Лили. — И заканчивать тоже. Дмитрий захочет послушать тебя… Судя по общению Игоря с ним, Гром не держит обид на Дубина, как и следует, ведь Дубин ни в чем не был виноват, никогда. Если бывший майор вздумает обижаться, Август найдет к нему тысячу ответных претензий. А Дима найдет тысячу аргументов — он всегда был и остается рациональным и моральным компасом. Попробуй его сломай. До чего несмешной каламбур. — Сергей вызвал его. Должника, — говорит вдруг Игорь. Хольт вскидывает голову. Он удивлен. Затем зол. А потом приходит запоздалый ужас. — На кой черт? — под нос бормочет он. — Потому что враг моего врага, — ворчит Гром, он и сам не в восторге. — Сергей довел до его сведения сообщение, которое передал Отто, а потом напомнил, что передо мной у Смирнова долг. Он бы не убил Волче, просто… просто сомневался, видимо. — Удивительно, что он был в Петербурге, — с недовольством бормочет Хольт. Нужно поручить техникам его поиски. Наверное. А, может, прошлое лучше не ворошить. И вообще — это не его прошлое, даже не Димино. Это прошлое Грома. Пускай с ним справляются сами. — Видимо, после окончания «службы» вернулся. Я бы на его месте свалил, — Игорь рычит, и Август решает, что этот разговор можно на пока что закончить. — Послезавтра станет ясно, выпишут ли Дмитрия на домашнее лечение. Спроси Веру, — Хольт наблюдает, как Игорь идет к выходу. — До встречи, Игорь Константиновович! — Константинович! — поправляет Гром. Август даже не краснеет, лишь усмехается, идя назад в палату.

***

Дни проходят каким-то мутным пятном. Вот он был в больнице. Открыл глаза — Мико. Моргнул — Вера. Перевел взгляд — Август. Снова моргнул — ночь. Опять моргнул — день. Дубин не помнит, как он просыпался в первый раз, он помнил только второй, когда смог пошевелить губами и написать в блокноте Мико, что ему нужен он. Дима и это-то помнит плохо. Единственное, почему это не выветривается из памяти — все случилось с ним после сна с кошмаром. Когда ему не успевают вколоть обезболивающее, сон становится немного похож на реальность, потому что в нем начинает быть немного больно. Сегодня тоже немного больно, но зато Дима долго не спит — они едут домой. Кажется, сегодня Дубин впервые полностью вникает в то, что происходит вокруг него. Минула целая неделя. На улице, когда он поворачивает голову к окну, почти нет снега — только в лесу есть. Путь домой такой долгий, зато там уже ждет его мама. Ой. Там же ждет мама. В их комнате. — Август, — тихо зовет Дима. Кажется, он его не расслышит в большом кузове, но тот всегда слышит. Даже когда спит, то мгновенно просыпается. — What? — он осторожно касается его плеча. — Больно? — Нет. А мама… а маме что сказать? — до сих пор трудно узнать собственный голос — он такой шершавый. К тому же, шипит он много — из-за нехватки зубов. К последнему трудно привыкнуть, об этом тяжело думать. — В каком смысле? — Хольт наклоняется поближе, почти касается подбородком груди. — Ну… что я буду в твоей комнате спать, — шепчет Дубин. Август улыбается. Улыбается, блин. Дима уже начал составлять список вопросов из того, что произошло за эту неделю, и они все копятся и копятся, лишь бы не забыть, а ответов все меньше хватает. — Мадам Лиля знает. Про нас с тобой. Я был слишком очевиден, но все в порядке. Она рада, что ты счастлив. Потом спросишь сам, — говорит Хольт, гладя по руке. «Потом спросишь сам». «Да тебе расскажут». «Долгая история». «Спроси Августа». «Спроси Игоря». Да их еще попробуй спросить. Дима закатывает глаза, а потом обнаруживает, что опять долго моргает. Когда он открывает глаза в следующий раз, они проехали добрый километр. От мыслей о том, что мама знает, бросает в краску. И этот пищащий аппарат начинает раздражающе пищать чаще. Дима вздыхает, а потом снова поворачивает голову к окну. Зато он чувствует, что у него горит лицо. Герман настоял, чтобы его, наоборот, не пичкали обезболивающими в поездку — чтобы сразу можно было среагировать на любой Димин дискомфорт. С обезболивающими его заметить труднее, не правда ли? И боль эта, ноющая такая, иногда покалывающая, иногда зудящая, лучше, чем бесчувствие и пустота. Ему страшно пропадать. Ему страшно просыпаться, не зная, что его ждет. Ему страшно быть в небытие. Подчас даже страшнее, чем ждать ночных кошмаров — он знает, что скоро они встретятся. — Дима, — зовет Август. — Все нормально, — выдыхает он. — Можно мне дома… не вкалывать столько… обезболивающих? Хочу немного чувствовать. — Хорошо, — легко соглашается Хольт. Ему вспоминается Мико в Амстердаме, когда ее стали отлучать от больших доз. Вспоминается ее почти круглосуточная истерика от боли, от ломки, от злости. Может быть, с ним будет так же — стыдно, но надо. Когда его выгружают из кузова, Дима щурится от света, а потом видит несколько знакомых лиц. Вон начальник охраны. Пока что Дубин поражается, увидев его, но даже не понимает, почему. Его мысли ныне подчас не поспевают за эмоциями. Еще он видит Николь, секретаршу Августа. Видит снова Бьянку, но Бьянка и в больнице была с ними всеми. Слышится, как Хольт просит у нее чай. Неловко как-то, что его вот так крутят, вертят, выгружают. Дубин представляет, как пытается пожаловаться на это все Игорю, а тот смеется: «ты даже если умрешь, тебя будут в гробу нести, а ты будешь думать "Ну неловко как-то, что меня несут"». Сейчас, конечно, с ними еще про гробы шутить лучше не пытаться. Родными стенами Дима даже не успевает восхититься — от переездов клонит в сон. Его долго подключают обратно к датчикам, меняют ему повязки (при этом все еще не давая посмотреть на экран — что же там с ним?), а потом, как только после манипуляций его оставляют в покое, Дубин отрубается. Но ненадолго. Герману передают его просьбу, Герман едва уменьшает дозу. Для начала — ему жарко. Когда Дима просыпается, он подглядывает на экран. Нет, температура у него нормальная еще. Тогда почему так жарко? Почему даже дышать тяжело — настолько душно? Воздух пропах лекарствами. И кровью. Кто-то шепчется — как будто в этой комнате, а как будто и не здесь. Дима поворачивает голову, смотрит в потолок над большой кроватью… и видит трещины. Одна за другой. И они становятся… длиннее. Шире. А горло сжимается от духоты. Он пробует сжать пальцами постель — а пальцы ничего не чувствуют. И гипсы на руках такие тяжелые. Они как кандалы. Они как камни. Они… Они прижаты чужими ногами. Железом пахнет. Гарью и железом. А потом в груди жжет. Очень сильно. Сначала оно поднимается от низа живота, потом спускается от шеи — тонкая нитка жара. А в месте их соприкосновения — широкая дыра, как от лезвия ножа, и нож очень медленно начинает поворачиваться. Трещины складываются в морщинистое бледное лицо с дикими глазами. Он пытается сказать! Он пытается крикнуть! Губы дрожат, но выходят только вздохи. Пытка уже началась. Она еще медленная, но вот-вот резко начнется в полную силу. В каждую секунду может начаться! — Я в-вас з-зачистила! — говорит ему механический голос из каких-то динамиков. Лицо из трещин шипит, плюясь, выговаривая грубые слова. Капли падают на лицо и тоже жгут. Боль остается в носу, и Дима ждет, что вот-вот станет захлебываться носовой кровью. Боль остается на губах. Во рту. Затем болит глаз. Уши. Боль стекает с лица на виски и до самого затылка спускается каплями. Его спина прижата к жесткой постели. Дима мычит. А потом потолок рушится, нож погружается в грудь до самой рукоятки, и он!.. Снова распахивает глаза, задыхаясь. Аппараты пищат. Под пальцами мнется простынь. Все болит, все ужасно болит, но, когда Дубин пытается шевелить конечностями, они шевелятся. Шея его крутится. Подбородок может подняться. — Дима! Дима, тихо-тихо! — снова рука на груди. Потолок над ним — в легкой двуцветной росписи, никакой белой штукатурки. Глаз опять заплывает, но боль в нем не текучая, не жгучая. Она просто… есть. — Не надо, — говорит он тихо. Август зовет медсестер по коммуникатору. — Не зови, — просит Дубин, затем отыскивая его глазами рядом. — Пожалуйста. — Тебе больно! — Хольт морщится. И Дима морщится. Ему кажется, что он видит в Августе собственное отражение сейчас — он даже прикрывает левый глаз. — Все нормально, — воздух выдавливается из груди словами. Но он может говорить. — Пожалуйста. Не хочу онеметь. Прошу… — Давай я сам добавлю. Чуть-чуть, — Август встает с кровати, где лежал на боку, и сам бредет к капельнице. Дима сжимает дрожащие губы и прикрывает глаза, слыша, что входят медсестры. Август только одну подпускает, чтобы она помогла, а другим говорит уйти. И эта тоже быстро уходит следом. — Ляг, — Дубину опять кажется, что его не слышно — и опять Хольт его слышит, потому что слушается и возвращается в постель. И вот так идет минута — текучая, наполненная болью и ужасом. Она вьется в нем, она пропитывает под ним постель. Пахнет лекарствами, опять, снова, это так противно, так невыносимо. Кровь и лекарства… От ужаса грудь потряхивает даже тогда, когда боль едва-едва отступает. Но вместе с ней немного отступает и страх. А потом Дима чувствует — Август сполз вниз, обнимает за ноги. Специально опустился туда — чтобы головой касаться его руки. Дубин понимает, что этого ему не хватало. Он с радостью касается чужих волос. И оба они выдыхают с мгновенно наступившим облегчением. Конечно, оно не захватывает целиком. Оно временное, оно даже не поверхностное, боль все равно его затмевает, но оно есть. Вот эта толика умиротворения и нежности — и все это через один такой сложный сейчас жест. Август придумал, как повторить его — прежде такой легкий. — Кошмар… приснился, — говорит Дима. — Я видел, — отвечает приглушенный хриплый голос снизу. — Хочешь, поговорим о чем-то? Хольт не пытается его заставить поспать. Не пытается заставить лечь ровно. Не убеждает, что надо бы принять лекарства и погрузиться в здоровый сон — а ведь так и следует поступить. Нет, он делит с ним это все. — Да, — выдыхает Дима. — Сколько времени? — Да где-то восемь. Ужин только закончился, — Август кладет широко раскрытую ладонь ему выше гипса на бедре. От его теплой руки боль расплывается свежим пятном — но это не неприятно. Это… заставляет Диму ощущать себя — ровно так, как он этого желает. — Вера спит с Мико в комнате, — говорит Хольт. — А мадам Лиля уехала до ужина. Он проспал весь день. Проспал встречу с родными. Почему-то даже не стыдно. Они все равно еще успеют наговориться — Дубину долго лежать без движения. И торопиться некуда — его родные больше не плачут. Его родные знают, что он в безопасности. Они не требуют извинений, не грустят, они рады. Все хорошо. Вину можно отложить на потом. Вера спит с Мико. Дима сразу вспоминает комнату младшей Хольт. Диван есть в прихожей. В спальне две кровати. Две кровати. Вторая кровать. — Чайкина, — Дубин чувствует чужое сомнение — и ведет пальцами по затылку. Август подравнял кудри, они так приятно скользят ровными жесткими кончиками по подушечкам. — Расскажи, пожалуйста, — просит он. — Сбежала, — быстро отзывается Август снизу. — Нырнула в залив. Дима хотел бы сейчас в холодную воду — чтобы остудиться. Но с другой стороны — ему приятно ощущать себя на твердой поверхности, ему приятно ощущать под собой опору. Небытие все еще неподалеку. — Хорошо, — выдыхает он. А потом чувствует, как пальцы на бедре едва твердеют. — Извини. — Ты думал, вы встретитесь, если у тебя все получится? — спрашивает Хольт спокойно. — Да, — Дубин греет пальцы о чужую теплую голову, дает им немного отдохнуть. — Я… Я подумал, что все равно дам ей сбежать. Я боялся за тебя. Что ты… не сдержишься. Боль омывает его осторожно. Лицо словно волнами захлестывает. А вот и соль — бежит, прячется в краях бинтов, касается волос. А потом волосы утекают из рук. Постель проседает рядом с плечом, теплые пальцы осторожно утирают его лицо. — Теперь все иначе, — говорит Хольт. — Теперь я смог бы сдержаться. О том, что там было — не думай… Хочешь, я скажу, что она искала? Дима смотрит на него, смаргивает с глаз последнюю влагу. Едва заметно кивает. Август, снова лежа на боку, разглядывает изголовье кровати, увлекательную геометрическую фреску на стене. — Мой отец в Южной Америке искал кое-какой артефакт, и я дал добро продолжать поиски, когда занял его место. Дело в материале артефакта — это редкий металл. Вероятно, ему миллионы лет. Есть предположение, что он сделан из метеорита и… — Хольт поджимает губы и качает головой — как делает всегда, когда понимает, что начинает увлекаться. — В общем, он нужен мне. Нужен мне лично. Я ищу идеальные проводники для следующих прототипов своего скелета. А так случилось, что из этого металла сделали piece of some rituele onzin… I mean… То есть, он связан с какими-то средневековыми легендами о солнце, им интересовались нацисты. Чайкина, как и все остальные, записала меня в какого-то абсолютного злодея и не подумала копнуть вместо истории в физику. Август закатывает глаза. Дубину страшно хочется сжать его руку. — Не устал? — Хольт смотрит прямо на него. — Нет. А Отто точно умер? — он не может не спросить. Не убедиться. Август ему уже говорил, но тогда Дубин не захотел переспрашивать, а теперь нуждается в этом. Лицо в трещинах вот-вот вынырнет и из росписи на потолке. — Я сам видел в этот раз, — говорит Хольт. — И Игорь видел. И Волков видел. Пока не могу подробностей рассказать, но поверь, я стоял близко. Значит, не он убил. И Игорь бы не убил. Наверное, Волков. Но третий вопрос он припасет на следующий раз… Во рту больно, копится слюна. Дима немного шевелит челюстью, хоть и неприятно, не может до конца. Щупает языком уцелевшие зубы. Ему отчасти больно говорить, а отчасти стыдно. Неприятно, что его будут видеть таким — без зубов. Неприятно, что он… наверное, не так красив теперь. Раны-то заживут, а зубы не вырастут. Снова лица касаются теплые пальцы — Дубин даже не заметил, что опять плачет. — Тебя больше никто не обидит, честно, — тихо обещает Август. Никто его и не может обидеть. Кроме… — А я… Я теперь… останусь… с уродствами? — пробует спросить Дима. — Откуда такие мысли? Даже шрамы можно вывести, — говорит Хольт, гладя по волосам, выбивающимся из-под бинтов. — А ты… ну… я тебе… понравлюсь таким? И слышит смешок. А потом Август нависает над ним — с умиленной уставшей улыбкой. От стыда лицо горит лишь сильнее, а в глазах снова мутно. Но ничего и не надо видеть, потому что Хольт начинает его целовать. Аккуратно, то в шрам, то в ноющую скулу, то в шишку на брови, а потом и едва-едва в мокрые губы. И даже не брезгует слезами и слюной. А потом Хольт начинает шептать. На одном языке, на втором, на третьем. Какие-то слова отдаленно знакомые, будто из прошлой жизни, а некоторые он уже слышал так часто, что не способен забыть. «Красавец», «солнце», «котенок». А потом одно единственное «люблю тебя». Houd van je. Te amo. Ai shite iru. Je t'aime. Love you. Love you. Love you. Дима пальцами касается его бедра, щурится. Боль рассеивается в теле, оседает, никуда не пропадая, и покрывается слоем сырого стыда. Как будто зола покрывает тлеющие угли. — Услышал? — говорит Август. — Или мне начать читать лекцию? — Я тебя люблю, — виновато говорит Дубин. — Прости, что я так сделал. — Мне тебя не за что прощать, — качает головой Хольт. — Я тебя напугал. Мико сказала, что есть какая-то долгая история… — Есть. Но ты не мог ничего знать. Ты поступал, как хороший человек, Дима. Разве не за это я тебя люблю, м? — он снова наклоняется, чтобы долго поцеловать в щеку. И от него еще немного пахнет одеколоном. Совсем чуть-чуть. И от него пахнет тем самым разряженным воздухом. И пахнет усталостью. Ему становится полегче — даже в этом не угасшем до конца пепелище. — Лекарствами пахнет. Я так устал, — выдыхает Дубин. Одной ногой ему шевелить полегче — там только ушибы. И ей он шевелит, хоть и в спине отзывается острым жаром. Коленом Дима задевает ногу Августа. Тот с усмешкой смотрит вниз. А потом снова вверх, на его лицо. — Скоро будем выходить на пробежку, — обещает он. Дубин едва улыбается — какая смешная мысль. И как давно это было… Теперь заново восстанавливать форму. — В лесу не очень просто бегать, — задумчиво произносит Дима. — А мы не будем в лесу. Мы будем бегать там, где захотим, — Хольт едва гладит по животу. Хорошо, что дома ему поставили беспроводные датчики. Нет кучи проводов, есть лишь несколько, и ничего не мешает рукам касаться. Дима хочет бежать. Дима хочет видеть даже лес. Хочет ли он видеть дом на Нарвской? Нет. Участок? Нет. Башню? Она и так постоянно с ним. Постоянно в его глазах. Он чувствует ее вид, даже если тот загораживают леса и заборы, даже если она стоит далеко. Хочет ли он видеть Петербург? С Особняком «Юность» у Невы… С особняком Прищурова? С Исаакиевским, вспоминая спокойный голос Ники за рулем… — А если… Если я захочу побегать в другом городе? — интересуется Дима. — Я хотел тебе предложить, — признается Август тихо. Потом поправляет волосы и касается носом уха. — Полетим в отпуск? Дубин вспоминает — он такой не один. Хочет ли Август видеть Башню каждый день? Хочет ли думать про Чайкину? Про собственный дом, про расследования, про собственных помощников, про полицейских, про генералов, про технологичные костюмы? — Давай, — соглашается он. — Только после Дня Рождения. — Конечно. Тогда отметим поскорее, — Август уже удобно устроился с ним на одной подушке. Жар волнами то наплывает, то утекает. Боль тоже то становится привычной, то вспыхивает где-то в одном месте, крутит. Все равно охота дремать, и он может. Он может подремать, да. Боль еще терпима. Главное — не уснуть. Лишь бы не нож в груди. Однако, снова прикрыв глаза, он открывает их в разное время. Постоянно лишь одно — он теперь точно в пространстве. Ноющее тело лежит на кровати, боль — его точка опоры, точка, от которой он отталкивается, его собственная толкающая точка. Вот, моргнув, Дима видит за шторой рассвет. Это его разбудила мигрень. Кажется, будто уснуть снова не выйдет. Август тепло дышит рядом — тоже уснул, гула позвоночника почти не слышно. Затем Дубин открывает глаза, когда уже становится совсем светло. Его будит не только пекущая боль в груди. Хольта рядом нет, но есть запах. Такой приятный запах. Пахнет не домом, не лекарствами, и совсем не кровью. Пахнет не утром, не лесом — совсем не сырым городом. Повернув голову к источнику запаха, Дима видит на тумбочке один свежий букет. Цветы белые, разные. Через пару секунд он различает ромашки, затем полураспустившиеся пионы, такие приятно светлые… И запах то возвращает его в лето беззаботной юности, где жарко и пахнет бабушкиной квартирой и маминой дачей, то в начало осени в детство, где он идет в школу с букетами учителям. Пахнет доброй светлой жизнью, пахнет покоем и уверенностью. Август не даст ему сомневаться.